Энтоптический феномен

      Дело не в том, что Карлос его прячет.       Это не так, он это понимает. И он знает, что все вокруг тоже понимают. Карлос нисколько не стыдится. Выражаясь научно, стыдиться для него в этой ситуации невозможно почти физически. Более того, он невероятно горд. Он в настоящем восторге. Он хочет сделать прямо противоположное тому, чтобы его прятать. Он хочет подняться на сцену в мэрии, где когда-то давно собрал первую пресс-конференцию, хочет поднять его над головой и кричать в пустоту, раскинувшуюся над городом, как он гордится. Он хочет стоять с ним в руках, окружённый ореолом пустынного солнца, и кричать, молить за него мерцающие огни, Светящееся Облако и сверкающий свет на песке, отраженный в глазах каждого жителя Найт-Вейла. Но сам Карлос, всё же, не из Найт-Вейла. Карлосу известно, что такое страх.       Не то чтобы жители Найт-Вейла не могли бояться. Технически, они, безусловно, могут: Карлос собственноручно собрал данные. Он измерил уровень кортизола, диаметр зрачков, частоту сердечных сокращений и еще полдюжины физиологических показателей, нарисовал диаграммы, записал числа в аккуратные столбцы и даже создал таблицу в Microsoft Excel. Словом, провёл научные исследования. А Сесил, в свою очередь, — философские.

***

– Это потому, что ты его любишь, — Сесил поглаживает Карлоса, согнувшегося над кухонной раковиной, между лопатками. Вода течёт, прохладная и чистая, но Карлос чувствует себя горячим, липким и осквернённым, словно он с ног до головы покрыт смолой или свернувшейся кровью. – Конечно, ты не хочешь подвергать его опасности, упоминая на радио. – Я… — начинает Карлос, а затем снова склоняется над раковиной. Его тошнит. Он давится отвратительным существом, раздирающим его горло тысячами мелких ножек – чувством вины. Сесил убирает волосы с его лица в пучок на затылке и крепко сжимает. Карлос позволяет себе рухнуть вперёд, так, что его лоб прижимается к холодному металлу раковины. Он позволяет себе задрожать. Позволяет зарыдать, потому что плач — типичная физиологическая реакция, а не потому, что он считает себя жертвой. Он знает, что никогда бы не причинил ему зла. – Дорогой, — говорит Сесил, наверное, в двенадцатый раз за последние двенадцать минут, — Прошу, послушай меня. Это правильное решение.       Карлос будто в тумане. Перед окном напротив раковины, прямо над его головой, на цепочке висит кристалл, ловит свет и отбрасывает яркие блики ему в глаза. Он чувствует себя отстранённо, как будто снова защищает диссертацию: проектор выжигает белёсые пятна в центре, у зрачка, а тревога растягивает черный туман по краям радужки. Деревянная вставка на кафедре под его побелевшими от напряжения пальцами трещит как молния, пока его собственный голос говорит что-то о диаграммах рассеяния и пронумерованных циферблатах. Кто-то из комиссии зовет его по имени, но Карлос не может ответить, потому что в его конечностях, ушах и трахее что-то гудит, и голос зовёт, но Карлос не может понять, кому тот принадлежит, поглощённый бесконечным пятнами на переутомленных фоторецепторах. А его всё зовут, и зовут, и... – Карлос, — повторяет Сесил, опираясь всем весом на его спину. — Дыши, милый, не забывай дышать. Давление помогает. Всегда помогает. Это противоречит здравому смыслу, но в науке много нелогичного. Его рёбрам должно быть сложнее расширяться, когда на его спине лежит взрослый мужчина, но Карлосу никогда не дышалось легче, чем в такие моменты. Поэтому он дышит, перывисто и сдавленно, но Сесил тихо считает в его правое ухо, прижимается грудью к спине и откидывает волосы с лица. – Ты любишь его, — говорит он спустя минуту, продолжая с того места, где они остановились, выпрямляясь и снова поглаживая Карлоса по позвоночнику. Карлос опирается на руки, отталкивается от раковины и прижимается к Сесилу. Его грудь вибрирует от каждого произнесенного слова. – Любишь, и потому готов на всё, чтобы его защитить. – Думаешь? — хрипло спрашивает Карлос. — По-твоему это – любовь? Больше напоминает выброс адреналина и кортизола, а не дофамина и окситоцина. Сесил успокаивает его, нежно целуя в макушку. Карлос чувствует, как испаряется пот, как утихает пульсирующая боль в висках. Сесил тихонько мурлычет, покачивая его в объятиях, будто нарушение тишины заставит Карлоса снова согнуться над раковиной, будто слова мгновенно разобьют его вдребезги. Карлос наблюдает за лениво вращающейся у окна стекляшкой. – Не думаю, что страх и любовь несовместимы, — наконец отвечает Сесил. Его голос такой же мягкий, как и рука, скользящая в руку Карлоса, — мне кажется, любовь — это предтеча страха. Когда нечего любить, бояться тоже нечего. Нас пугает не потеря, не зияющая пустота. Мы боимся, потому что когда-то это пустое пространство было чем-то, чего мы жаждали и к чему стремились. Само по себе ничто не страшно, страшно то, что мы заботились о чём-то, что было на его месте. Сесил утешает его, и белые пятна, похожие на звёзды, в поле зрения Карлоса постепенно тускнеют. Сесил проводит пальцем по краю сморщенного шрама, растянувшегося на четвёртом позвонке его шеи, где кожа срослась от жара попавшего в неё снаряда. Нейроны Карлоса содрогаются и разрываются.              Спуск. Открытие. Боль. Укол. Взрыв.       Ожог. Падение. Кровь. Перья. Бинты.       Решение. Капот машины.Огни.       Метро. Квартиры. Зубы. Двери.                   Отсутствие дверей. Песок. Много песка.       Много-много всего прочего.       Испытывал бы Карлос страх, если бы тогда в его жизни не было Сесила? – В Найт-Вейле столько всего, чего можно бояться, — шепчет Сесил, а Карлос протягивает руку, чтобы коснуться его лица. — Но только потому, что ещё больше здесь того, что можно полюбить.

***

И это правда. В Найт-Вейле действительно многого стоит бояться.       Карлос это понимает. И он знает, что все вокруг тоже понимают. Тем не менее, ему потребовалось много времени, чтобы понять, что в Найт-Вейле не принято показывать страх. Еще больше – чтобы осознать, почему. И почти три полных года, если быть точным, чтобы признать, что ему, вероятно, следует поступать так же.              Дело в том, что страх — это красная мишень, капля крови, стекающая на ковёр. Уборщики улиц могут его учуять, так же как библиотекари или Светящееся Облако. Карлос знает, что и Сесил может (по мере развития их отношений он сначала игнорировал это знание, затем решительно отрицал, но в конце концов принял и похоронил глубоко в своей груди, рядом с сердцем). Однако мишень не всегда нарисована на твоей собственной спине.       Эстебан сияет, как маленький маяк на вершине горы; очертания его улыбки запечатлеваются на сетчатке Карлоса, заставляя фоторецепторы отключиться. Каждый раз, отводя взгляд, он видит остаточное изображение его пальцев, прядки волос, пухлых щёчек, рук и ног. Крохотный силуэт, наложенный на город. Он сияет, и Карлос в равной степени счастлив и напуган.       Эстебан до ужаса заметен, и не только для него. Он — лучик света в темных переулках Найт-Вейла, отчего Карлосу слишком легко представить его под прицелом.

***

– И ты просто позволил им уйти? — Карлос не кричит, но громко говорит через всю кухню. Слишком громко. Эстебан давно сопит в своей кроватке. – А что мне ещё оставалось? — парирует Сесил на полтона ниже, развязывая шнурки. В его голосе нет ни злости, ни растерянности. Он звучит риторически. Или, быть может, безразлично? Шокированно? Карлос не всегда может определить, и это похоже за зуд. Он проникает под кожу и шепчет, что Карлос создан для данных и графиков, но не для живых людей, ни для кого из них, и уж точно не для него. Он знает, что их не стоит слушать, и не слушает, но некоторые разговоры всё ещё иногда похожи на попытку вырвать эти упрямые, извивающиеся мысли из его плоти щипцами. – Я не… — начинает Карлос и запускает пальцы в волосы. Мысли продолжают копошиться, зуд не прекращается. – Я не знаю! Точно не это! Это же Минк! Сесил в несколько шагов пересекает кухню и ждет. Молча стоит менее чем в тридцати сантиметрах от него, но не прикасается. Не протягивает руку, ничего не говорит, и Карлос чувствует, как болезненно сжимается его грудь от всепоглощающей любви к этому человеку. Они стоят так минуту, может быть, час, а может, и сутки. Часы разрезают тишину кухни размеренным тиканьем, но Карлос не считает секунды. Он с большим усилием заставляет себя открыть рот. – Руки, — наконец произносит он, резче, чем хотел. – Пожалуйста, — получается уже тише. Сесил улыбается и протягивает руки ладонями вверх. Карлос зависает над ними, осторожно проводит пальцем по ободку обручального кольца, и всё хорошо до тех пор, пока палец не соскальзывает с гладкого металла, и прикосновение кожи к коже не обжигает его, как оголённый провод. Он шипит и резко отдёргивается. – Прости, – бормочет он. Сесил отходит в сторону и, повернувшись, небрежно опирается на столешницу. – Всё в порядке, зайчик. Ты же знаешь, что извиняться тут не за что, — Он делает паузу, и затем продолжает. – Я знаю, что тебя расстроило, но ты не хочешь обсудить это подробнее? Карлос прислоняется к столешнице рядом с ним. Плечи обоих напряжены. Оба хотели бы, чтобы всё было проще. Оба смотрят на холодильник. Тот тихонько урчит, как это обычно бывает по четвергам. Карлос убеждает себя, что они не ссорятся, потому что это действительно не так, но всё равно чувствует себя ужасно. – Я просто… – Он замолкает, ещё несколько секунд пялясь на холодильник, который перестает урчать, и вместо этого из морозильной камеры начинает сочиться какая-то оранжевая слизь, чего, как правило, не происходит раньше субботы. – Я просто думаю, было бы интересно, в смысле, с научной точки зрения, заглянуть им в мысли. Посмотреть, знает ли они что-нибудь… новое. Чего не знаю я. – Думаю, это было бы интересно и с журналистской точки зрения тоже. Карлос стонет. Сесил поднимает бровь, и этот жест Карлос может считать даже в самый плохой день. Даже сегодня. "Что?" говорит он. "Что у тебя на уме?" – Дело не в тебе, — он дергает рукав лабораторного халата, чувствуя, как ткань неприятно натягивается в плечах. — Я так и не ответил, что именно меня беспокоит. Мне пока тяжело говорить то, что я хочу сказать. Сесил ждёт. Карлос молчит. – Я не хочу ссориться, — наконец выдавливает он из себя. Это всё ещё не главная мысль, и тем не менее, это правда. – Мы и не ссоримся, — заверяет его Сесил. — Ты расстроен из-за моего решения, и ты мне дорог, поэтому я недоволен тем, что стал причиной твоего состояния. Сейчас мы всё обсудим и... – Нам обоим станет лучше, да – отрезает, но не огрызается Карлос. – С научной точки зрения, я всё понимаю, — добавляет он, снова смягчая тон. – Но? — Сесил растягивает гласную долгим и мелодичным тоном. – Но с эмоциями всё чуть сложнее. Хотя, конечно, есть разные тесты. Помнишь, как я проверял стажера Эша, испытывали ли они страх? Это было невероятно интересно, я понятия не имею, как устроена их нервная система, чтобы давать такие разнообразные результаты! Но к эмоциям всё ещё нельзя применять логические рассуждения, потому что они – лишь отчасти наука. – Полагаю, в основном тебя мучает тревога? Или…? – Да, пожалуй, тревога – достаточно подходящее слово. Сесил постукивает пальцами. Карлос дергает себя за рукав. Холодильник вибрирует и издает серию щелкающих звуков, которые должны были бы волновать Карлоса, но не волнуют. Не сейчас. – Я боюсь, — наконец выпаливает Карлос, — боюсь того, Минк знает, потому что знание — очень могущественная сила. Могущественная и разрушительная. Ведь другие тоже могли бы узнать. Начать выискивать, охотиться. – О, зайчик, — выдыхает Сесил совершенно иначе, чем три недели назад, когда он выдыхал хлор в аквапарке Night Vale Aquatic Recreation and Megalodon Rehabilitation Complex. — Могу я тебе помочь?       Они уже обсуждали это: иногда Сесил говорит такими длинными предложениями, что уши Карлоса бросают попытки их расшифровать, и уходят на перекур. «Да ну нафиг», — ворчат они, сползая по его шее, а потом ему приходится вытаскивать их из-под дивана. Это изматывает. Иногда ему нужно, чтобы Сесил просто его выслушал. Иногда, но на этот раз всё иначе. – Прошу, — слабо произносит он и переключается на то, чтобы потянуть за другой рукав. – Нет лучшего способа уберечь секрет от Найт-Вейла, кроме как вывезти его отсюда, — начинает Сесил. — Ни один секрет, хранящийся в чьей-либо памяти, не может быть по-настоящему в безопасности под неумолимым, любознательным взором этого места. Мы никогда не моргаем, до зубов вооружены гипнозом, лучами транспозиции мозговых волн и чрезвычайно любопытными маленькими детьми, которые продолжают ежесекундно спрашивать «почему?», пока ты не сдашься и не скажешь им правду, потому что, если они спросят ещё раз, ты просто расплачешься. Карлос невольно фыркает. Они уже около месяца на стадии «почемучки». Когда он сказал Сесилу, что это будет длиться годы, тот выглядел мягко говоря потрясённым. Тогда Карлос напомнил ему, что Эстебан – сын учёного и журналиста. Любознательность — их семейная черта. – Думаю, уход Минк из Найт-Вейла к лучшему. Кроме того, — хоть это и не научный факт, – для тебя важно, чтобы никто об этом не узнал, так что я бы никогда тебя так не подвёл. – Знаю. И он действительно знает. Он боится, но страх не является противоположностью доверия так же, как и любви. Он доверяет Сесилу больше, чем кому или чему-либо другому. – Я считаю, что этот факт имеет под собой научные обоснования. Хотя и верно, что прошлые результаты не являются показателем будущих, я уверен, что есть существенные и убедительные доказательства того, что ты бы и правда меня не подвел. Сесил улыбается и посылает ему серию воздушных поцелуев. Карлос улыбается в ответ и делает вид, что ловит их и прижимает к щекам. Это приятно, есть тому научное обоснование или нет. Это помогает обрести опору. Последние остатки напряжения в плечах Сесила спадают и он усмехается. – Хотя мне было очень приятно наконец кому-то рассказать. Карлос невольно смеётся. – Знаю. Я люблю тебя. – И я тебя.       

***

      И рассказывать на самом деле приятно.       Карлос это понимает. И он знает, что Сесил тоже понимает. Потому что они уже это делали. Карлос звонил своей бабушке, родителям, сестре, другой сестре, брату, двоюродным братьям и сестрам, тетям и дядям, и к тому времени, как у него закончились родственники, Сесил уже валялся на диване без сил, и жаловался на то, как весь этот разговор нагрузил его голосовые связки. Позже Карлос заварил им обоим чай с корицей и пилонсильо.       Они организовывают семейный ужин, и пока Стив обнимает Сесила, Карлос наблюдает за горящими глазами Эбби и Дженис. Позже, во время прогулки в парке Мишн-Гроув, они встречают Дану, сидящую под деревом и старательно избегающую любых обязанностей, отдаленно напоминающих обязанности мэра, и рассказывают ей. Она хватает Сесила за обе руки и утягивает его в неуклюжее подобие джиги. Карлос рассказывает Эрике, той, что состоит из бесконечного числа вращающихся горящих петель и завитков, потому что Сесил хотел поговорить с Джози наедине. Сесил бросает белые гвоздики на выжженную землю, где был развеян прах, а затем кладет сверху георгины, потому что: "Джози бы возненавидела эту унылую монохромность".       Теперь они рассказывают даже незнакомцам, когда те видят Эстебана и задают вопросы (в конце концов, они с Сесилом довольно известны в Найт-Вейле). На другом конце города бетон тротуара выбелен пустынной жарой под его сандалиями, а по щекам Сесила расползлось с несколько десятков маленьких пятнышек меланина, словно поцелуи солнца. Часто на этих же щеках можно увидеть столько же поцелуев от сына. И с тех пор, как менее трёх лет назад они признали, что их спасли обстоятельства — но в первую очередь, всё же, ангелы, — люди иногда проявляют любопытство. Даже если они не ученые, не журналисты и не сыновья ученых и журналистов.       Они рассказывают об этом людям, и Карлос наблюдает, как загораются глаза, как солнечные зайчики играют в волосах Даны, как вспыхивает божественное свечение и как яркие лепестки гвоздик падают на серую землю. Он наблюдает, как свет Эстебана проникает в каждый уголок города и его жителей. Налюдает, как он разливается по улицам и проспектам, оседает в объятиях рук, изгибах локтей и глубинах сердец. Он наблюдает, как Эстебан смеется, когда Мишель и Морин, присев на корточки, пытаются убедить его, что ему на самом деле не нравится Шарлотта Даймонд. Он задается вопросом: больно ли им смотреть на него вблизи так же, как если бы они смотрели на солнце?       Остаётся лишь одно исключение. Они по прежнему не упоминают его на радио. Не рассказывают об этом Найт-Вейлу.

***

– Я не расстроен, Сесил, — говорит Карлос в пространство между ними. Он стоит в дверном проеме кухни, а Сесил тяжело опирается на столешницу в нескольких метрах от него. Он всё ещё одет в рабочую одежду: платиновое платье с открытыми плечами и колготки с принтом глаз, и Карлосу не нужно разбираться в деловом стиле радиоведущих, чтобы найти наряд очень привлекательным. – Но я же… — рычит Сесил, крепче стискивая дерево под пальцами, — Поверить не могу, что ляпнул такую глупость! Серьёзно, из всех расходов, мешающих нам посещать театр, мне нужно было упомянуть няню?! – Си...— начинает Карлос, но его тут же перебивают, Сесил отворачивается и продолжает, его тон превращается в ворчливое нытьё. – Я же профессионал! Я должен уметь тщательно отбирать слова, и произносить только их! О, глупый, глупый, безрассудный Сесил… – Уж прости, — перебивает Карлос, повышая голос, чтобы перекричать его, — но ты говоришь все эти ужасные вещи о моём муже, поэтому я настоятельно рекомендую тебе прекратить. Сесил бросает на Карлоса взгляд, который тот совершенно не может прочесть. Карлос в ответ поднимает бровь: "Что?" Сесил делает серию раздраженных жестов руками, которые сбивают Карлоса с толку окончательно, а затем прижимает обе руки к лицу, ладонями к векам, и хватается за волосы. На мгновение они оба напрягаются, и единственным звуком становится тишина, вызванная затаённым дыханием. Сесил запрокидывает голову назад, локти устремлены к потолку, а Карлос отстраняется от дверного проема. Тук-тук-тук, — раздается стук пульса в ушах Карлоса. Оба молчат. Затем, внезапно, словно последний треск перед обрушением ледника, Сесил издаёт раненый звук, и Карлос, едва осознав, что пошевелился, в момент сокращает расстояние между ними. Он зависает в нескольких сантиметрах от Сесила, глядя на обнажённую линию его шеи, на маленькую венку, пульсирующую в обратном нормальному ритме. – Можно тебя коснуться? — спрашивает Карлос, слегка взволнованно. Шёпот резко контрастирует с их ещё недавно повышенными голосами. Сесил напряженно кивает. На таком близком расстоянии Карлос видит, как он дрожит, видит напряжение в его конечностях, как он сжимает растрёпанные, собранные в хвост волосы. Он поднимает руку, прижимает ладони к плечам Сесила и проводит ими по его груди, ключицам и ниже, пока не останавливается на рёбрах над животом. Сесил делает глубокий вдох, и Карлос прижимается к нему, чувствуя, как его тело наполняется этим вдохом. Сесил издаёт еще один звук, чуть слабее, и падает на него, отрывая руки от лица и вслепую хватаясь за плечи Карлоса. – О, милый, — успокаивает Карлос, почти ничего не говоря, — мой бедный Сесил... Сесил лишь сильнее сжимает пальцы. Несколько минут они стоят неподвижно в объятиях друг-друга, прислушиваясь к жужжанию кухонных ламп. В конце концов Сесил вздыхает и опускается ниже, упираясь лбом в плечо Карлоса. Карлос в ответ тихонько мурлычет, а затем продолжает с того места, где они остановились. – Поправь меня, если я ошибаюсь, дорогой, потому что сам себя ты явно знаешь лучше, — Карлос проводит руками по бицепсам Сесила, чувствуя, как шелковистая ткань платья собирается складками под его ладонями, — Но… ты действительно расстроен? Или боишься расстроить меня? Ты защищаешься, потому что мой гнев будет меньше ранить, если ты сначала накажешь себя сам? Сесил нерешительно бормочет и прислоняется к Карлосу, обессиленный от охвативших его эмоций. Карлос обхватывает его за плечи и осторожно поворачивает, так, чтобы Сесил опирался на стол, а затем снова прижимается к нему всем телом, заключая в объятия. – Это… — Карлос с трудом подбирает слова и сильнее сжимает руки на спине Сесила. — Это из-за того, что ты сказал раньше? Из-за случая с Минк? – Я, наверное... Боюсь тебя подвести? Технически, это вопрос, но он даёт Карлосу все ответы, которые тот хотел услышать, и даже больше. Голос Сесила тихий, испуганный и пристыженный, и Карлос никогда не хотел — и никогда не захочет — быть причиной того, что Сесил звучит как дешевая, хрипловатая имитация самого себя. – О, дорогой, нет, — выдыхает Карлос, — Ты бы ни за что меня не подвёл. Особенно в подобной ситуации. Все иногда ошибаются, это человеческий фактор. Не надо... Не наказывай себя за то, что ты человек. – Это было наше решение. Очень трудное, но мы приняли его. Вместе. – Да, ты прав. Но… Могу я тебе кое-что объяснить? Или ты слишком устал? Можем пойти спать. – Мм-ммм, — Сесил качает головой, прижимаясь к его плечу. – Хорошо, — Карлос прикрывает веки и делает глубокий вдох. – Я совершенно серьёзен, Сесил, ошибки неизбежны. Я держал это в голове во время каждого эксперимента, который когда-либо проводил. Это часть научного процесса! Когда результаты не соответствуют гипотезе, ты изменяешь условия эксперимента, а потом пробуешь снова. Это то же самое. Я… я могу попытаться объяснить это словами, которые использовал ты. Думаю, так будет понятнее. Он делает паузу, продолжая поглаживать руки Сесила, и тот слышит, как в его голосе появляется улыбка. – Уверен, ты помнишь нашу первую встречу. Ты постоянно называл меня идеальным, и до сих пор так делаешь: "Мой идеально-неидеальный Карлос". Ты называл меня идеальным, когда я забывал о наших свиданиях из-за работы, когда тебе приходилось вытаскивать меня из той квартиры. Ты называешь меня идеальным, когда я слишком громко жую, когда забываю поесть или сплю по тридцать часов кряду, или когда плачу на кухне. Несмотря на все мои несовершенства, Сесил, ты все еще считаешь меня идеальным, потому что я человек, а все эти недостатки – часть человеческого существа. Карлос осторожно надавливает на плечи Сесила, немного отстраняясь, чтобы тот поднял голову, и проводит рукой по его щеке, обведя большим пальцем скулу. – И тебя, Сесил, это тоже касается. Да, ты совершил ошибку, но ты человек, совершенный в своём несовершенстве, и за это я люблю тебя. Я правда не расстроен. Сесил моргает, глядя на него сверху вниз. Его лицо всё ещё бледное, как мордочка совы, но он кивает, прижимается к руке Карлоса, лежащей у него на щеке, и переплетает их пальцы. – Я тоже тебя люблю, — и Карлос приподнимается на цыпочки, чтобы нежно поцеловать его, едва соприкоснувшись губами. — Я просто… Обеспокоен. Нет. Напуган. – Всё будет хорошо, — выдыхает Карлос и целует его ещё раз, — "Измени условия и попробуй снова", помнишь? Мы справимся, детка. Ты замечательный отец. – Карлос! — ворчит Сесил протяжным, высоким голосом, как это бывает, когда он растерян. – Это правда! С научной точки зрения... – Ладно, ладно! Хорошо, — Сесил усмехается и подносит их сплетённые руки к губам, чтобы поцеловать обручальное кольцо Карлоса. — Я замечательный отец, а ты — идеальный.

***

      Они действительно замечательные отцы. Карлос это понимает. И он знает, что Сесил тоже понимает. Смех Эстебана разносится по всему Найт-Вейлу, словно мерцающая полоска света под запертой дверью в тёмном коридоре, и Сесилу страшно. Карлосу тоже. Карлос знает, что такое страх. И он знает, что Сесил тоже знает. Но в конце концов, они боятся лишь потому, что любят.       И, ох, как же они любят!