Под раскаты грома

Хогвартс. Он всё такой же. Могучий. Величественный. Зализавший свои раны, затянувший трещины на башнях новыми плетениями магии, и теперь дышащий глубоко и прерывисто, как огромное спящее животное, которое наконец-то начало забывать о боли, чтобы просто жить. Чтобы снова начать новую жизнь после войны. Всё тот же Большой Зал с парящими под самым темным сводом горящими свечами, чей огонек дрожит на позолоте и геральдике, на отполированных до блеска длинных столах, уставленных знакомым изобилием, таким сладким и таким пресным, что аж горчит во рту. Всё те же учителя, бормочущие за своим столом о новых переменах, об учебе, о будущем, что они старательно выстраивают из наших юных, еще не окрепших костей и не до конца затянувшихся шрамов. Новые и старые ученики, лица одних — чистый лист, ждущий впечатлений, лица других — пергамент, испещренный письменами ужаса, который они теперь прячут под улыбками, под смехом, под жадным поглощением знаний, как будто они могут заполнить ту пустоту, что зияет внутри. Всё тот же гул — низкий, плотный, сытый. Цокот тарелок и вилок, звон бокалов, смех первокурсников, эхо шагов в коридорах, запах воска, камня и старого дерева. Ничего. Будто бы. Не изменилось. Совсем. Кроме неё. Она сидит там, за гриффиндорским столом, откуда доносится самый громкий смех, самый яростный спор, самый живой шум. Сидит, окруженная ими, как крепость окружена своими верными стенами. И улыбается. И кивает. И говорит что-то умное, наверное, жестом отводя прядь этих вечно непослушных волос. Всё как всегда. Всё так, как должно быть. Только это — ложь. Хрустальная, тонкая, звенящая на разрыв. Потому что я вижу пустоту в её глазах, когда она думает, что на неё не смотрят. Вижу, как её взгляд становится остекленевшим, устремленным куда-то внутрь себя, в такие глубины, куда не долетает ни смех Уизли, ни голос Поттера. Она здесь, но её — нет. Она растворилась в этом гуле, стала его частью. Идеальной. Правильной. Мёртвой. И только когда над горами прокатывается первый, глухой, предгрозовой стон, едва слышный сквозь толщу стен и праздный гомон… что-то щелкает. Словно внутри неё поворачивается ключ в скважине заржавевшего замка. Она не вздрагивает. Не обрывает фразу на полуслове. Она просто… замирает. На долю секунды. Её взгляд, только что прозрачный и рассеянный, вдруг становится острым, сфокусированным — не на чем-то в этом зале, а на чем-то далеком, зовущем. И судя по новым, далеким раскатам грома, который эхом отдается в этих каменных стенах — она сделает это. Снова. И она делает. Отодвигает тарелку, говорит что-то соседке с легкой, ничего не значащей улыбкой, встает. Её легкое платье падает прямыми складками — темное пятно на рыже-золотом фоне ее стола. И растворяется. Движется к выходу плавно, неспешно, как будто направляется в библиотеку или к озеру подышать воздухом. Но я знаю. Я видел это уже девять раз. В первые три — списал на случайность. В четвертый, шестой — на странную причуду. В седьмой — понял закономерность, тихую, безумную музыку, под которую танцует только она одна. Гермиона Грейнджер уходит в грозу. И сегодня, когда гром гремит уже ближе, раскатываясь по небу, как тяжкая поступь гиганта, и первые капли дождя зашлепывают по высоким витражам, я откладываю свой нож. Не спеша, будто мне просто наскучил пир, я выхожу из-за стола Слизерина. Мои ноги несутся за ней сами, будто я не Малфой, а всего лишь щепка в том могучем, темном потоке, что течет в ее жилах. Я следую за этим беззвучным зовом, за этим грохотом, который еще не грянул с небес, но уже бьется в ее крови — и, кажется, начинает отдаваться и в моей. Мое сердце бьется ровно. Мысли кристально чисты. Любопытство? Нет, уже нечто большее. Это тяга. Магнетизм. Необходимость разгадать эту загадку, эту аномалию в идеальном, зализавшем раны мире. Я следую за ней. Как одержимый, как лунатик на тонкой нити притяжения, что тянет не от ума, а от самой глубины, где спят забытые инстинкты — выжить, узнать, коснуться. Это не просто интерес. Это голод. Тот, что точит внутренности холодным резцом, заставляет кровь гулять по жилам странным, тревожным маршем. Она — загадка, написанная молниями на черном небе, и я должен прочесть ответ, даже если он меня испепелит. Пара пролетов — и мир сужается до полоски ее платья, мелькающего впереди. До звука её ровных и быстрых шагов, заглушаемых раскатами, которые гремят теперь очень близко, почти над головами, сотрясая витражи в свинцовых переплетах. Каждое окно — на миг ослепительная вспышка, и в её синем свете её профиль кажется высеченным из живого электричества. Невероятно красивая. Нечеловечески. Это не та красота, что радует глаз — это та, что останавливает дыхание, как вид пропасти. Она гипнотизирует. Манит к краю. Она прекрасна, как обнаженный нерв, как линия разлома, как сам разряд, готовый спалить всё дотла. В этом есть что-то запретное, святотатственное — желать того, что может тебя уничтожить. И я желаю. Она — путеводная нить, а я — потерянный в лабиринте, готовый намотать её на себя до конца. Не думаю о последствиях, о том, что меня могут увидеть, о правилах, о войне, о фамилиях, что лежат между нами. Есть только этот коридор, этот вздыбленный воздух, пахнущий озоном и старым камнем, и её фигура, скользящая впереди, как призрак, знающий дорогу в иное измерение. Её бледные и живые пальцы скользят по швам между древними камнями, будто она читает слепую карту, начертанную не чернилами, а временем и болью этого замка. А я читаю её. Мои глаза — это уголь, которым я веду по контуру её плеча, изгибу шеи, взметнувшимся от воздуха прядям волос. По тонким запястьям, которые так легко за кольцевать собственными руками. Она оставляет на камне невидимый след влаги и внимания, а я оставляю в воздухе след своего голодного, неотрывного взгляда. Пара пролетов, где воет ветер. Пара поворотов, где тени сгущаются и цеплялись за нас, будто пытаясь удержать. По пустеющим коридорам, где уже пахнет озоном и сыростью. Вверх по лестницам, что сами поворачиваются под ногами. И когда она сворачивает — не колеблясь, без оглядки, пункт её назначения становится очевидным раньше, чем я вижу дубовую дверь с волчками звезд. Воздух меняется — становится разреженным, острым, пахнущим свободой. Здесь нет пыли библиотек, здесь есть только вертикаль и небо. Астрономическая башня. Единственное место, где можно быть выше облаков. Алтарь её странного, отчаянного богослужения. Мои ступни находят ступени беззвучно, я — тень её тени. Ветер здесь уже не воет — он ревет, захлебывается, бьется о стены. Камень башни стонет под напором. С каждым витком вверх свет молний становится ярче, ближе, интервалы между вспышкой и ударом стираются, пока гром не начинает греметь почти одновременно, обрушиваясь на черепицу тяжелым, всесокрушающим гулом. Для неё это — стартовая площадка. Трамплин в самое сердце бури. Она толкает тяжелую дверь, и навстречу ей вырывается не просто ветер, а само дыхание хаоса — влажное, соленое, грохочущее. Она не оборачивается. Она шагает в этот рев, и её силуэт растворяется в сверкающем мраке. А я стою на пороге, и каменный косяк леденит ладонь. Шаг за ней — это шаг из старой жизни, из жизни по правилам, из жизни в тени. Шаг навстречу… ей. И той части меня, что отзывается на её безумие низким, понимающим гулом. Я делаю шаг. Вхожу следом, вгрызаясь в темноту, втягиваю в лёгкие ледяной сквозняк, и — замираю. Потому что… Её нет. Пустота гудит в ушах громче, чем нарастающий за окном рокот. Одинокое пространство, винтовая лестница, уходящая в чёрный зев потолка, и ни души. Осматриваюсь лихорадочно, бешено — каждую нишу, каждый угол. Острая и кислая паника подкатывает к горлу. Я потерял её. Она растворилась. Испарилась. Словно её и не было — лишь призрачное эхо шагов да холодок на моей коже от её незримого присутствия. Моё наваждение. Словно я выслеживал лишь порождение собственного безумия, мираж, рожденный тоской по чему-то настоящему. Потерял нить в этом лабиринте собственного помешательства. И в этот миг, когда отчаяние уже готово схватить ледяными пальцами… Гром. Не раскат, а удар, будто небо раскололи пополам. Башня содрогается до основания. И в следующей за ним вспышке, ослепительной, сиреневой, выжигающей сетчатку, я вижу… Тень. Чёрный, чёткий двумерный силуэт, отброшенный на каменные плиты пола невидимым источником света сверху. Но это не стоящая фигура. Это асимметрия, движение, прерванное светом. Она не здесь. Она — выше. Ползёт. По крыше. Моё сердце падает куда-то в бездонную яму под ребрами, оставляя за собой ледяную пустоту. Не думая, я рвусь вверх по лестнице, нащупывая ногой каждую ступень, пока не упираюсь в потолок — в тяжёлый, пропитанный дождём деревянный люк. Он приоткрыт. Щель впускает внутрь мокрый вой ветра и вкус свободы, пахнущей смертью. Я толкаю его, и он откидывается с глухим стуком, заглушённым воем стихии. Холодный, мокрый ветер бьет в лицо, заливает глаза. Я цепляюсь за скобу, высовываюсь наружу — и мир переворачивается. Косо уходящая в темноту линия черепицы. Свинцовые тучи, плывущие так низко, что, кажется, можно дотянуться и испачкать пальцы в их сырой вате. И она. Лежит. На самом гребне ската, у самого края, где черепица обрывается в пустоту. Босиком. Платье облепило её, вырисовывая хрупкий, несгибаемый каркас тела. Руки лежат ладонями вверх, будто ловит не дождь, а сами падающие звезды. Волосы, тёмные от воды, живым, разъярённым ореолом бьются вокруг лица, прилипают к губам. Грудь сильно, часто вздымается, и я вижу, как при каждом ударе грома всё её существо сжимается в тугую пружину, чтобы в миг молнии — распрямиться, вобрать в себя этот свет, этот грохот, эту чистую, нефильтрованную мощь. Она не на краю — она уже за ним. Чтобы понять, каково это — чувствовать кожей ярость богов. Нависает над пустотой, над этим зияющим горлом ночи, которое глотает капли и выдает обратно лишь эхо грома. Я хочу крикнуть. Хочу выдохнуть её имя, вложив в него весь этот хаос: «Грейнджер! Какого черта?!». Но звук застревает где-то под ребрами, сплющенный ужасом. Один неверный порыв ветра, одно резкое движение… Я боюсь не за себя. Я боюсь, что мой голос станет тем толчком, что нарушит хрупкое равновесие между её безрассудством и гравитацией. И вот, среди этого ада, через всю немыслимую бредовость происходящего, сквозь леденящий страх и дикое, неподдельное восхищение, во мне что-то щелкает. Она... на месте. В единственной точке во вселенной, где ей сейчас позволено быть. Это безумие. Это чистое, беспримесное безумие. И оно манит сильнее любого зелья. Сквозь ледяной ужас, сквозь грохот грома, прорастает что-то другое. Жажда. Жажда понять, что она там видит. Жажда оказаться там же, где и она, даже если это — на краю. Я смыкаю глаза, отрезая на миг этот сюрреалистичный вид. Втягиваю носом воздух, пахнущий грозой, мокрым камнем и… её решимостью. Её свободой. И я решаюсь. Отрываюсь от дверного косяка, к которому прилип, как моль к стеклу, и делаю первый шаг. Потом второй. Подошвы скользят по мокрой поверхности, но я уже не борюсь с этим. Я принимаю правила её игры. Я иду к ней. По этой покатой крыше, на краю света, туда, где она лежит, смотря в самую пасть небу. Я иду к ней, потому что это единственное место во всем этом фальшивом, «восстановленном» мире, где есть хоть капля правды. И эта правда лежит на краю, с открытым лицом, и ждет, когда молния решит коснуться её. А я… я просто хочу быть рядом, когда это произойдет. Я не спасаю её. Я… присоединяюсь. Опускаюсь рядом. Скользко. Холод проникает сквозь рубашку мгновенно. Позвоночник протестует против неровной поверхности, разум вопит о смерти, но я просто... опускаю голову. Затылок касается мокрой глины и мир переворачивается. Теперь над тобой не небо, а бездна. Ты не лежишь на крыше — ты висишь над пропастью, приклеенный жалким комочком к склону этого гигантского, спящего зверя. Высь над нами в свинцовых волновых тучах, бьются судорожные вспышки, а капли дождя летят не сверху вниз, а будто со всех сторон сразу. Сердце замирает, потом начинает колотиться с новой, дикой и животной силой. Страх. Чистый, первобытный страх, которого я не чувствовал... С тех пор. Его вкус на языке — медный, острый. И он... сладкий. Это жутко. И невероятно. И в этот миг, заглушая рев бури, звучит её голос. Нежный. Спокойный. Без единой дрожи. — Когда ты в последний раз боялся после войны? Вопрос висит в воздухе, смешиваясь с паром от нашего дыхания. И я лежу, смотря в лицо хаосу, и понимаю, что не знаю ответа. Я не боялся. Я онемел. Страх — это чувство, живое и острое. А я был пустотой, ходячим саркофагом, в котором тихо звенели осколки того, кем я был. Я боялся до войны. Во время. Но после? После осталась лишь глухая, всепоглощающая усталость, в которой не было места даже панике. Я поворачиваю голову. Она смотрит в небо, и свет молнии пробегает по её мокрым ресницам, губам, и мне кажется, что это она сама источает это сияние. Она медленно переводит на меня взгляд. В её глазах нет насмешки. Нет триумфа. Только понимание. Глубокое, бездонное, как это небо над нами. — После всего, — начинает она, глядя в мои глаза, пока небо разрывается на части, — страх стал... роскошью. Или банальностью. Всё пугающее кажется таким мелким. Даже смерть. Осталась только... пустота. Тишина. Ещё одна молния, ближе, пронзает небо фиолетовым шрамом. — А это — нет, — она закрывает глаза, подставив лицо стекающим с неба потокам. — Это всё ещё больше меня. Сильнее. Только тут, когда кажется, что сейчас умрешь… я наконец снова чувствую, что жива. И в ослепительной, синей вспышке молнии, на мгновение обращающей мир в негатив, я вижу только её голод. Абсолютный, первобытный, животный голод — чувствовать. Жить. Гореть. И я понимаю, что ошибался. Хогвартс не изменился. Изменились мы. А она… она ушла дальше всех. И теперь единственное, что может вернуть её к жизни, к ощущению плоти и крови, — это стоять на краю гибели, лицом к лицу с разгневанным небом. Она снова смотрит наверх, по её щеке стекает струйка — дождь это или что-то иное, я не решаюсь гадать. И я, промокший до костей, прижавшийся к холодной черепицы крыши Хогвартса, смотрю на неё и впервые за долгие-долгие месяцы не чувствую тяжести. Только ветер. Только свободу её безумия. И тихую, неприличную зависть к тому, как красиво она горит в ожидании удара. Удар. Прямо над нами. Мир раскалывается пополам белым светом, звуком, который не слышишь ушами, а чувствуешь внутренностями, каждой косточкой. Мы вздрагиваем одновременно — от чистой физиологии, и в этой синхронности наши руки, лежащие ладонями вверх, встречаются. Её пальцы — ледяные. Мои, наверное, тоже. Они не ищут друг друга — они сцепляются, судорожно, почти больно. Вцепляются в единственную точку реальности, которая не рушится. Спазм, рефлекс двух тел, пытающихся не разлететься на куски под этим катаклизмом. А над нами уже ползут, пульсируя, фиолетовые вены. Живая кровеносная система сосудов. Буря. Безумие, вытравленное на изнанке неба. Они расползаются, ветвятся, множатся, пронизывая черноту живой, болезненной паутиной. Ползут так же, как по нашим сцепленным рукам расползается волна мурашек — острых, жгучих, электрических. Это физика. Это жутко. Это прекрасно. До тошноты, до ледяного кома в желудке страшно. Это выворачивает душу наизнанку. Горький и сладкий адреналин вливается в кровь единым током, перетекает от её запястья к моему, создавая замкнутый контур. Мы — проводники. Мы — единая цепь, по которой проходит этот разряд дикого, первобытного ужаса и… восторга. Он поднимается из самого низа живота, горький и пьянящий, смешиваясь со страхом, и рождает нечто третье. Нечто, отчего перехватывает дыхание не от недостатка воздуха, а от его избытка, от чистоты, которой режет, как лезвие. Внутри все сжимается. Сердце на миг останавливается, замирает в ледяной пустоте, а затем выстреливает бешеным, неистовым ритмом, который я чувствую и в своем горле, и в её пульсе под пальцами. Хочется закрыть глаза — зажмуриться, отвернуться от этого лика ярости. Спастись. Испугаться по-настоящему, как должно, как положено разумному существу на краю крыши в эпицентре грозы. Но мы не можем. Это рай, потому что ты чувствуешь каждую клетку. Это ад, потому что ты помнишь, как это — гореть. Мы заворожены. Заворожены этим хаосом, который не снаружи. Он в нас. Дыхание сбивается, учащается, и я ловлю себя на том, что дышу в такт ей. В такт буре. В ушах — симфония апокалипсиса. Вой, скрежет, рокот, свист. Но под ним, сквозь него, я слышу иное: наш общий, сдавленный вдох. Скрип моих зубов. Шелест её платья по черепице. И чувствую, как её большой палец, ледяной, проводит едва заметную линию по моему суставу. Нежность на краю гибели. Рай и ад, сваленные в одну точку. Необузданная, леденящая душу эйфория. Потому что я жив. Потому что она жива. Потому что наши сердца бьются в унисон с этим хаосом, и в этом безумии есть странная, искривленная логика. После всего, что мы видели, — только это и имеет смысл. Только эта первозданная, не подконтрольная никому сила может стереть память о других, меньших ужасах. И вот тогда, в промежутке между громом и следующим, нарастающим рокотом, я делаю это. Разжимаю пальцы — не отпускаю, — а переплетаю их иначе, глубже, так, чтобы ладони соприкоснулись полностью, кожей к коже, линия к линии. Чтобы этот безумный ток, эта эйфория страха, циркулировала между нами без помех. Чтобы она знала. И сквозь этот грохот, когда вены-молнии гаснут, оставляя в глазах фиолетовые пятна, я снова слышу её. Ближе. Тише. Её голос теперь звучит прямо у моего уха, смешиваясь с шумом дождя. — Ты останешься? Вопрос не о крыше. Не об этой ночи. Он о буре. О безумии. О том, чтобы смотреть в лицо хаосу, не отводя глаз. О том, чтобы не отпускать эту руку, когда мир снова попытается разлучить нас коридорами, домами, прошлым. Над нами грохочет длинный, бесконечный гром. Вены света гаснут, оставляя яркие пятна на сетчатке. Я поворачиваю голову, рискуя оторвать взгляд от небесной катавасии. Мокрый, забывший, кто я есть, и знающий только одно: я нашел самую опасную и самую живую вещь в этом замке. И отпустить её я уже не смогу. Закрываю глаза. Искры под веками. Грохот над головой. Её рука в моей руке. Холод камня и тепло собственного стыда, смешивающиеся где-то в груди. И тихо, почти так же неслышно, отвечаю в новый раскат грома, чтобы он унес это слово вместе с эхом. — Навечно.