Время желаний

Тэхен незыблемо уверен в том, что Чимин невероятный везунчик. Тэхен убежден в том, что и он тоже, потому что ему посчастливилось однажды с Паком познакомиться и от его удачи себе отхватить совершенно случайно лакомый кусочек. Сам Чимин считает все происходящее с лучшим другом невозможным, невероятным совпадением и не раз уже говорил Тэхену, что рано или поздно птица обломинго до него доберется и масштабный звездец принесет в клюве. Младший омега при этих словах всякий раз ехидно хихикает, обломинго который год подряд пакостит кому-то другому, а невероятное везение и халява фантастическая по-прежнему пребывают с Ким Тэхеном стараниями, точнее, воплями Пак Чимина. Опять же исключительно по версии самого Тэ. *** Чимину слово везунчик категорически не нравится, но, чего уж там, подходит: несколько лет назад он, восемнадцатилетний студент-первокурсник, выиграл в Национальной лотерее главный, бомбически-фантастический приз. Розыгрыш проводился в новогоднюю ночь в прямом эфире крупнейшего телевизионного канала KBS, пока Чимин в клубе отрывался с Тэхеном и его альфой Чонгуком. Потом омеги сутки в себя приходили, потом Пак засел за подготовку к экзаменам, справился на отлично и перед тем, как уехать на каникулы в родной Пусан, отправился в университетскую библиотеку, дабы вернуть несколько ненужных теперь учебников. А ведь омега и удачу свою мог тогда сдать тоже. Но она, к счастью, вцепилась в него мертвой хваткой, да еще и Тэхена позвала на помощь. Ким набрал друга в тот момент, когда Чимин протягивал библиотекарю стопочку книг. Установленный на максимальную громкость мобильник Пака разразился новомодным синглом, пожилой библиотекарь вздрогнул от неожиданности, Чимин за ним следом, и книги оказались на полу, а лотерейный билет, что меж страничек одной из них находился, – у ног Чимина. Омега же, через час квиток проверив, – на седьмом Небе от счастья, а через пару месяцев – в стенах собственной квартиры. Чимин случившееся с ним считал чудом. Тэхен на серьезных щах – закономерностью. И поскольку очевидна она была только Киму, Пак попросил объяснений. – Новый год у нас чем пахнет? – воодушевленно поинтересовался Тэ. – Елками. – И елками тоже, – друг поморщился досадливо, – но я не о них. – Волшебством. – Оригинальный какой, – Тэхен возвел очи горе. – Хотя не поспоришь, конечно. Тебе волшебно повезло. Ну а еще? – Снегом, морозом… – Издеваешься? Чимин посмотрел на Кима, который опасным алым налился, шипя негромко что-то в высшей степени нелестное об интеллекте лучшего друга, и выдал ожидаемый Тэхеном вариант: – Моим природным феромоном. – Наконец-то! И поскольку мандариновый аромат самый что ни на есть новогодний, фортуна тебя и выбрала. Чимин хмыкнул иронично: версия друга никакой критики не выдерживала, а потом предложил Тэхену дождаться мая и на собственном опыте убедиться в том, что удача отнюдь не на запах ориентируется, выбирая того, в чьи руки себя отдать. Май был месяцем цветения азалий. Нежно-сладкий аромат этих цветов являлся природным тэхеновым. Омега Ким ни в каких розыгрышах по весне не участвовал, но удача ему, в самом деле, улыбнулась невозможно широко и заключила в долгоиграющие, одним маем не ограничившиеся, объятья. И по невероятному стечению обстоятельств она и Чимина, видимо, обняла вместе с Тэхеном, потому что именно Пак третий год подряд приносил лучшему другу желаемое. Строго говоря, с ее стороны это было очень даже справедливо: ведь именно благодаря Тэ Чимин не сдал свой выигрышный билетик вместе с книгой. *** Ту лотерейку счастливую Чимин купил в банке. Без особого желания и безо всякой надежды хоть на какой-нибудь выигрыш. Омеге просто альфа, специалист по работе с клиентами, понравился. И показалось поначалу – не без взаимности, ибо молодой мужчина смотрел на Чимина с нескрываемым интересом и очевидной симпатией, улыбался ярко и феромонами своими горько-шоколадными постреливал. А оформив необходимый клиенту счет, поиграл бровями, мурлыкнул низко и поинтересовался сладчайше, не желает ли прелестный омега приобрести выигрышный лотерейный билет. Пак не желал, но и в полном неприкрытого восхищения взгляде, и в томном мурлыканье разглядел приятные для себя в амурном плане перспективы, купился и купил билетик, после чего альфа немедленно всякий интерес убрал из взора, вежливо-равнодушно пожелал омеге хорошего дня и, табличку с надписью "Обеденный перерыв" выставив на своем рабочем месте, немедленно удалился. А донельзя обескураженный таким неразвитием событий Чимин отправился в общагу, мысленно на все лады ругая и хитрожопого альфу, и простодушно-безмозглого себя. Утром следующего дня Чимин не преминул пожаловаться лучшему другу на то, какой у него облом приключился с симпатичным банковским работником. А Тэхен тут же объяснил невтыкающему Чимин-щи, что у специалистов по работе с клиентами есть обязательный месячный план реализации лотереек, за исполнение которого дают премию, а за провал – по шапке и мозгам. У Кима папа всю жизнь в банке работал, так что Тэ с такими нюансами был отлично знаком. Впрочем, уже через месяц Чимин убедился, что альфа в главном не соврал. И это главное стоило несостоявшегося романа, ибо билетик в самом деле оказался выигрышным. И восемнадцатилетний первокурсник Пак Чимин стал обладателем собственной двухкомнатной квартиры на предпоследнем, одиннадцатом этаже нового дома в новом столичном районе Ёуидо. Папа и отец, которые не один год откладывали сыну деньги на покупку квартиры в Пусане, потратили теперь часть из них на хороший ремонт и мебель. И Чимин, оглядывая с огромным удовольствием свое светлое, просторное, очень уютное омежье гнездо, урчал нежно, высоко, довольно. И думал о том, что когда-нибудь оно непременно станет еще и семейным гнездом. У омеги Пак Чимина были золотые мозги, радужные карьерные перспективы и вполне традиционные представления о счастье. Обыкновенном семейном счастье, как у папы и отца. Чтобы любящий и любимый альфа рядом, и детки, и уютный дом. С домом все решилось сказочно. С личной жизнью не решалось пока ничего, что, конечно, не слишком радовало, но и не особенно огорчало. Чимин просто сосредоточился на учебе и работе, не забывая при этом к Небу Омегаверсному обращаться регулярно с вежливыми, но очень настоятельными просьбами послать ему свыше умного, симпатичного, доброго альфу с легким веселым характером и серьезными взглядами на брак и семью. Но решение Небесной инстанции по этому вопросу не то задерживалось, не то было поставлено на длительную паузу. И это несмотря на то, что Чимин отнюдь не был затворником: на вечеринки, дискотеки, в ночные клубы наведывался исправно – повеселиться и, если повезет, встретить свою половинку. Но половинка, повинуясь воле Небес, очевидно, предпочитал иные виды развлечений или иные для них места. И Чимину оставалось только ждать пока Высшие силы перестанут жмотничать и пошлют ему любовь. *** Чимин по складу ума не математик, гуманитарий. В школе у него неизменно были высшие баллы по корейскому, английскому, японскому. Он легко, на лету, осваивал все языковые премудрости, читал много. Ходил в школу Юного журналиста при пусанском университете, а поступать планировал на журфак Сеульского национального. И так, чтобы не платить за учебу, но еще и стипендию получать. Ему поэтому, помимо всего прочего, аттестат нужен был с максимально высоким средним баллом. И учитель математики, который прекрасно знал о том, что Чимин с его дисциплинами не в самых простых отношениях, вывел, тем не менее, Паку высшие оценки. – Чимин, эти единицы – заслуга исключительно вашей попы, – бурчал при этом сухопарый седовласый господин Пан, пока омега глядел на него с изумлением. – Ну что вы так смотрите? Тоже мне гуманитарий! Я же в метафорическом смысле. Ставлю вам такие баллы, прежде всего, за ваше исключительное усердие. Вы свои единицы просто высидели. Столько заниматься дополнительно, корпеть над учебниками, разбираясь в том, что вам неинтересно и дается непросто, что не пригодится в дальнейшем для учебы – это достойно уважения и поощрения. Если и в университете вы будете столь же усердно заниматься, да еще тем, к чему душа лежит, ваши успехи, полагаю, будут очень значимы. Так оно на деле и получилось. Чимин поступил на журфак в Сеульский национальный университет. Справедливости ради, он был в числе последних среди тех, кто прошел на бесплатное отделение. Этот факт перфекциониста Пака расстроил, но и подстегнул доказать себе и сокурсникам, что последние очень скоро станут первыми. «Скоро» наступило к завершению первого курса. Чимин сдал на отлично сессию и отправился на практику в одну из крупнейших корейских газет «Чосон Ильбо». И это не чудо никакое, как бубнили недовольно некоторые его однокурсники, а закономерная отдача: омега пахал целый год добросовестно, на кафедре печатных СМИ зарекомендовал себя, в студенческой газете публиковался активно, а завкафедрой несколько его заметок своему другу, редактору отдела социальных проблем «Чосон Ильбо» показал. Факультет журналистики и так с этим изданием сотрудничал активно, лучшие студенты здесь практику проходили. Вот и Чимин по окончании первого курса отправился прямиком в означенный отдел и с тех пор в нем подрабатывал внештатно, но с вполне реальной перспективой по завершении университета закрепиться в качестве постоянного сотрудника. И вот омега на выпускной курс переходит. И с учебой у него все по-прежнему складывается отлично, и как внештатный сотрудник «Чосон ильбо» Чимин за несколько лет не один десяток интервью взял, а уж сколько статей написал. Сотни страниц, сотни тысяч знаков, десятки героев, их жизни и судьбы. Их любимые. Их семьи. И вот тут у самого Чимина пробел. Провал. И просто ни о чем ситуация. И ни одного романа к выпускному курсу! Печаль печальная и полная задница. И никакой, даже самый крутой, с мягким подогревом и десятком режимов работы вибратор для девственников, побывавший в собственной, не сравнится, видимо, с теплым, кровью налитым альфьим членом. Во всяком случае, Тэхен, экс-чиминов сосед по общежитию, однокурсник и единственный близкий друг, которому есть, с чем сравнивать, безжалостно-томно мурлычет, что не сравнится. Впрочем, и добавляет тут же, что член, конечно, хоть и исключительно важная штука, но не в нем одном дело. И Чимин с последним замечанием абсолютно согласен. Близости ведь предшествуют не менее приятные, важные и совершенно необходимые действия – объятья, невинные, нежные, а потом и чувственные, горячие, страстные прикосновения, поцелуи, ласки. И только потом высшая точка: принимать и отдавать, отдаваться. И высшая сладость, которая все тело наполняет постепенно жаром, а в паху отдается еще и тягуче-тяжелой, мучительно-приятной сладостью. Давит, давит, давит и наконец взрывается чистым, острым, ярким удовольствием и тогда уже все тело сотрясает, погружая в сладкий плен. И так приятно потом прижаться к телу своего альфы, на крепкую грудь положить голову и ощущать его мягкие теперь, ласковые прикосновения и поглаживания, и нежно касаться тоже, и урчать от радости, от удовольствия, от этой особой, не менее важной близости. И слышать в ответ низкое ласковое, густое мурчание. Тэхен очи возводит горе, когда рассказывает время от времени другу об очередной чудесной ночи, проведенной им со своим парнем. И Чимин возводит тоже, радуется за друга, а потом опускает, вздыхает, о своей одинокой судьбе печалится. Альфа Чон Чонгук, парень Тэхена, в курсе незавидной амурной ситуации Чимина, и не раз пытался устроить личное счастье симпатичного омеги, знакомя того со своими друзьями. Но у Небес относительно Чимина по-прежнему был свой, идущий вразрез с Гуковым план, в котором даже графа «семейное положение» не предусматривалась, не говоря уж о самом положении. Несуеверный Чимин начал в какой-то момент всерьез задумываться о том, что одиночество – его плата за бесплатную квартиру, уютное гнёздышко, которое, увы, никогда не станет семейным. Во время очередной течки, как всегда одинокой и как никогда болезненной, он позвонил Тэхену. – Какой же я везунчик, – не просто рыдая, но подвывая с горя, вопрошал Чимин, – если в главном не везет совершенно? Сколько мне еще на блокаторах сидеть?! Почему одним в течку и альфа, и нежность, и страсть, и член, а другим вообще никуя, – голосил всегда деликатный Чимин, нынче не выбиравший выражений. Везунчик Тэ как раз лежал в одних белых транках на черных атласных простынях в спальне их с Чонгуком квартиры в ожидании приятного вечера, где и нежность, и страсть, и член ему еще с обеда были альфой, вступающим в гон, жарким страстным шепотом гарантированы. Разум, эмоции и тело у Тэхена настроены были, соответственно, на другую совершенно волну. Впрочем, он, пусть сбито, торопливо и не слишком проникновенно, попытался уверить друга, что у того все непременно будет хорошо. А потом задумался ненадолго и выдал: – Чимина, а может, для себя покричишь? Вдруг поможет? Ну мне же помогает. Тем более, Новый год скоро, самое что ни на есть волшебное время. Пак даже плакать перестал, настолько идиотским показался ему совет: – Тэ, ты с елки рухнул? Ты чем там занимаешься вообще, что тебе подобные мысли в голову приходят? – Эм-м-м… Я? Статью пишу… И тут же в незначительном отдалении от мобильника послышался утробный низкий рык Чонгука: – Тигрище мой сладкий, твой боевой кролик дома, наконец, и готов отлюбить и залюбить тебя всеми возможными и невозможными способами. Тигрище Тэхен после этих слов высоко и тонко, совершенно по-кроличьи, пискнул, Чимин же всхлипнул, помолчал, а потом со вселенской тоской в голосе пожелал другу быстрее кончить… закончить со статьей к полному удовлетворению исполнителя и заказчика, и чтоб сам рабочий процесс тоже принес максимум удовольствия. После чего телефон перевел в режим полета, из прикроватной тумбочки достал навороченный вибратор, на ладонь положил, обхватил пухлыми пальчиками, задумался. Губки-бутончики надул и снова заревел отчаянно, повторяя раз за разом: – Не то. Не то. Не то-о-о… Швырнул, подвывая горестно, на пол приборчик, на кровать бросился и не заметил, как задремал. Проснулся, на часы глянул: до полуночи пару минут. В окно посмотрел, кажущийся апогеем глупости совет Тэ вспомнил, головой покачал отрицательно. Но тут же Чонгуково хрипло-возбужденное рычание в ушах прозвучало отчетливо, всякие там «тигрище мой сладкий», и про любовь вот тоже, и про все возможно-невозможные способы. – Да что я теряю, в конце концов?! Подошел к окну, на часы взглянул: пятнадцать секунд до полуночи. Распахнул створку, запуская остро-свежий прохладный ноябрьский воздух в теплую спальню, полные легкие его набирая, разрезая абсолютную тишину спящего спального района пронзительным, отчаянным криком: – Мой, мой альфа! Приди! Стоящий у подъезда в ожидании такси молодой мужчина вздрогнул от неожиданности, голову так резко поднял к чернильному небу, что луна и крохи-звезды покинули насиженные за миллиарды лет места и пустились в безумный какой-то танец. Впрочем, альфа до того, как увидеть пляску небесных светил, заметил, как захлопнулось окно этажом ниже его собственного. – Небо! Вот только ненормальных соседей мне не хватало, – поморщился, произнес с досадой. – Только квартиру купил, а уже, кажется, можно начинать волноваться. Хорошо хоть этажом ниже, а не на одной площадке лестничной. Потом задумался, хохотнул:  – Интересный способ поиска альфы. Может, омегу себе так же поискать. Хотя это ведь так не делается. В этот момент такси подъехало к дому, и молодой мужчина отправился на старую квартиру, где ему до завершения ремонта в новой оставалось прожить еще не меньше месяца. *** Чимин закрыл окно, глянул в зеркальную дверцу стоящего в спальне шкафа: густые черные волосы, как и взгляд, как и душа, растрепаны, зрачки небольших серых глаз расширены, уши и щеки не то от досады на себя, не от стыда огнем горят. Омега ладошки к лицу подносит, а потом резко вниз руки: – Like crazy, Чимин. Хотя какое там like! Crazy и есть. Переодевается, в постель укладывается, бубнит: – Нашел способ! Если бы все так просто было, – вздыхает. – Но ведь как ни крути, Тэ уже третий год благодаря моим воплям релаксирует. А совпадение ли это или чудо, кто его знает. Тот же Чонгук, например, с Чимином солидарен: совпадение. Невозможное. Невероятное. Удивительное. Но, парадоксальным образом, никаких чудес! Скептик Чон Чонгук, как и Чимин, как и Тэхен, студент Сеульского национального университета и будущий программист. У них с Кимом роман еще на первом курсе начался, и вот уже больше трех лет длится, и почти три года они живут вместе. Чонгук, как и Чимин, педант в учебе, каких поискать, в аспирантуру поступать собирается. И работает с первого курса, и зарабатывает отлично. Тэхен, который на девяносто процентов учебных предметов уже третий год забивает здоровенный болт, тоже подрабатывает очень активно и успешно на популярной интернет-платформе «Brutto» и все никак не может понять, нафига его парень так усердно учится, когда и без того зарабатывает отлично. Чонгук то отшучивается, мол, из нас двоих хоть кто-то учиться должен, то сердится, призывая и своего омегу за ум взяться. Тэхен и берется тотчас – то нежно, то страстно, то мягко, то приятно-жестко за один важный участок на теле альфы. И все подобные разговоры пресекает таким образом легко и быстро. И они сменяются довольным сочным рокотом, стонами сладко-рваными и действиями, от которых уже оба медово стонут в унисон и двигаются в определенном ритме и темпе к вершинам телесного рая. А достигнув его, Чонгук обнимает своего омегу мягко и говорит расслабленно между ленивыми поцелуями, что своего любимого вполне способен содержать сам. Мол, Тэхен его персональный бог Любви, а богам работать не пристало, но универ закончить надо непременно. На самом деле, Тэхен ничего против работы не имеет, а учиться в самом деле не хочет, точнее, не видит смысла. Он давно бы бросил журфак, но без диплома о профильном образовании никогда не устроится на престижную работу. И, что намного страшнее, разобьет сердца отца и папы. Хрупкие, добрые сердца своих очень пожилых родителей. Тэ у них единственный ребенок. Вымоленный. Выстраданный. Поздний. Любимый. И любящий. И огорчать их поэтому не хочет. А им так хочется гордиться и рассказать друзьям, знакомым, близким и не очень родственникам, что их Тэхени вот-вот дипломированным журналистом станет. Как отец и дед, и прадед. И Тэ станет. И, благодаря Чимину, без особых усилий. Хотя, справедливости ради, студент Ким в семестре все-таки учится. По сильно урезанной программе, по индивидуальному, собственноручно составленному графику. И на семинары-лекции ходит по мере сил. И курсовые-рефераты покупает исправно. И по спецпредметам, которые с его работой связаны, Теории и практике интернет-журналистики, например, или там Организации работы он-лайн СМИ, может ответить отменно, ибо практического опыта у него хоть отбавляй. И перевести его в теорию Тэхену проще простого. Со всем остальным он кое-как справляется в семестре, а на зачетных и экзаменационных сессиях уже третий год подкатывает к Чимину с подлейшими намеками: – Хен, а хен, ты же помнишь, что у моего отца сердце слабое, а папа недавно приступ стенокардии перенес. Если что… В общем, сам понимаешь… Чимин понимает, что хочет эту ленивую задницу треснуть как следует по шее. А еще вспоминает чету Ким, у которой бывал не раз в Тэгу на летних каникулах вместе с Тэ. Гостеприимные, приветливые, заботливые супруги к Паку относились прекрасно, радовались, что у их сына есть такой умный и надежный друг. Чимин неизменно и непременно увозил из Тэгу какие-то угощения и небольшие подарочки, и пару лишних килограммов, ибо папа Тэхена, отменный кулинар, беспокоясь о том, чтобы мальчики не голодали, кормил молодых омег, как альф-спецназовцев элитного корпуса военной полиции Ссангён. И вот, вспоминая прелестную супружескую чету Ким, ее милое гостеприимство, прекрасное к себе отношение, Пак не отказывал Тэхену в его просьбе. Хотя неизменно напоминал другу, что эта хрень сейчас точно не сработает, и лучше бы он садился за подготовку к сессии. Но хрень в который раз срабатывала, Чимин вновь и вновь офигевал от удивления, а Тэхен еще и от радости. И обнимал, и сиял, и утверждал, что Пак – его личное чудо, живой талисман и волшебная палочка. *** Первый акт волшебства пришелся аккурат на начало летней сессии, которая совпала с завершением букетно-конфетного периода у Тэхена и Чонгука. Из страстно-вертикальных и невинно-горизонтальных пока отношений парни переместились теперь главным образом в страстно-горизонтальную плоскость. И если воодушевленному и по самое не могу влюбленному Чонгуку счастливый роман не только не мешал, но вдохновлял и работать, и учиться на пределе возможностей, то Тэхен в любви, эмоциональной и физической, растворился почти полностью, забив на учебу и сведя подработку к минимуму. К тому же Чонгук, столичный житель и обладатель собственной квартиры, предложил омеге переехать к нему "вот прям навсегда-навсегда", и Тэ небольшой ремонт в их с альфой совместном, в перспективе семейном гнездышке волновал теперь несравнимо больше полудесятка предстоящих экзаменов. В результате два из трех уже состоявшихся Тэхен завалил. Его совершенно не интересовала ни Античная литература, ни История искусств, особенно когда он неделю уже не мог определиться с цветом ламината для коридора. Чонгука, который экзамены сдавал на отлично, напротив, не ламинат волновал, а беспечность любимого омеги в вопросах учебы. – Тэхен, – альфа, всегда такой мягкий и терпеливый, в это раз проявил невиданную строгость и требовательность. – Ты ведь сам рассказывал, как был счастлив, поступив на журфак, ты не хуже меня знаешь, что только диплом позволит тебе претендовать на хорошую должность и перспективы достойные. И в том, и в другом был заинтересован очень. Что вдруг случилось? – Любовь, – томно-смущенно произнес омега, и мягко пробежался пальчиками по крепкой альфьей шее. Чонгук перехватил Тэхена за запястье нежно, глянул томно, заурчал призывно и потянулся к аккуратному ушку, касаясь мочки губами нежнейше, бархатно шепча: – А на что ты готов ради любви, сладость моя? И тоже подушечками пальцев пробежал по шее омеги, после чего Тэ губки свои подставил к альфьим и зефирно-опрометчиво простонав: "На все!", – пуговку на рубашке любимого расстегнул немедленно. Чонгук же руку омеги отвел мягко и выдал теперь без всякого бархата, несколько даже наждачно-требовательно, но спокойно: – Сдай, пожалуйста, сессию. И эту, и все вообще. Прежде всего, ради себя. И ради твоих любимых родителей тоже. Ну и ради меня немножечко. Может, я старомоден, как незнамо что, но мне будет приятно знать, что мой омега не только красавец, каких поискать, но и умница, журналист дипломированный. К тому же твой дед и отец – выпускники этого факультета. Не нарушай традицию, Тэхени. И вот еще, знаешь, как Чимин за тебя переживает тоже. И готов помочь с подготовкой. И пуговку на рубашке омеги расстегнул, и заурчал, глядя просительно-обожательно, и феромоны свои бергамотовые выпустил в огромном количестве. И Тэхен кивнул. В конце концов, не кому-то из Чонгукова списка, а именно самому Тэ нужен был диплом. И работа хорошая, и зарплата. Мало ли как жизнь сложится. Чимин вон один, вдруг, и Тэхен один останется, и на себя только придется полагаться. – Гук-а, а если я все же вылечу из универа, ты меня бросишь? – и губки задрожали, и прелестные глаза слезами наполнились, и на очаровательном носу, на родинке крошечной, повисла капля. И альфа прижал, и зарокотал возмущенно-горестно: – С ума сошел, нет, конечно. Не в дипломе ведь счастье. – И в нем тоже, и для меня это, в самом деле, важно. Было... Просто любовь... Ты ведь сам понимаешь. Хотя тебе она не мешает. И мне не помешает тоже. Следующим вечером Тэхен отправился к Чимину: осилить философию в одиночестве было выше его сил. Хотя и присутствие друга рядом не сильно исправило ситуацию. Впрочем, Тэхен проникся учением гедонистов, да так, что готов был немедленно вступить в ряды последователей оного. И считать удовольствие и наслаждение высшей целью и смыслом жизни. Осилив теорию, он закрепил ее на практике: утащил с кухни Чимина огромный кусок вишневого пирога, до которого был очень охоч, и, поглощая его с большим удовольствием, наслаждался теперь жизнью, в мягком кресле сидя. Чимин, который вернулся из кухни с чаем для себя и друга, застал Тэ тихо посапывающим над конспектом, открытым теперь на странице с учением Диогена. Пак немедленно разбудил друга, протянул ему ароматного чая в чашке в виде бочки и мягко напомнил о предстоящем экзамене. Услышал в ответ, что в гробу омега видел философию и нафига она ему в жизни нужна, он вообще не втыкает. Чимин подумал и ответил не без ехидцы, что конкретно Тэхену она нужна, чтобы Чонгук на нем женился. Потому что очевидно же, что такому умному альфе и омега нужен образованный, а не дурак, который эпикурейцев от киников отличить не сможет. Тэхен сказал, что Гук обещал замуж за него выйти, даже если Ким не получит диплом. После чего Чимин взглянул на него с жалостью и ответил, мол, то, что альфа говорит, может кардинально отличаться от того, что в самом деле думает. Впрочем, это и омег касается. После чего Тэхен поднапрягся и еще с десяток вопросов вполне прилично осилил. А потом в нем снова проснулся гедонист и еще кто-то, подкинувший Киму безумную совершенно идею. – Чимин, ты меня любишь? – спросил на ровном месте. Омега оторвал голову от конспекта, глянул недоуменно и ответил удивленно-искренне еще до того, как заподозрил в вопросе двойное дно. – Опуская сто ситуаций в день, когда мне тебя убить хочется, люблю. Да и как не любить единственного друга? – Я знаешь что подумал... – негромко промолвил донсен, сжавшись под настороженным теперь взглядом Чимина, в торопливые объяснения пускаясь. – Понимаю, что это может показаться не совсем обычной идеей. Совсем необычной... Но если ты, в самом деле, друг мне… К тому же это ничего тебе не будет стоить. Ты ведь вон какой везунчик: билетик счастливый вытянул, выиграл квартиру и не отдал ее неизвестно кому вместе с той книгой. И я к этому э-м-м-м... тоже некоторым образом причастен. И вот мы в твоей счастливой квартире. И время к полуночи. – И? – Чимин не понимал, к чему клонит лучший друг. – Позови мне халяву, пожалуйста. У Чимина брови сползли к переносице, рот открылся, кажется, сам по себе. Он вытянул шею, с беспокойством вглядываясь в лицо Тэ, переспросил: – Кого позвать? – Халяву позови мне. Окно открой и позови! Мол, халява, приди к Тэхену. – Я тебе сейчас психбригаду позову… Вызову, – прошелестел Чимин. – Тебе жалко? – тоскливо спросил донсен. – У меня уже две пересдачи. Я, конечно, очень постараюсь ограничиться ими, но совсем не уверен, что сработает. – А с халявой, значит, сработает? – Чимин покачал головой, констатировал подчеркнуто-спокойно, ровно, тоном, каким говорят с малыми детьми и с психически нездоровыми людьми. – Вот и проверим заодно. Ну позови, пожалуйста. Вдруг, мне повезет, – Тэхен повторил и глянул с тоской, и слезы на глазах выступили. – Тэ, ну это же бред, безумие какое-то, – подойдя к другу и приобняв его, мягко сказал Чимин. – Ну а вдруг, пожалуйста, – Тэхен уцепился за Чиминовы ладошки и смотрел умоляюще, и слезы катились по щекам. И старший не смог отказать. – Да я покричу, жалко что ли, – пожал плечами. – Но до полуночи час и за это время ты выучишь еще несколько вопросов. Не факт ведь, что халява прилетит, а так на экзамене будет больше шансов вытянуть билет, который ты знаешь. Тэхен пообещал и слово свое сдержал, целый час занимался усердно. А потом Чимин сдержал свое: ровно в полночь открыл фрамугу и, размахивая зачеткой друга, громко, выразительно, четко прокричал трижды: – Халява, приди к Тэхену! И что уж там случилось в небесном ректорате или иных надземных инстанциях, только Тэхен на следующий день вытянул билет с вопросами про гедонистов и стоиков. Ответил блестяще и получил высший балл. Чимин отвечал за другом следом и с аналогичным результатом. Только вопросы у него были по философии скептицизма, и он тихо офигевал, поняв, какие достались лучшему другу. И еще большего скепсиса преисполнился, когда вне аудитории сияющий Тэхен бросился ему на шею с воплями благодарности за призванную успешно халяву. – Ты совсем того? – вопрошал, глядя на сияющего Кима, которому наконец отличная отметка обломилась. – Проверим? – предложил младший. – Послезавтра Античная литература, а потом у меня две переэкзаменовки. – Три, если не будешь готовиться, – жестко ответил Чимин, но единственно в порядке эксперимента, чтобы только доказать Тэхену, что его удача – не закономерность, а случайность, согласился. Ким в свою очередь честно выучил десять процентов билетов. В конце концов, халява тоже была не всесильной, выучить за Тэхена не могла ничего, только принести что-то из имеющихся скромных знаний. Чимин позвал. Халява пришла. И на пересдачи пришла тоже. И приходила неизменно до выпускного курса. Чимин звал ее, чтобы убедить Тэхена в случайности происходящего. Тэхен свято верил в закономерность оного. И в какой-то момент даже убеждать перестал хена в его правоте. Главное, чтобы докричал до диплома, который Тэхен сам намеревался писать. Когда же Чимин брыкался и сопротивлялся, Ким не только о здоровье своих родителях напоминал старшему, но и семейном счастье. То и то, мол, только от Чимина зависит. Старший вздыхал и сдавался. К тому же, Тэ, пусть и учился спустя рукава, работал очень много и его уже пригласили в "Brutto" на должность штатного корреспондента после завершения учебы. Чонгук же сделал еще более привлекательное предложение: о замужестве по окончании универа. Тэхен со своей стороны провел очередной, на сей раз масштабный ремонт в квартире своего парня, которая в ближайшем будущем должна была превратится в семейное гнездо. Чимин радовался за друзей, одновременно не слишком успешно пытаясь смириться со своим одиноким амурным положением. А потом Тэхен предложил вместо халявы позвать альфу. И, доведенный до отчаяния беспросветным любовным одиночеством, Чимин внял этой безумной рекомендации. Но ничего в его одинокой жизни так пока и не поменялось. Разве только головной боли добавилось: в квартире, расположенной этажом выше, начался активный ремонт. У Чимина же вскоре должна была начаться сессия. Выпускной курс и зачетную, и экзаменационную сдавал, по традиции, в декабре. Январь и февраль отводились на преддипломную практику, весна – на написание диплома. Омега усердно готовился, чтобы отметить Новый год без переживаний об интеллектуальных "хвостах" и пересдача, рабочие наверху не менее усердно штробили, сверлили и стучали, ибо альфа, хозяин квартиры, обещал им очень приятную дополнительную премию, если к Новому году переберется в свою квартиру. Чимин, озверевший через неделю от казавшегося нескончаемым шума, который к вечеру не просто не заканчивался, но усиливался только, не раз уже собирался подняться наверх, чтобы деликатно порасспросить, когда все это безобразие прекратится. Но владелец ремонтируемой квартиры на Чиминовом этаже еще за несколько дней до начала ремонта закрепил листочек с посланием к будущим соседям, в котором в самых искренних и вежливых выражениях заранее неоднократно просил прощения за предстоящий неизбежный шум, как и вообще любой дискомфорт, который будет сопутствовать ремонту. Очень просил понять, войти в положение и потерпеть максимум пару недель. В качестве моральной компенсации по завершении работ обещал за свой счет установить и украсить рядом с домом красивую новогоднюю ель, а в первую ночь года всех желающих угостить у деревца вкусным кофе и традиционными праздничными сладостями, югвой и якквой. Чимин любил сладенькое и не прочь был побаловать им себя в праздник, у Чимина, в конце концов, тоже когда-то шел ремонт. Правда, он тогда едва ли не во всех квартирах проводился одновременно, потому что дом был свежепостроенный. Да разве трудно вообще понять желание нового жильца все обустроить в купленной им квартире на свой вкус. Омега бы тоже так поступил. В конце концов, это же не на год, не на месяц, пару недель потерпеть можно. Хотя сессия вот прям самое неудачное время для такого рода терпения, ну да уж как есть. Привыкший готовиться к экзаменам в своей уютной, теплой – а тепло омега очень любил – квартире, в огромном мягком кресле и непременно с чашкой чая вкупе с чем-нибудь сладеньким под боком, теперь Чимин немало времени проводил на жестком стуле в прохладной университетской библиотеке, где чай, как и вообще любой перекус, был запрещен, зато тишины имелось с избытком. Замерзнув основательно, омега возвращался в свою квартиру, где, казалось, тоже шел ремонт. Чимин вздыхал, вспоминал слова из того послания, очередную порцию понимания и терпения из себя выдавливал, вставлял в ушки то бируши, то наушники и склонялся над конспектами. Тэхен, который экзамены и зачеты по спецпредметам никогда не игнорировал, но предпочитал готовиться к ним в компании Чимина, взвыл уже после второго визита к другу. – Какого хрена, Чимини, ты терпишь весь этот бедлам? – перекрикивая звуки работающего перфоратора, верещал Тэ. – Тэхен, пожалуйста, – морщился Чимин, – хоть ты бензопилу выключи. Сосед заранее и очень вежливо извинился за неудобства, компенсацию обещал в новогоднюю ночь. Елочку, булочки, кофе. Это вы с Гуком на Чеджу летите, я же, на минуточку, один остаюсь. А так хоть не заскучаю, пойду на маленькую соседскую вечеринку. – Хм, звучит неплохо, – Тэхен перестал вопить, и наверху в этот момент тоже воцарилась тишина. – Так а сосед этот твой, ты не говорил о нем… Он что же, может быть, молодой, красивый, одинокий альфа? Или хотя бы одинокий. – То есть я настолько плох, что мне, по-твоему, достаточно уже только того, что он одинок? – Чимин спросил тихо и взглянул тоскливо на Тэ. – Чимина… – Тэхен глянул огорченно на друга, а тот ладошки приложил к лицу и заревел отчаянно. Тэ рядом сел, обнял крепко, начал мягко гладить по спине, тихонечко урча, пока Чимин, плача, сыпал признаниями: – Я устал, Тэхена. От всего устал. От учебы, от работы, от ремонта этого долбанного, а больше всего… – прервался, замолчал, но друг понял все, выдохнул едва слышно: – От одиночества. Старший омега кивнул, вздохнул тяжело: – Ничего в жизни не имеет смысла, если в ней нет любви, любимого нет. Тэхен кивнул, продолжая к себе прижимать крепко. – Чимина, все непременно будет. И любовь, и любимый, – помолчал, помялся, потом спросил осторожно. – А ты... э-м-м-м альфу звал тогда в окошке? Пак оторвался от груди лучшего друга, зашмыгал особо горестно носом, губы пухлые скривил и зарыдал еще отчаяннее: – До чего я опустился, до чего дошел… Зва-а-а-ал. Да! А он все равно не пришел, никому я не… Дальнейший омежий рев утонул в реве проснувшегося перфоратора. Тэхен снова обнял, снова стал гладить, пока наверху вновь не воцарилась тишина, пока не затих уснувший на его груди обессиленный собственными слезами Чимин. Тэ уложил его осторожно на диванчик, укрыл пледом, из квартиры вышел, поднялся этажом выше, позвонил в единственную расположенную на площадке квартиру. Пожилой альфа в запыленном сильно рабочем костюме и с перфоратором в руках открыл дверь. Тэхен преисполнился ярости, сжал пальцы в кулаки, зашипел злобно: – Какого хрена? Когда это закончится, в конце концов? Если вы эту штуку снова включать собираетесь, я в полицию… Альфа глянул растерянно, забормотал: – Я не включать, я взял, чтобы в ящик... в кейс положить. – С вашим ремонтом я скоро сам в ящик сыграю! Друг мой сыграет! Весь дом сыграет. – Че это весь дом? – мужчина пришел в себя, заговорил увереннее, с насмешливыми нотками в голосе. – Кроме вас, ю-но-ша, никто не приходил жаловаться. – Потому что им не так достается, как тому, кто живет этажом ниже! За эти две недели… это же с ума можно было сойти! – раздраженно-громко строчил омега. – Ну не сошли ведь, – миролюбиво теперь прогудел альфа. – А шума не будет больше. Совершенно точно. Сейчас тихие работы остались. Поклеить, покрасить, ламинат вот положить. Но это тоже не очень громко и очень быстро, у нас бригада большая, мы и так в кратчайшие сроки со всем управились. А шум, ну сами понимаете, никак без него, уж простите. Да ведь наш работодатель соседей с нижних этажей предупреждал, извинялся, объявления вот расклеивал. – А вы считаете, что объявления дают вам право перфоратор включать семь дней в неделю после семи вечера? – завопил Тэ. – Ну, знаете, вот вы, например, – альфа взглянул на часы, а потом не без иронии на Тэхена, – и после девяти шумите. – Охереть, просто слов нет, – Тэхен хрипел теперь от возмущения, по щекам предварительно себя хлопнув. – И прекрасно, что нет. И альфы нет, наверное, что, конечно, не удивительно, с таким-то характером омегу какой альфа выдержит, – констатировал иронично рабочий и, не дав Тэхену разразиться очередными воплями возмущения, произнес очень серьезно, искренне. –  Еще раз прошу прощения за шум. Если моих извинений недостаточно, готов пригласить для этого всю бригаду. Парни! – крикнул вглубь квартиры. – Еще одно нарушение времени проведения ремонтных работ, и я вам такое устрою! – Тэ потряс кулачками у лица рабочего и улепетнул в сторону лифта: к извинениям целой бригады альф он совершенно не был готов. Как бы ни было, после того вечера шум из квартиры сверху если и доносился, то едва слышный и совсем непродолжительный. Впрочем, через пару дней стих и он. И Чимин с комфортом теперь готовился к сессии. И Тэ готовился тоже: по немногочисленным спецпредметам основательно, по тем, где его прикрывали Чимин с халявой, – на привычные десять процентов. Равно как, пусть и в ином ключе, готовился к своей первой сессии альфа, который переселился, наконец, в отремонтированную квартиру. Причем бригадир заранее на всякий случай предупредил Мина-щи о том, что его новый сосед снизу – одинокий омега с очень, ну прям очень сложным и взрывным характером. И лучше бы господин Мин его стороной обходил, а по квартире передвигался в тапочках на мягкой подошве, чтобы не будить живущее этажом ниже лихо. Юнги вспомнил крик-призыв, в полуночи им в ноябре услышанный, сопоставил с оценкой бригадира, не вполне уверовал, запланированное новоселье отменять не стал и от любимых ортопедических тапочек на жесткой подошве не отказался. Лихо он будить не планировал, но и подстраиваться под его хотелки тоже не собирался. *** – Я поднимусь сейчас к твоему соседу и такое ему устрою! – Тэхен, который пришел к Чимину два часа назад, чтобы дописать статью и проконтролировать своевременный призыв халявы, в очередной раз ревет дурниной и к входной двери рвется. А Чимин, которого не столько соседский активный движ и музыкальное сопровождение оного достали, сколько друг со своими инициативами, рявкает, наконец, сам: – Я тебя предупреждал, что у меня ты статью не напишешь нормально, потому что у соседа мероприятие какое-то, танцы и музыка, но тебя это все равно не остановило, так что сиди и не вопи, если хочешь, чтобы я орал в полуночи. К тому же он имеет пока полное право шуметь, да и музыка… Ну мы же на дискотеках и в клубах почти под те же синглы танцуем, и что-то я не помню, чтобы тебя они напрягали, сам еще подпеваешь вечно и в плейлист закачиваешь. Тэхен замолкает, наушники вставляет в уши и стучит остервенело по клавиатуре ноута, пока Чимин вопросы к экзамену по Госпротоколу и этикету повторяет. Ровно в восемь часов вечера наверху, как по щелчку, воцаряется гробовая тишина. Медленный сингл, невероятно красивый, очень нынче популярный, прерывается резко. Тэхен прислушивается, хмурится, бормочет себе под нос что-то, Чимин же тихонько усмехается: – Тэхена, недоволен тем, что балладу дослушать не дали? Или не дали устроить небольшой скан… создать прецедент, на который ты, кажется, был настроен? Так ведь нынче пятница, а по пятницам сосед на законных основаниях имеет право до восьми шуметь, ну а чисто по-человечески и позже. В конце концов, это канун выходных. Да и кроме музыки, притом хорошей, ничего такого, что могло раздражать, не было, – миролюбиво заключает Чимин, а Тэхен ворчит, впрочем тоже теперь беззлобно. – Прецедент, ты ж понимаешь. Господин Пак к экзамену по этикету готов, – потом вздыхает. – Сам не втыкаю, почему, наверное, из-за этого ремонта дурацкого, твой сосед заранее и на расстоянии меня невыносимо бесит. Он, наверняка, такой же наглый, как тот альфа-строитель, с которым я разговаривал. Чимин, слыша это, хмурится и улыбается одновременно. Он благодарен Тэхену, который хотел для него спокойствия и комфорта, но и рабочих, которым надо было быстрее завершить ремонт, и соседа, который извинялся заранее за все неудобства, понимает тоже. В конце концов, не столь продолжительное время строители шумели. И отнюдь не в ремонте была причина тоскливого настроения Чимина. – Тэхена, да не наглый он, воспитанный, сам же видишь: строители и после разрешенного времени шумели, а сосед и его гости такого себе не позволили. И вообще, тебе с твоими эмоциями какое дело до этого парня. Вам-то точно не под одной крышей с ним жить. – Все понимаю, но мне этот чувак не нравится! – Да ты ведь не видел его даже, – смеется Чимин. – Ладно, давай-ка дописывай статью и присоединяйся к подготовке. Халява халявой, а за тобой минимум десять вопросов. Тем более, знания этикета тебе не повредят точно. – Ну не на госуровне, – ворчит Тэ. – Как знать, Чонгук с таким рвением к учебе станет когда-нибудь ректором универа, будете с ним иностранные делегации принимать. – Идите-ка вы, Пак Чимин-сонсэним… – отмахивается Тэхен, чтобы через час присоединиться к лучшему другу и до полуночи тщательно изучить десять вопросов, два из которых – проверено временем, гарантировано Чимином – ему попадутся непременно. *** В восемь вечера домашняя мини-дискотека заканчивается, Юнги громкость блютуз колонки снижает в разы и теперь, за стол усевшись вместе с маленькой компанией друзей, общается, угощается и принимает поздравления с новосельем. Намджун, услышав знакомый любимый сингл, подрывается, чтобы сделать звук громче и Джина, своего новоиспеченного супруга, пригласить на танец, но Мин мягко просит оставить уровень громкости прежним, тем более, он вполне достаточен для того, чтобы не напрягать слух в желании услышать любимую композицию. – Юнги, всего-то девятый час, – замечает, чуть нахмурившись, Нами, вернувшийся с Сокджином за стол после завершения танца. – На прежней твоей квартире мы до полуночи зажигали по полной. – Так а кому мы там могли помешать, – смеется Юнги. – Крысам из подвала или вашей с Джином пустой квартире над моей? – А теперь, Юнги, – замечает с улыбкой Джин, – вместо крыс голуби. А вместо нас?.. – Одинокий красавчик-омега с прелестным ароматом азалий и совершенно несносным характером, – картинно заломив брови, выдает Мин. – Но это, если верить бригадиру рабочих, которые ремонт у меня делали. Альфа, когда я расплачивался, сказал, что парень ругаться приходил, чуть ли не в полицию обещал пожаловаться. – Что, и даже твоими посланиями извинительными не проникся с елочкой и булочками?! Вот засранец какой! – удивился Хосок. – Почему сразу засранец, – пожал плечами Джин. – Может, у него работа, которая требует тишины. В твоем новом доме, Юнги, квартиру себе могут позволить небедные люди. А для меня небедные априори интеллектуалы. Соответственно, им тишина нужна. Пару недель шума, конечно, не так много, но и их хватит, чтобы вспылить, особенно если рабочие активно трудятся сверх разрешенного времени. – Редчайшее сочетание ума, красоты и чудесного характера. И все это богатство мне досталось, – смачно чмокнув в губки-вишенки направлявшегося в ванную мужа, пророкотал Намджун. – Тишина, работа, ага, – Хосок языком потолкался в щеку. – Да у парня недотрах просто. Когда у омеги есть любимый альфа и качественный секс… «Тогда он не орет по ночам в форточку», – беззвучно констатировал Юнги. – … такие мелочи без всяких жалоб легко можно пережить. – А скорее, приятно переспать, – хмыкнул и тут же смутился Намджун, потом на Юнги глянул. – Хен, а не обратить ли тебе внимание на одинокого соседа-красавчика? – Не обратить, Джуна. Я к аромату азалий дышу ровно, а к чересчур эмоциональным омегам еще ровнее. Мне бы кого-то поспокойнее, – Юнги потянулся к вазочке с мандаринками, вздохнул. – И помандариновее. Хосок завел глаза к небу. – С такими аромазапросами, хен, ты еще очень долго ждать можешь. – А может, и недолго, Новый год скоро, самое что ни на есть волшебное время. Да и пахнет он как раз... – Сокджин замолчал, глядя на Юнги, от него дожидаясь самого что ни на есть очевидного в этой ситуации ответа. Альфа же засиял фирменной очаровательной улыбкой, что обнажала не только белоснежные небольшие зубы, но и розовые десны, и промолвил не без нотки ехидства, понимая отлично, что не того от него ждали: – Моим природным ароматом. – Свежей хвоей, верно, – Сокджин кивнул, – но я не о ней, и ты это прекрасно понимаешь. – Волшебством. – Оригинальный какой, – омега улыбнулся мягко-терпеливо. – Хотя опять-таки не поспоришь. И пусть, Юнги, тебе волшебно повезет этой новогодней ночью. Ну а еще чем? – Снегом, морозом… – Издеваешься? – тут уж Хосок с Намджуном возопили дуэтом. А Юнги подбросил оранжевый ароматный клубок, словил, вздохнул, глянул на друзей с грустинкой: – Мандаринами, конечно. Только Хосок прав, где найти такого омегу, когда мне вообще не слишком везет в личной жизни? Джин подошел, взял из рук альфы ароматный оранжевый фрукт, очистил, отломил кусочек, протянул. – Юнги, просто надо набраться терпения. Собственное гнездо у тебя уже есть, и твоя долька… половинка непременно найдется. И, возможно, быстрее, чем ты ожидаешь. Альфа кивнул, подхватил: – И работа хорошая есть теперь тоже. И вот, первая сессия уже начинается. – Студентов не мучай только, – вполне серьезно произнес Намджун. – Помни о своем недавнем аналогичном прошлом и злобных преподах. И не уподобляйся. Да ведь ты и сам в каком-то смысле еще студент. Аспирант то есть. – Ладно вам монстра из меня делать. Больше, чем программа требует, все равно не спросишь. Разве только, – улыбнулся, – самую малость, и то в отношении прогульщиков или лентяев. Таким само Небо велит устроить интеллектуальную встряску. – Правильно, а тебе оно предоставляет возможность поискать себе пару среди умных и симпатичных омег-выпускников, – активно закивал Намджун. Юнги скривился: – Мне хватило уже романа со студентом, который ушел от меня к другому студенту. – Не сравнивай, ты тогда сам студентом был и учебе, и подработке больше внимания уделял, чем омеге своему. – Так я же ради Минсока и учился. Чтобы в будущем он ни в чем не нуждался. – Юнги, – с мягкой улыбкой произнес Джин, – я надеюсь, ты вырос и поумнел достаточно, чтобы понять: омеге любовь и внимание нужны здесь и сейчас, и никакие карьерные перспективы альфы с этим не сравнятся. Да, никто не говорит, что карьера – это плохо. Но ставить ее превыше всего… Хотя и так можно. Просто надо быть готовым к тому, что не каждый омега с этим согласится. Юнги молча кивнул. Через час друзья ушли. Альфа навел чистоту в квартире, уселся перед ноутом, немного поработал, немного поучился и с чистой совестью – абсолютно все, на сегодня запланированное, он сделал – улегся в постель, предварительно открыв на проветривание окошко, планируя перед сном посмотреть еще с полчасика дораму, но задремав почти сразу. *** – Халява, приди к Тэ! – плотную густую полуночную тишину спального района разрезает, подобно острому ножу, пронзительный высокий крик. Задремавший Юнги просыпается мгновенно, вздрагивает от неожиданности, дергается так резко, что ноут на пол падает. – Халява, приди!.. – раздается на репите где-то совсем рядом. Альфа бросается к ноуту и пока убеждается в его исправности, крик повторяется снова. Взбудораженный Юнги пытается определить источник звука: кажется, он не только с улицы в открытое окно врывался, но и под ногами у альфы резонировал тоже. Мин открывает фрамугу настежь, слыша, как хлопает внизу окно, и замирает на некоторое время. Тишина мгновенно зализывает нанесенную ей рану, плотнеет, сгущается, и вот уже снова ни звука вокруг. Юнги плечами пожимает, думая о том, что его сосед, очевидно, из числа тех самых не слишком прилежных студентов, которым Юнги на первых в качестве преподавателя экзаменах спуску не даст. Хотя, не факт, конечно: вдруг, у этого омеги с каким-то одним предметом нелады, вот он по старой студенческой традиции и подстраховывается. Юнги надевает пижаму, клубком в своей одинокой постели сворачивается, вспоминает снова, почти погружаясь в сон, что его сосед полтора месяца назад и альфу таким способом к себе зазывал. А еще Юнги думает о том, что орать на весь спальный район в полночь не очень-то вежливо и даже несколько лицемерно со стороны того, кто с претензией на излишний шум заявлялся к его строителям. Так те хоть по делу шумели, а этот мальчишка, определенно, ерундой страдал. Хотя, может, это и не ерунда, а отчаяние. От одиночества отчаяние. Юнги ли не понимать, когда ему самому иногда выть от тоски хочется. Ладно, альфа посмотрит, как дальше будет. В конце концов, омега, прежде чем к бригадиру заявиться, не одну неделю молча терпел все неудобства. И Юнги потерпит этот крик в ночи. Альфа ведь, по чесноку, тоже дело было, халяву звал, не от незнания, но для пущей уверенности в успехе. Да во время сессии две трети огромной общаги, в которую он, столичный житель, к друзьям наведывался, ее на все лады звало. В студгородке это было привычным, ожидаемым и даже уважаемым явлением в силу массовости и безграничной веры в него. И даже высокоинтеллектуальное, на учебу заточенное меньшинство, которому халява вообще не сдалась, относилось к призыву оной не только с юмором, но с пониманием. Юнги улыбается, вспоминая, как они с Сокджином и Хосоком орали в унисон из окна, и наконец засыпает. *** Чимин закрывает окно, зачетку возвращает Тэхену, зябко ежится от холодного декабрьского воздуха, тихонько охает. – Совсем забыл про соседа! Неудобно как-то, надеюсь, не разбудил его, не напугал. Что он обо мне подумает? – Меня не пугай, пожалуйста. И не говори, что из-за какого-то незнакомца я рискую остаться с хвостами после последней в жизни сессии, – напряженно парирует Тэ. – У меня сейчас в редакции полный загруз. Плюс постоянную должность спецкора официально предложили с лета, и до этого момента я буду пахать еще больше, чтобы доказать, что совершенно точно ее достоин. А еще у нас небольшой ремонт в квартире. – Как ремонт? Ты же всего два месяца назад предыдущий закончил. – Это нескончаемый процесс. Вспомни к тому же о моих родителях, они не становятся ни моложе, ни здоровее, им не нужны лишние волнения. Ну и самое главное: на Чеджу с Гуком, как думаешь, зачем мы летим? Чимин пожал плечами: – Новый год отметить вдвоем, разве нет? – Не совсем так. Чонгук – чтобы в новогоднюю ночь сделать мне официальное предложение руки и сердца. Я – чтобы принять его. И очень хочется, Чимин, чтобы в такой приятнейший момент у меня, – Тэхен глянул на друга несколько раздраженно и, каждое слово произнося с нажимом, завершил, – на душе было спокойно и никакие сессионные хвосты не омрачали радость этих минут. Чимин сглотнул, сжался в комок, сказал растерянно-тоскливо, в пол уставившись: – Ты не говорил, Тэхена, о таком важном событии. – А ты бы сказал на моем месте? – Тэхен сбавил градус резкости, голос его звучал теперь несравнимо мягче и с нотками извинения. Чимин молча отрицательно покачал головой, потом сказал очень тихо и неуверенно: – А если что-то пойдет не так? Тэхен снова взвился, руками взмахнул. – Не начинай, а! Три года, Чимин, твоя помощь неизменно приходила по нужному адресу. Совпадение ли это, чудо или хрен знает что, но с тебя до конца декабря еще шесть халяв. И все, сессий у нас больше не будет, а с остальными предметами я сам справлюсь. Старший омега усиленно закивал, соглашаясь и нисколько не желая расстраивать лучшего друга и без пяти минут жениха. Тэхен же вызвал такси, к двери направился. Чимин уныло потащился следом. В коридоре обнял крепко, улыбнулся робко: – Я очень рад за тебя. За вас. На свадьбу позовете? Горячие слезинки бесконтрольно на глазах выступили, Чимин голову опустил: – Еще спрашиваешь, – Тэхен вздохнул, обнял крепко, глянул мягко, полными искреннего раскаяния глазами, и таким же голосом произнес. – Прости, Чимина, что вспылил. Просто зима, просто устал, просто подумал, что не захочешь помочь. – Тэ, ну что ты. Сосед переживет мои крики, если вообще их услышит. А я не переживу, если на Чеджу ты улетишь в плохом настроении. Во всяком случае, я уж точно не хочу быть его причиной. Тэхен улыбнулся и вышел. Чимин вернулся в спальню, не раздеваясь, на постель лег аккуратно: – Я ведь знал, что так будет, и очень рад за них, – всхлипывая. – И не завидую, не завидую, нет. Я просто, – сдавленным, отчаянно-безнадежным плачем, – хочу так же. Я просто хочу любить... Любимым быть хочу-у-у... *** Зачеты и экзамены идут в декабре почти непрерывным потоком. Между состоявшимся и следующим – всего-то день. После первого же благополучно пройденного интеллектуального испытания Тэхен отдает Чимину свою зачетку. – Зашиваюсь, дружище. И доверяю. Уверен, вы и без меня с халявой договоритесь. – Не знаю, что и сказать, – Пак плечами пожимает. – Ты всегда в этот момент рядом был. Не боишься расстроить свою удачу? – Звучит как-то бредово, – вяло-устало замечает Тэхен. – Не бредовее, чем звать халяву, – таким же тоном парирует Чимин, зная, что услышит, и слыша, в самом деле, то, с чем спорить с каждой новой сессией все сложнее: Пак приносит Киму удачу. Давно и стабильно. *** Время близится к полуночи. Юнги сидит за небольшим столиком, попивает крепкий зеленый чай и проверяет внимательно работы третьекурсников. Он сегодня впервые в жизни зачет принимал. Пусть пока письменно, без возможности пообщаться, расспросить обстоятельнее, понять, насколько хорошо тот или иной студент сечет в его предмете. Юнги никого специально заваливать не собирается, просто хочет быть объективным и даже готов закрыть глаза на маленькие недочеты. И если на один проваленный вопрос придется один отвеченный, Мин-сонсэн будет на стороне студента и балл ему поставит хороший. Тем более, он не читал студентам лекции: его уволившийся в срочном порядке и в другую страну улетевший коллега делал это. А Юнги, аспиранта кафедры Социологии журналистики, взяли на его место. Не доцентом пока – кандидатская Мина написана, однако нуждается в небольшой доработке – старшим преподавателем. Но и новая желанная должность была лишь вопросом времени. Юнги берет в руки очередной, исписанный неуверенным, неровным почерком лист, вчитывается внимательно, хмурится: ответы уж больно поверхностные, да и в них не все верно. Будь это устный зачет, Мин непременно уточнил бы несколько важных деталей, попросил раскрыть тему обстоятельнее. Пока же он выводит максимально возможный балл, который является минимальным для получения зачета, и не без удовольствия думает о том, что через две недели выпускной курс журфака будет сдавать ему устный экзамен. Вот где Юнги дорвется до желаемого, сможет слушать, расспрашивать, давать или забирать шанс улучшить оценку. Он, недавний студент, будет теперь по ту сторону баррикад, и это, как ни крути, чертовски приятно. И греет его честолюбие, но заставляет быть максимально вдумчивым и объективным. Ему хочется уважения студентов, построенного не на страхе, а на доверии. Его любимые преподаватели были именно такими. И Юнги тоже мечтает быть любимым преподом. А еще – молодому одинокому альфе от этого не уйти, не убежать никуда – хочется просто быть любимым. Хочется, когда время придет, на руках носить своего омегу, гулять с ним по Сеулу, маленькую ладошку сжимая нежно, и обнимать, и дарить цветы, и в кафе каком-нибудь уютном угощать сладеньким. И в любимом юнгиевом ночном клубе они отрываться будут непременно. А почему нет? Это в стенах университета он преподаватель, а вне его молодому современному альфе никакие общепринятые радости жизни не чужды. К тому же Юнги танцует неплохо, на гитаре играет, стихи вот тоже сочиняет. И любимому омеге несколько посвятит непременно, и первое назовет… – Халява! Приди... Голос, напряженно-звонкий, остро-чистый разрывает полуночную декабрьскую тишину, мгновенно возвращая альфу в реальность. Юнги дергается, задевает локтем кружку с чаем, проливая ее содержимое на несколько непроверенных заданий, хватает тоненькую стопочку листов, размахивая ими в воздухе, капли сгоняя с пожелтевшей бумаги, пока этажом ниже омега Пак Чимин, размахивая зачеткой лучшего друга, еще дважды повторяет заветную кричалку. После чего немедленно захлопывает окно, выключает свет и в постель ложится, думая лишь о том, что Тэ должен улететь на Чеджу счастливым и спокойным, чтобы там стать еще счастливее, и если кому-то придется ради этого потерпеть пару ночей Чиминовы крики… – Мои крики… – усмехается невесело. Задумывается. Сплошным легким касанием проходит по нежной коже шеи вниз и вверх, потом с сосками играет, пощипывает их мягко пальчиками, ладонями кружит по чувствительным навершиям, заводится. И ниже, ниже – к паху. Останавливается, из-под подушки бутылек смазки достает, прозрачную легкую субстанцию наносит на член. Ласкает себя поначалу небыстро, мягко, а потом увеличивает и темп, и силу сжатия. И, включая фантазию, пытается представить того, кто сейчас ласкает его, кому он отдается фантомно. Кому хотел бы отдаваться. Полуразмытый, нечеткий образ. Ничего необычного, ничего особенного. Темные глаза, темные, чуть удлиненные волосы. Очень белая кожа. И это не дань моде, но персональный Чиминов кинк. У самого омеги кожа теплого нежно-песочного оттенка, что вполне его устраивает. Но вот альфа... Контраст классики, белого и черного, снежной кожи и угольной тьмы волос, бровей, ресниц прекрасен! И было бы здорово, если бы его парень был таким. Было бы здорово, если бы у него просто был парень. Было бы здорово, если бы у его парня были длинные пальцы, сильные, но чуткие и нежные. И он обхватывал бы ими небольшую Чиминову ладошку, его пальчики маленькие, мизинчик трогательно-крошечный, пухлый. И двое гуляли так, рука в руке, долго. А потом, когда бы время пришло, альфа касался своими пальцами обнаженного Чиминова тела, шеи, сосков, живота, паха. То нежно, то страстно, то трепетно, то горячо. И оглаживал, и дразнил, и заводил, и возбуждал. И в нутро омежье входил ими непременно, готовя Чимина для близости. Омега заводится все больше, бедрами чуть вперед подается, движет пальцами по стволу быстрее, чувствуя нарастающий знакомый тяжело-сладкий зуд в паху, в налитом кровью члене, ощущая, как выходят из нутра капли естественной смазки, как усиливается его природный аромат, как сладость цитруса теперь довлеет над его же свежестью. Хорошо, хорошо, очень хорошо... – Еще, еще немного, любимый, я скоро, скоро уже... – шепчет, как в горячке, по сухим полным губам бежит язычком влажным и, чувствуя, как напрягается в секундах от высшей точки наслаждения тело, не кричит, но стонет – громко, высоко, чувственно, нежно. Он для своего альфы стонет, чтобы тот понял, как хорошо его паре, как чудесно-правильно все делает альфа, какой силы удовольствие дарит омеге. – Да, да, да-а-а-а!!! Сперма толчками выходит из члена, смазка крупными каплями из глубины. Еще несколько движений бедрами. Еще немного искристого, острого удовольствия. Рваного, сбитого дыхания. Яркого, взрывного цитруса. Еще немного времени Чимин не один. – Один... Один... Один... Еще немного тихих слез в подушку. И сон в свое царство заплаканного омегу уносит бережно. *** Вечером следующего дня Юнги сидит за маленьким столиком в спальне, заканчивает проверку очередной стопочки письменных заданий, потом ноут придвигает ближе, планирует еще немного поработать над собственной диссертацией, защищать которую альфе предстоит совсем скоро. Перечитывает, правит, на часы смотрит: до полуночи минута. Усмехается и выпитую на четверть чашку фруктового чая убирает подальше от ноутбука и стопки интеллектуальных потуг и подвигов третьекурсников. Мало ли, его сосед опять орать начнет, а Юнги дернется и кружку на комп и зачетные работы опрокинет. Но альфьи опасения нынче напрасны: полночь приходит, укутавшись основательно в тишину и остро-вкусную прохладу ясной декабрьской ночи. Юнги вздыхает, открывает, удивляясь собственному порыву, фрамугу настежь, смотрит вниз: дом погружен в темноту, и окошко под его окном не светится тоже. Молодой мужчина усмехается, думая о том, что вчерашняя акция омеги была разовой. Через полчаса свет в окне альфы гаснет тоже. *** Чимин медленно подходит к подъезду, прижимая к груди огромный пакет мандаринок. Час назад он встретился с Тэхеном у редакции «Чосон ильбо», тот вручил ему фрукты и напомнил о том, что сегодня у Чимин-щи халявный вечер. – Это у тебя завтра халявный экзамен, а кто-то серьезно подходит к делу, – вяло выдохнул уставший, который день невысыпавшийся омега: все-таки учиться на дневном на отлично и подрабатывать активно непросто. – Чимина, а кому нынче легко? В устах Тэхена этот вопрос звучит насмешкой, ибо младший омега, в отличие от замученного старшего, выглядит прекрасно. Глазами, голосом, улыбкой и свеженьким добросовестно-багровым засосом на шее сияет. И вообще, мысленно он уже пару дней как на Чеджу с помолвочным колечком на пальчике. К тому же у него течка на пике, дорогой, максимально эффективный блокатор на день, любимый, неутомимый, офигенский альфа Чонгук на ночь и энергии на десятерых. И Чимин, глядя на красавца-друга, не может не радоваться за него тоже. К тому же Пак испытывает облегчение при мысли о том, что ему всего лишь два раза осталось поорать в окно ночью, а предыдущие вопли возымели свой традиционный эффект для Тэхена и не выбесили никого из соседей. Собственно, и три предыдущих года не бесили, и с претензиями к Чимину не приходил никто. Основная ударно-звуковая волна его воплей приходилась, по мнению самого Пака, на соседей, живущих непосредственно под и над его квартирой. Между тем, этажом ниже жила очень милая и очень пожилая супружеская пара Го, имевшая в силу возраста проблемы со слухом. Бездетные супруги к Чимину вообще очень хорошо относились. Омега Го, прекрасный кулинар, не раз угощал молодого соседа вкусной домашней едой. А Чимин не единожды помогал ему дотащить до квартиры пакеты с покупками или сам, отправляясь в магазин, покупал чете необходимые продукты и разные хозяйственные мелочи. И за любимцем супругов, огромным добродушным черным котом Тангом присматривал пару раз, когда мужья Го улетали ненадолго в отпуск. Словом, за эмоциональное спокойствие пожилых соседей Чимин был спокоен. Квартира же сверху пустовала с момента сдачи дома, и только сейчас в нее заселился жилец. И тоже, кажется, без претензий. Из недолгих размышлений омегу вырвал друг, который пришел на встречу с огромным пакетом мандаринов и теперь протягивал его Чимину. – Тэхен, откуда столько? Ты грабанул фруктовую лавку? – неярко улыбнулся старший. – Статью на заказ писал о новом гипермаркете здорового питания, а в качестве подарка получил немереное количество мандаринов. Бери и наслаждайся, витамин С зимой еще никому не мешал, – смеется Тэхен, шеи касаясь ненамеренно, морщится. – Тебе же, видимо, витамин J теперь успешно заменяет все остальные, – утрированно-серьезно замечает Чимин, а Тэхен лишь кивает и улыбается счастливо, нежно, мечтательно. – Я очень рад за тебя, – старший обнимает друга, ощущая его яркий природный аромат. – Чимина, дружище, я тоже очень-очень хочу порадоваться за тебя… Я непременно порадуюсь, когда, – прижимая в ответ крепко, обдавая феромонами сладкими, – ты найдешь свой витамин. Пока же угощайся этими. Гук, кстати, подъедет через пару минут, мы подкинем тебя до дома, чтобы ты не тащился через весь город с тяжелым пакетом. – Я-то дотащусь как-нибудь, а вот тебя на месте Чонгука сейчас вообще не выпускал бы из дома. Ты же феромонишь невозможно. Что за неэффективный у тебя блокатор? – Отличный блокатор, суперский, – парирует Тэхен. – Пока действует, полностью снимает боль и желание, а сил и энергии, напротив, прибавляет. Никакой дурацкой вялости и сонливости, как от всех предыдущих. Ну а аромат, в самом деле, прячет слабо. Да и пофиг. Я же приличный юноша, по злачным местам в течку не шляюсь, а в универе да на работе кого бояться. Чимин задумывается, потом кивает: он тоже предпочел бы, наверное, в такие дни расточать свой мандариновый аромат, но при этом быть бодрым и полным сил. Правда, ночи его при этом все равно оставались бы тоскливо-одинокими, а от этого блокаторов не придумали еще. И вряд ли вообще такие когда-нибудь появятся. Из грустных мыслей омегу вырвал гудок автомобиля: Чонгук подъехал, забрал немедленно у Чимина пакет, устроил в салоне, после чего к Тэ подкатил с нежнейшими объятьями и поцелуями, а потом гнал до дома Чимина так, будто на взлет шел. И едва Пак в окружении назойливых тэхеновых азалий вышел из авто, стартанул с места на запредельных скоростях. Окончательно распоясавшиеся к вечеру феромоны Тэхена еще в салоне заставляли Гука поскуливать тихонько от восторга и предвкушения очередной сладкой ночи и гнать, не взирая ни на какие правила движения. Чимин поскуливал тоже. От вспыхнувшей внезапно головной боли и острого желания покинуть салон, где все дышало чужой накалившейся страстью и неприкрытым желанием. И вот теперь он тащился к двери дома, испытывая вдобавок небольшое головокружение, причиной которого стали все те же цветочно-течные атомы лучшего друга. Чимин приземлил пакет на пол, вызвал лифт и стоял, опустив голову, пытаясь справиться с неприятным состоянием, когда позади раздались шаги и остро-свежий хвойный аромат разлился в воздухе. Чимин тут же подумал, что кто-то из соседей к Новому году купил ель. И скорее всего живую, в кадке. Потому что и запах был живой, насыщенный. И к хвое примешивался вдобавок восхитительный аромат декабрьского морозца и чистого, хрупко-хрустящего снега. Чимин вдохнул с удовольствием запах, которой, смешавшись теперь со сладостью азалий, чуть ослаб, но не пропал вовсе, и повернулся медленно, ожидая увидеть колючие зеленые лапки, пересекаясь лишь со взглядом темных глаз. – Добрый вечер, – незнакомый альфа, у которого вместо елки в руках был лишь стильный кожаный портфель, кивнул, улыбаясь приветливо, получая молчаливый кивок в ответ. Потом ноздри его чуть дернулись, брови на мгновение ушли вверх. Лифт открылся, молодой мужчина замер, пропуская вперед омегу. Чимин подхватил пакет с мандаринами так резко и быстро, что тот накренился, выпуская из бумажного брюха с полдесятка оранжевых клубочков. Чимин ойкнул, неловко опускаясь на корточки и тут же на попу плюхаясь – тэхеновы настойчивые азалии все никак не отпускали омегу, кружили рядом, вызывая у омеги легкую дурноту. Альфа немедленно поставил портфель рядом с бумажным пакетом, собрал резво мандарины, намереваясь вернуть на место. – Спасибо за помощь, заберите их себе в знак благодарности, пожалуйста. У меня вон сколько, одному не съесть, – Чимин поднялся тяжело, глаза закрыл ненадолго, пытаясь справиться с головокружением. – Из пакета берите тоже, не стесняйтесь. – А знаете, господин… – Пак. – Возьму с удовольствием, Пак-щи, очень люблю и сами мандарины, и их аромат. А вам помогу донести до квартиры пакет, – обаятельно улыбнулся альфа и добавил, чуть смутившись. – Вам ведь нездоровится, кажется. Чимин вдохнул осторожно морозной хвои, чувствуя, как отступает противное головокружение. – Не надо, я прекрасно справлюсь сам. Сказал уверенно и более холодно, чем хотел сам, чем, определенно, стоило ответить на такое теплое предложение, и очень желая, чтобы альфа повторил его. И тогда Чимин не отказался бы. «Азалии. Аромат, конечно, едва слышен, но это точно они. Так что вот он, мой эмоциональный сосед со сложным характером. Характер сложный, а омега до чего симпатичный. Вдобавок ленивый, нерадивый и суеверный. Учиться не хочет, халяву вот зовет через день. При этом благодарный и нежадный нисколько, мандаринками угостил. И симпатичный, да… Но азалии прям совсем не мое. И эмоции через край тоже… Но это если верить бригадиру… А почему я не должен ему верить? А должен почему? Симпатичный…» «Да все уже поняли, что симпатичный, сколько можно повторять. И главное, зачем, если вдобавок ленивый, нерадивый и вздорный, – промолвил чуть раздраженно внутренний альфа и, помолчав, добавил вроде как даже безразлично. – А почему ты все-таки должен ему верить?» Юнги вздохнул и не стал спорить ни с ментальным альфой, ни с реальным омегой. – Раз вы в состоянии сами справиться, господин Пак, не стану настаивать. Мин положил свои мандаринки в портфель и вновь вызвал лифт, который немедленно распахнул двоим свои хромированные объятья. Чимин зашел, нажал нужную кнопку, отстранился, давая возможность Юнги сделать то же. Омега с почти неуловимым сейчас ароматом азалий – цитрусы окончательно побеждали цветок – к удивлению альфы отправлялся не на одиннадцатый этаж, на десятый. Альфа – омега смотрел из-под полуопущенных ресниц – ехал на последний. Скорее всего, он и есть новый жилец квартиры, что над чиминовой расположена. Там ведь только одна и есть. «Небо Омегаверсное, что я за идиот! – скулит беззвучно омега. – Зачем от помощи отказался? Ну это же живая мечта во плоти, опуская, конечно, немаловажную ментальную составляющую, о которой ничего неизвестно. Светлокожий, с редким, лисичкиным разрезом темных глаз в обрамлении густейших черных ресниц. И брови черные, красиво-капризные: двумя идеально-прямыми линиями идут поначалу, а потом – резко вниз отрезками ломаными короткими. И улыбка чудесная. Обаятельная. Сама по себе такая, а не потому, что альфа флиртует или подкатывает. Хотя Чимин и не был бы против, когда бы подкатил. И да, альфа, если это все-таки его сосед сверху, вежливый и воспитанный – Чимин в который раз вспоминает о посланиях по поводу ремонта и свежайшей помощи с убежавшими фруктами. А потом на руки молодого мужчины переводит взгляд и свои мандариновые феромоны выпускает, едва слышно попискивая от восторга. У предполагаемого соседа пальцы совершенно во вкусе Чимина: длинные, сильные, с рельефными костяшками, с ухоженными ногтями. И их прикосновения столько нежности и нежной силы могут дарить, наверное, и невинных, и страстных касаний, и мягкой, и возбуждающей ласки. Кажущихся однообразными вертикальных движений, то осторожных, дразнящих, щекочущих, то ощутимых, давящих, но ведущих равно к пику удовольствия, к высшей плотской сладости. И входить, и глубину тела омеги готовить к тугой альфей плоти такие пальцы, конечно, тоже будут сладко. Когда же Чимину обломится, наконец, альфа?! Омега, даже для себя неожиданно, вздыхает так жалобно, горько, обиженно. И ощущает касание сквозь плотную ткань зимней куртки, и то, как длинные пальцы обхватили его предплечье: – Пак-щи, ваш этаж, – Чимин вздрагивает, ловя на себе чуть встревоженный взгляд небольших темных глаз. – Все в порядке? Вы, очевидно, задумались? Альфа руку опускает. А Чимин выпускает. Невольно выпускает мириады своих феромонов мандариновых, замечая, как втягивает, немедленно закрыв глаза и чуть откинув голову, мужчина, как едва-едва заметная довольная улыбка трогает губы, и сразу почти недоумение читается на лице альфы. А Чимин в этот момент выходит из лифта: если это в самом деле его сосед, если у Чимина в самом деле есть шанс, все сложится однажды. – Хорошего вечера, – направляется к пожилым соседям, чтобы и их угостить мандаринками. – И вам, господин Пак, хорошего, – хвойное облачко несется вслед вместе со словами, а альфа Мин Юнги вдыхает с удовольствием неяркий сейчас цитрус, не понимая, куда подевались азалии и точно ли они вообще принадлежат этому омеге. Осознавая вдобавок, что господин Пак и Минов сосед – разные люди. Что Пак-щи понравился альфе. Очень понравился. – Надо было все-таки до двери проводить. Надо было попробовать познакомиться. Может, успею еще. Доезжает до своего этажа и тут же на десятый спускается. Напрасно. В холле тишина. Он еще несколько минут стоит около лифта и в квартиру возвращается, безостановочно коря себя за нерешительность и надеясь все же, что понравившийся ему сероглазый, пухлогубый омега не чей-то гость, например, но тоже жилец минова дома. *** Чимин заходит в свою квартиру спустя полчаса. Супруги Го согласились угоститься мандаринами лишь после того, как омега угостится у них ужином, и парень не стал отказываться. Чимин решает провести сегодняшний вечер на полном расслабоне. Экзамен по Медиаправу он получит завтра автоматом, а следующий и последний, по Социологии журналистики, через два дня. Хотя омега бы уже завтра сдал его досрочно. Господин Бан, покинувший факультет, был отменным преподавателем, любил и знал свой предмет, и студентов смог увлечь, превратив кажущуюся сухой и строгой науку в загадку, интригу, разгадать которую значило повысить эффективность работы медиаиздания, вывести на новый виток популярности, привлечь внимание еще большего числа читателей. А значит, и доходы каждого сотрудника издания увеличить тоже. Понять бы еще, как привлечь к себе внимание понравившегося Чимину симпатичного соседа. Омега ведь пока даже имени его не знает. В тех извинительных сообщениях только фамилия была, да Пак и ее не запомнил. Впрочем, альфа обещал елочку возле дома нарядить и в новогоднюю ночь угостить пострадавших от шума жильцов кофе и сладостями. Вдруг, на этой вечеринке получится с ним пообщаться. Чимин вздыхает, ложится в кровать, новую дораму грузит в ноуте и вскоре засыпает. *** Юнги, отправившийся в постель незадолго до полуночи, вспоминает, что самая любимая рубашка, которую он хотел надеть на экзамен завтра, выстирана, но не выглажена. Вздыхает, выбираясь из-под одеяла, ежится: в комнате свежо, а Юнги не слишком любит холод, но духоту и вовсе переносит с трудом, поэтому перед сном непременно проветривает спальню. Альфа устанавливает гладильную доску, включает утюг, дорогую брендовую рубашку кладет на жесткую поверхность, расправляет. Смотрит на часы – ровно двенадцать. Прислушивается – гробовая тишина, не нарушаемая нынче никакими криками, царит на улице. Хмыкает: четырежды до нынешней полуночи с промежутком в сутки его сосед усердно призывал халяву. За это время Юнги чуть не разбил ноут, пролил чашку чая на зачеты. В прошлый раз будучи раздражен омежьим криком, закрывая окно, так резко дернул ручку, что пришлось на следующий день мастера вызывать, потому что механизм застопорился и открыть окошко стало невозможно. Сегодня альфа был готов к крикам соседа, поэтому угрозы для юнгиева имущества они не представляли. Да их и не случилось в положенное время. Возможно, парень сдал сессию, возможно, разочаровался и разуверился в выбранном способе. Да и ладно. Альфу мысли о другом омеге занимают теперь. Он даже имени его не знает, он вообще не знает о нем ничего, только то, что симпатичный и голос нежный, и губки-бутончики чудесные. А еще у омеги такие милые, маленькие, пухлые пальчики. Ну совершенно во вкусе Юнги. И ладошка маленькая, уютная. И так было бы славно сжать ее в своей большой или переплести свои длинные крепкие пальцы с омежьими, или губами касаться их нежно, подушечки покусывая мягко. Возбуждая омегу, самому возбуждаться… Утюг шипит и пышет паром, Юнги выползает из своих мыслей, раскаленным металлом проводит по ткани раз-другой, а потом ставит вертикально и снова уплывает из реальности. – Вот был бы у меня любимый, он бы и напомнил заранее, что рубашку погладить надо, а может, и сам бы погладил. Он рубашку, а я ему в это время плечики. И в ушко поурчал бы что-нибудь приятное, и по шейке бы губами прошелся, и… – Халява, приди к Тэ! Халява, приди… Не крик, но отчаянный, душераздирающий вопль врывается в окно и резонирует в спальне с такой силой, что кажется – пол дрожит под альфьими ногами. И рука дергается, и раскаленный утюг выпадает из пальцев, приземляясь на любимую светло-серую рубашку Valentino, оставляя немедленно на тонкой дорогой ткани здоровенную отметину, сморщенную, грязно-желтую, прожжённую где-нигде насквозь. Альфа орет так, точно утюг не на рубашку плюхнулся, но на ее владельца. А потом рычит со злостью, по утюгу бьет и тот на пол падает, пролетая в каких-нибудь миллиметрах от голой стопы альфы, оставляя на новеньком итальянском ламинате памятный след. Юнги, преисполненный ярости, несется к окну, дергает ручку, настежь его распахивает, перегибается, рискуя жизнью, и орет что есть сил, во все легкие и со всей злостью и раздражением, на какие только способен, каких никогда в жизни и близко не испытывал: – Да когда до тебя дойдет, придурок, что это так не делается?! Сколько еще это будет продолжаться?! Когда ты за учебу сядешь, недоразумение?! Юнги слышит, как закрывается внизу окно, и тут же гаснет свет, захлопывает яростно свое, отходит, только сейчас замечая в ладони оконную ручку. Шипит зло, сжимая ее изо всех сил. – Мне б тебя на экзамен! Ты бы мне, засранец, на каждый вопрос ответил! На каждый! По всем темам сразу! Я б тебя замучил пересдачами, ты б у меня вообще из универа вылетел! Да что ж там за цаца такая?! Хоть одним глазком взглянуть! По стене сползает, успокаивается потихоньку, потом на ручку смотрит, усмехается хмуро: – Хотели ручку в руке, господин Мин – получите! Вместе с очередным звонком оконному мастеру. Поднимается тяжело, утюг поднимает, достает из гардеробной очередную рубашку. Спустя пару минут ложится в постель: утюг после фееричного полета не работает тоже. *** Чимин, свернувшись клубком в постели, плачет от обиды, отчаяния и крушения очередной искорки-надежды на личное счастье. Он уснул так крепко, что проспал заветную полночь. Едва проснулся, на будильник глянул: две минуты первого. Взвился над кроватью, зачетку Тэхенову схватил с тумбочки и рванул к окошку. И что есть сил, безнадежно, отчаянно-громко заорал, завопил, заголосил положенную кричалку. А потом даже сквозь закрытое окно слышал, как и что кричал альфа. Слышал, понимая, что с этим, так понравившимся ему парнем, у него никогда и ничего не сложится. Да как ему вообще на глаза теперь показаться? Как вести себя, когда сосед поймет, где на самом деле живет Чимин, и что это он орал в окно. Да Паку, возможно, пофиг бы было, что подумает, если бы и сам альфа был пофиг. Но теперь уже все равно. Для альфы он, наверное, нерадивый, туповатый студент, придурок и разгильдяй. Но, может быть, когда-нибудь Чимин сможет объяснить. Но точно не в этом году, точно не у дома на вечеринке, которую обещал альфа. Да с чего Чимин вообще решил, что тот свободен, что обратил бы на омегу особое внимание. Он просто вежливый и воспитанный: видел, что парню нездоровится, вот и помог, предложил провести. А так-то у этого красавчика, наверняка, есть пара. А у Чимина нет. Могла быть, но нет… А Тэхен! Небо Омегаверсное, тут еще страшнее. Если он не сдаст завтра экзамен... А он не сдаст, потому что нерадивый омега Пак Чимин перестал сегодня ночью быть гарантом успеха Тэхена. Столько лет не верил, но был. А теперь, когда облажался, поверил. – Небо, пожалуйста, – плачет Чимин, из кровати выползая, задирая голову к Небесам, чья угольная чернота разбавлена немного холодным жемчужно-опаловым сиянием луны, – мне все равно ничего не обломится. Я обещаю, я даю честно слово, что не попрошу больше об альфе, о жизни личной. Я буду просто молча ждать и, может быть, дождусь когда-нибудь. А Тэхен, пожалуйста, ему больше меня надо… Помоги ему, ведь столько лет помогало… Небеса безмолвствуют, Чимин поднимается тяжело, идет к кровати, но долго еще заснуть не может, всхлипывает, руками обнимая большую спальную подушку, все больше веря в то, что его, наверное, никто и никогда не обнимет и к себе не прижмет, и не проснется с ним рядом… И засыпает, наконец. *** Чимин, получивший экзамен автоматом, теперь в полуобморочном состоянии сидит перед кабинетом, за дверями которого Медиаправо сдает Тэхен. Они встретились час назад, Пак передал Тэ зачетку, на вопрос, все ли прошло в штатном режиме, кивнул и выдал негромкое «да». Тэхен озаботился бледным видом друга, заволновался из-за его неуверенного, бесцветного тона, и совсем уж собирался устроить допрос с пристрастием, когда преподаватель пригласил в аудиторию троих счастливчиков, заработавших «автомат», поставил в зачетки высшие баллы и отпустил, тут же попросив первую пятерку студентов занять места за столами. Полтора часа проходит с начала экзамена, Тэхен единственный из пятерых, кто остается еще в аудитории. Но вот и он, наконец, выходит, пересекаясь тут же взглядом с Чимином, которого колотит от волнения, а потом подходит к хену: – Сдал, Тэхена? Младший смотрит пристально, хмуро, и у Чимина все обрывается внутри: обломинго настигла-таки его друга. По вине Чимина настигла. – Сдал, – хрипло бросает Тэ. – На d сдал. – Ты… ты расстроился? – Чимин смотрит виновато. – Расстроился? Да Слава Небу, что вообще сдал! Один вопрос знал прекрасно. Второй почти совсем не знал. Господин Син стал дополнительные задавать. А потом пожалел просто. Потому что я и на допах резался. Он предложил прийти на переэкзаменовку либо низший из проходных баллов поставить. Я согласился. Что случилось, Чимин? Все точно было как обычно? Чимин отрицательно качает головой. – Прости, Тэ. Я проспал. На две минуты. «И на месяцы, на годы, на всю жизнь, возможно», – беззвучно плача. – Через два дня буду у тебя в полночь, чтобы ты не проспал и не забыл, Чимин. Тем более, если помнишь, экзаменатор на Социологии журналистики у нас будет совершенно новый, а зачетка моя подпорчена последним баллом. – Ты можешь приходить Тэ, но я не просплю и не забуду, – Чимин смотрит пустым, потемневшим взглядом. – Чимин, – Тэхен обнимает, – хороший мой, ну что ты. Да мне все равно уже, как сдам, сдать бы только. И спасибо, что ты не рассказал мне ничего, не отговорил сейчас идти на экзамен. Ты так расстроился из-за этого балла? Да хрен с ним все же! У меня все предыдущие отличные. У меня контракт почти в кармане. У меня альфа любимый. Чимин скулит тихонько, прижимаясь к груди Тэхена, шепчет едва слышно, сквозь слезы: – А у меня нет. И когда будет? И будет ли? Тэ беспокоится, вновь интересуясь, точно ли у Чимина все в порядке, но тот не хочет объяснять еще одну причину своих слез, убеждая лучшего друга: переживал из-за того, что не сделал все вовремя и подставил наверняка. Тэхен смеется негромко: – Ну что, Чимин, веришь теперь в то, что все эти годы именно ты приносил мне удачу? А Чимин замирает вдруг, молчит, глубоко вдыхает знакомый аромат зимней, остро-свежей хвои, оглядывается, замечая вдалеке удаляющуюся, кажущуюся знакомой фигуру. Вздыхает тяжело. «Совсем с ума сошел». – Пойдем, Чимина, – Тэхен мягко обхватывает за предплечье, подталкивает, и Пак уныло тащится по длинному университетскому коридору, в котором ни намека нет больше на чудесный аромат, в котором нет и быть не могло красивого белокожего альфы. Да это и не важно теперь. Потому что ни он с Чимином, ни Чимин с ним… Ни. Ко. Гда. *** Последний экзамен завтра. Пять минут до полуночи. Чимин голосовое отправляет Тэхену, сообщая, что не спит и не подведет больше. Время его желания так и не наступило. Но лучшему другу он, конечно, поможет. Минута до полуночи. Чимин стоит у открытого окна, на экран мобильника смотрит. Ноль часов, ноль минут. – Халява, приди к Тэ! Не так громко, как всегда, не так эмоционально, не так требовательно. Закрывает окно и почти сразу звонок в дверь раздается. Чимин вздрагивает. Не время для визитов. Вообще и совсем. И тут же единственный вариант приходит в голову. У его пожилых соседей случилось что-то. Кому-то из них стало плохо и помощь нужна. И Чимин, наверное, может помочь. Он, как был, в пижаме, к двери летит, распахивая ее резко: – Мальчик по вызову, черт тебя дери! Сколько еще ты будешь вызывать эту долбаную ха… – тот самый альфа, его сосед, обрывается сейчас на полуслове, небольшие глаза огромными становятся на мгновения, молодой мужчина делает шаг назад, замирает и пораженно: – Вы? Это вы? Что вы здесь делаете, господин Пак? И тут же его чудесный природный феромон окутывает Чимина. Омега вдыхает его осторожно и сейчас ему кажется, что не найдется в мире более подходящего, более прекрасного для него аромата. И более недоступного, чем этот, не найдется тоже. Чимин смотрит в черные, изумлением и раздражением переполненные глаза своими, влажными от накативших слез. Смотрит с тоской, со стыдом и с непонятным каким-то смирением. – Это моя квартира, я живу здесь. – Здесь? А как же… – Вы про тот раз? Мальчик по вызову, – сглатывает, кривит губы, – просто заехал к стареньким соседям, которые живут этажом ниже, чтобы и их угостить мандаринами. – Извините, Пак-щи. Я не должен был срываться… Не должен был так говорить, – нотки раскаяния и досады слышны в низком, хрипловатом голосе. И голову альфа опускает, и, сплетая пальцы, хрустит костяшками, и аромат звучит сильнее, и в свежих нотах горечь. И Чимин думает, что у него, быть может, есть еще шанс объяснить и объясниться. И он прямо сейчас извинится и попросит альфу подождать до завтра. Пусть только Тэ сдаст, наконец, экзамен. Потому что Пак, ставший после события недавнего суевернее, чем Тэхен, боится спугнуть долбаную халяву, не хочет рассказывать о ней. И феромонит теперь невольно, и в кисло-сладком приятном цитрусовом аромате тоже слышны отчетливо горчащие нотки. – Господин… – Пак-щи… – альфа перебивает, поднимает взгляд, в котором вновь загораются искры раздражения, и его феромон подавляет нежный цитрус омеги, лишь жалкие крохи от него оставляя.  – Что это вообще такое? Вы учиться не пробовали? Или на одной халяве думаете до диплома доехать!? Зачем вообще было поступать в вуз и занимать место тех, кто хочет учиться? Почему нужно плевать на труд преподавателя, который старается вложить в вас максимум полезных теоретических навыков, которые на практике вам помогут, расширят кругозор и знания? Да ведь вы своей халявой и собственные возможности обесцениваете. – Я… Я могу все объяснить. Но только... завтра, – у Чимина голос дрожит, но омега не молчит, пытается достучаться до альфы. – Завтра... – устало вздыхает тот. – Что же, до завтра можно придумать тысячу причин. Да вы ведь ничего не обязаны мне объяснять. Просто начните учиться. Удивите, а правильнее сказать, обрадуйте преподавателей своими знаниями. Это лучший комплимент для на... них. Разворачивается и идет к лифту, не слыша стук закрывающейся двери в квартире соседа, но улавливая отлично нотки цитруса, которые все ярче, все насыщеннее звучат теперь, и не понимая, откуда они могут взяться и кому принадлежат. Неужели же все-таки этому омеге?   К Юнги вместе с догадкой приходит ощущение глубокой усталости и разочарования. Он сам был студентом, он, даже став преподавателем, при любой разумной возможности готов был принять сторону студента. Он хочет учить, но и уважения, и отдачи хочет тоже. И он оказался совершенно не готов к тому, что студент раз за разом будет звать халяву вместо того, чтобы осваивать предмет, постигать его основы и самые важные моменты. «Ты не слишком ли глубоко копаешь? Халяву можно звать исключительно из суеверия, из-за неуверенности, например», – порыкивает внутренний альфа. Юнги молчит. Он хотел бы думать, что это именно так. Он, в любом случае, не должен был повышать голос на парня, которого вдобавок почти совсем не знает, не имел права учить его жизни. По крайне мере, в таком тоне. Он не понимает, почему сорвался именно сейчас. Или понимает? И дело не в испорченной рубашке, не в сломанном окне, не в разбитой чашке, но в том, что он совершенно не ожидал встретить здесь и в подобной ситуации так понравившегося ему омегу. В котором разочаровался, не узнав даже толком. «Так узнай, что тебе мешает?» – рокочет внутренний альфа. «После того, как был таким несдержанным и резким?» «Ты правильно все говорил, на самом деле. Вопрос только в том, точно ли все сказанное было актуально для этого мальчика? Ну так тем более надо разобраться. И извиниться, возможно. Кстати, ты мандаринки слышал?» «Слышал, а азалию нет». «Так как насчет поговорить и в случае чего извиниться?» «Подумаю». «Мин Юнги!» – недовольно рычит внутреннее я. «Наверное». «И с мандаринками тоже надо выяснить. Эх, всю жизнь мечтал для тебя о мандариновом оме…» «Спи, давай. У нас первый устный экзамен завтра. Пятый курс, выпускники. А уж потом буду решать, как действовать дальше». «Но что вспылил раскаиваешься?» Юнги вздыхает, порыкивает огорченно. «Раска-а-а-аиваешься, – довольно звучит внутренний альфа. – Вот и хорошо. Вот и спокойной ночи». Юнги кивает и через четверть часа уже лежит в кровати. И Чимин лежит тоже. С сухими глазами, с душой, которая слезами обливается. Омега надеялся, что альфа вернется и выслушает, и дверь закрыл только после того, как сомкнулись двери лифта, увозя от него соседа. Робкую надежду увозя. *** Впервые за годы учебы Чимин опоздал к началу экзамена. Впервые его не было среди тех одногруппников, которые всегда стремились попасть в аудиторию как можно раньше, чтобы отстреляться как можно скорее, а не торчать под дверью, волнуясь и накручивая себя. Строго говоря, ни для того, ни для другого, когда идешь на экзамен подготовленным, повода нет. И все-таки, Чимин в этой ситуации следовал принципу: чем быстрее, тем лучше. Тэхен, обеспокоенный отсутствием друга, набрал его перед началом экзамена, чтобы узнать все ли в порядке, и сообщил, что преподаватель уже в аудитории. – Что случилось, Чимин? Ты обычно за полчаса являешься. – Я проспал, Тэхен. Просто проспал. – Просто проспал? Опять? Не похоже на тебя, ты же всегда такой пунктуальный. – Я буду скоро, – Чимин прервал разговор. Через сорок минут он вручил зачетку Тэхену, который почти сразу отправился в аудиторию. Омега же подошел к одногруппникам. – Привет, Чимин, что это ты к выпускному курсу да к последнему экзамену нарушаешь собственную традицию отвечать в числе первых? – улыбнулся один из парней. – Всем привет. Да я просто проспал, Тэян, – вяло отмахнулся Чимин. – А каким по счету буду, какая в конце концов разница. – Ну не скажи, нарушать устоявшиеся традиции как-то нездорово. Чимин собрался возразить, но вспомнил, как опоздал на две минуты с призывом треклятой халявы, из-за чего у Тэ возникли серьезные сложности на экзамене. – Нездорово, наверное. Но я же не специально. А что, новый экзаменатор зверствует? Кого-то уже отправил на пересдачу? – Никого пока. Нормальный альфа, вроде. Молодой, – собеседник Чимина улыбнулся, – сам, наверное, недавно универ закончил. При этом не лютует, как многие молодые преподы. Что-то, выходящее за границы пройденных тем и экзаменационных вопросов, не спрашивает, но отличники говорили, был очень доволен, когда они демонстрировали знания сверх необходимых. Первые трое парней получили высшие баллы, у остальных тоже оценки неплохие. Чимин поблагодарил и, увидев, как очередной довольный однокурсник покинул аудиторию, поспешил зайти. – Ну, у Пака с его всегдашней подготовкой точно проблем не будет, и, правда, совершенно неважно, зайдет ли он первым или последним на экзамен, – резюмировал один из парней, а остальные закивали, соглашаясь. *** Чимин заходит в аудиторию, бросает взгляд на стол, на сидящего за ним преподавателя и замирает, застывает, позабыв поздороваться и прикрыть за собой дверь. Смотрит ставшими огромными от удивления глазами в такие же точно альфьи. И в голове у каждого сейчас один только, вполне закономерный вопрос: «Как такое возможно?» И каждый ищет на него ответ лихорадочно, не понимая, зачем ищет. И глаза ищет тоже, и что-то еще в глазах, обоим очень нужное. Сколько длится молчание, сколько времени пересекаются взгляды, в которых очевидное удивление наконец со смущением сплетается, не знает никто из них. Но оба отмирают в момент, когда тишина, и без того царившая в аудитории, начинает раскаляться и звенеть. Альфа переводит взгляд на остальных студентов, омега – на сокурсников, а четверо парней глядят заинтересованно-удивленно на Юнги и Чимина. – Господа, вы, вероятно, готовы уже отвечать, раз так внимательно на меня смотрите, – с мягким легким смешком говорит альфа, после чего четверо немедленно склоняются над своими записями. – Доброе утро, – Чимин наконец здоровается, подходит к столу, зачетку протягивает преподавателю, и Юнги замечает, как подрагивают маленькие пальчики. Вздыхает, забирая документ. – Господин… – смотрит на омегу. – Пак. Пак Чимин, – высокий, мягкий голос чуть подрагивает тоже. А Юнги над ведомостью склоняется, бежит по ней глазами, кивает, находя нужное имя. – Что же, доброе утро, Пак Чимин, – поднимается, подходит. – Меня зовут Мин Юнги, я ваш экзаменатор сегодня. Чимин кивает, чуть опустив голову, а Юнги говорит теперь негромко, так, чтобы только омега слышал. – Господин Пак, вы готовы сегодня, – и с чуть большим нажимом, серьезно и, кажется, немного расстроенно, – удивить и обрадовать меня своими знаниями? Омега поднимает голову, улыбается неярко, кивает. И снова этим своим голосом-прикосновением, нежным, мягким. Но с тонкими паутинками волнения? Грусти! – Во всяком случае, готов отвечать. – Прекрасно. Зачетка остается у меня, а я жду вас после того, как мне ответят все студенты. Просто не хочу задерживать никого из них, потому что ваш экзамен будет длиться дольше, чем у ваших однокурсников, и требований к вам будет больше. Надо ли объяснять, почему? Готовы ли вы? Чимин бросает на господина Мина очередной взгляд: он взглядами невольно, не желая того, говорит сейчас больше, чем словами. А Юнги считывает в нем сожаление или презрение? Или насмешку? Он, возможно, не самый понятливый читатель. И психолог хреновый. И вот, давит на мальчишку снова. Пугает, угрожает? Предупреждает! Он предупреждает нерадивого студента Пак Чимина. Или так понравившегося ему омегу, который, и это совершенно точно теперь, не азалиями пахнет, но свежим, сладко-кислым цитрусом. – Я готов, господин Мин. – Тогда жду вас в этой аудитории через три часа. Чимин выходит, успев словить на мгновение ошеломленный взгляд Тэхена. *** – Чимин, ты уже? Сдал? Да ведь и пяти минут не прошло, – однокурсники звучат и выглядят удивленно. Омега головой качает отрицательно: – Нет пока. А вам, парни, удачи. И, ни слова не говоря больше, уходит под удивленными, неверящими взглядами. – Чимин не сдал? Да быть не может! – Тэян переглядывается с однокурсниками, а потом улыбается неуверенно. – Нарушил свою же традицию, и вот, первые стали последними. Парни не говорят ничего, удивленно смотрят вслед уходящему быстро омеге. *** – Сдал, Тэхен? – Сдал на «а». Чимин, где ты? Что это вообще было? – На «а»? Отлично! Поздравляю. Твоя последняя сессия. Когда вы улетаете? – Завтра утром. Чимин, что случилось? Почему он отправил тебя, даже не выслушав. – Я все расскажу потом. И не волнуйся, пожалуйста. Все хорошо. У нас с Мином-щи, – усмехается грустно, – свой особенный экзамен будет, кажется. – У вас? Что значит у вас? Подожди, вы знакомы? Он вообще немного странный, хоть и лояльный. – Странный? – Когда зачетку отдавал мне, улыбнулся и такой: «Азалии, азалии». Ладно, это ерунда все! Ты можешь объяснить… – Сейчас не могу, Тэхен, – как никогда жестко говорит Чимин. – Но позвоню, когда будет возможность. Люблю тебя, дружище. Гуку привет. Омега переводит мобильник в режим полета, забивается в самый дальний, немноголюдный сейчас уголок университетского корпуса, три часа спустя заглядывает в аудиторию, сталкиваясь в дверях с однокурсником, который сдавал экзамен предпоследним. Чимин последний сегодня. Омега идет к столу, за которым сидит Мин-щи, беззвучно повторяя: "И последние станут первыми". И улыбаясь неярко. Он станет первым. Он сдаст этот экзамен лучше всех. И еще какой-то очень важный сдаст. Или провалит. Он ведь обещал Небу, что не попросит ни о чем таком больше. Как будет, так будет. *** – Садитесь, Чимин. Берите билет, пожалуйста. Первый из билетов, – уточняет преподаватель, а омега тянет белый прямоугольник, читает вопросы. – Вам знакома эта тема? Сколько времени потребуется на подготовку? Чимин смотрит в глаза Юнги уверенно, спокойно, и отвечает также, и все-таки в тоне еще и легчайший вызов, и едва-едва уловимая насмешка: – Мне не потребуется время, господин Мин, – с удовольствием замечая, как брови преподавателя вверх уходят. Но тут же альфа также ровно уточняет: – Не потребуется, потому что халява подвела вас? Вам просто нечего сказать? Чимин вздыхает глубоко и начинает отвечать: легко, свободно, правильно. С акцентом на важные нюансы, с подробностями, которые не обязательно знать студенту. В деталях, в мелочах раскрывая тему, пока Мин-сонсэн старается не слишком широко раскрывать одновременно глаза и рот. Чимин отвечает на два вопроса. На три, на четыре, на десять. Ему, по большому счету, все равно, сколько их будет и какие. Он каждый знает. Его бывший преподаватель, умный, доброжелательный, с прекрасным чувством юмора, все усилия приложил к тому, чтобы студенты полюбили предмет. И уважали наставника. Так и вышло. А уважение к преподавателю – это, помимо прочего, ответить знанием на его знание. Юнги слушает поначалу настороженно, сосредоточенно, потом с нарастающим удивлением, потом, тщательно скрывая восхищение, потом, себе вопреки, менее тщательно. Он иногда ловит себя на том, что улыбается сдержанно или кивает в знак согласия, или бросает короткие одобрительные реплики. Но в какой-то момент все это прекращается. Альфа сидит молча, чуть наклонив голову, и, кажется, слушает омегу вполуха, и о чем-то своем думает тоже. А Чимин отвечает давно без ноток вызова, без легкой насмешки, спокойно, ровно, своим привычным голосом, мягким и теплым, и смотрит доброжелательно и тепло, и неяркое феромоновое облачко, гармония так любимой Юнги сладости и кислинки, окружает омегу. И Юнги понимает, что ему тоже очень хочется окружить Чимина нежностью и теплом. И кольцом крепких объятий. В какой-то момент он понимает вдруг, что в аудитории стоит тишина. Чимин сидит молча, опустив голову. Юнги берет в руки планшет, активирует нужную программу. Листает один за одним виртуальные листы. И улыбается понимающе, и снова кивает, будто узнал что-то, к чему совершенно не был готов. А потом берет Чиминову зачетку, оставляя в ней максимально высокий «а+». И теперь так строго. И так грустно. – Чимин, вы большой молодец. Умница. Не просто знаете предмет, но прилично за рамками того, что вообще должен знать студент. – Ли-сонсэн был прекрасным преподавателем, и мои знания – его заслуга, – спокойно замечает омега. – Господин Пак, ни один, даже самый лучший преподаватель, не заставит студента вникать в предмет, если тот сам этого не захочет. И вот ведь: не только преподаватель может преподнести урок студентам, но и они ему, да еще как. И за урок, который вы дали мне, я вам очень благодарен. А за свои выводы, за резкость… Извините меня, Чимин… Господин Пак. Я совершенно не догоняю, э-э-э… – смутился, словив очаровательно-лукавую улыбку омеги в ответ на сленговое, не подходящее преподавателю словечко, – для кого и зачем вы звали эту чертову халяву, но совершенно точно понимаю, что вы не могли делать это непрерывно все годы учебы, едва ли не каждый день. И невозможно так блестяще учиться, когда в голове э-м-м… одна халява. После того, как вы вышли из аудитории… Когда я попросил вас прийти позже… У меня было большое желание заглянуть в вашу зачетку, а также в планшете посмотреть оценки за все годы учебы, но я удержался. Я сам хотел увидеть, чего стоят ваши знания. А они, в самом деле, заслуживают уважения. И я с большим удовольствием пообщался бы с вами, господин Пак, на семинарах и лекциях, послушал, подискутировал, спросил, но сессий у вас, к сожалению, больше не будет и из университета вы уйдете скоро. Юнги глянул на омегу, определенно намереваясь сказать что-то, но удержался, направился к двери: – До свидания, господин Пак. – Мин-сонсэн, – Чимин глянул на Юнги, определённо намереваясь сказать что-то, смутился, выпустил вдогонку альфе ароматное цитрусовое облачко, и все-таки произнес очень тихо, но не отводя взгляда, ладошки с прелестными маленькими пальчиками скрестив на груди. – Чимин. Меня зовут Чимин. Пожалуйста… На белоснежных щеках альфы немедленно появился румянец. Юнги сжал губы, вздохнул тяжело и, не взглянув на Чимина больше, вышел стремительно из кабинета, оставляя после себя не просто холодный, ледяной аромат. – Это как если бы сотни заледеневших, замерзших еловых иголок впились тебе в сердце, – Чимин закусывает губы, отправляется домой. *** – Я на отлично сдал, Тэхен, так что все в порядке, – омега набрал друга, едва оказался в квартире. – Ух, слава Небу! Как же я переживал, – в голосе младшего такой микс искренней тревоги и радости, что Чимин, несмотря на всю тоску, не может не улыбаться, но и не сказать того, о чем давно мечтал, не может тоже: – Все, Тэхен, безумный халявный марафон длиной в три года для меня завершен навсегда. И никакие уловки, жалобы, стоны и слезы не сподвигнут меня больше звать халяву. Так что если решишь второе высшее образование получать… Раздраженное шипение раздается в трубке, а потом Тэхен в который раз спрашивает: – Чимин, ты по-прежнему не веришь, что я тебе обязан сдачей тех предметов, которые для меня были неважны? – Не знаю, Тэ, правда. Да и не все ли равно теперь. Тэхен вздыхает, давит почти беззвучное: «Ну интересно же все-таки», – и возвращается к интересующему его вопросу. – Чимин, так а что это за особый экзамен был, почему господин Мин не дал тебе ответить сразу? – Тэхен, пожалуйста, я не буду отвечать на этот вопрос сейчас. Лети на свой Чеджу, а уж по возвращении расскажу тебе все. Тем более, рассказывать особо нечего. Чимин в самом деле не обрадует друга своим рассказом. Удивит, быть может, расстроит почти наверняка, потому что Тэхен, каким бы взбалмошным и несерьезным казался, любит Чимина и переживает за него, а уж из-за того, что у хена личная жизнь не складывается, о-го-го как парится! И вот, она опять не сложилась. Но Тэ об этом знать накануне важного и счастливого события не надо. – Ладно, Чимин, я так счастлив, что даже обижаться на тебя не буду за какие-то секреты непонятные, – улыбается Тэхен. – Ну а ты на Новый год в Пусан? Или на ту вечеринку, что твой ремонтный сосед обещал в новогоднюю ночь? – Да какая там вечеринка, кофе с булочкой, – усмехается Чимин. – И то, наверное, все забыли давно об этом, включая самого соседа. Но я в любом случае в Сеуле останусь. Господа Го тоже уезжают завтра на несколько дней, попросили меня за Тангом присмотреть. – Значит, будешь один в новогоднюю ночь. А я ведь уверен был, в Пусан уедешь, – друг звучит расстроенно. – С котом буду, Тэхена, заберу его к себе домой и в Новогоднюю ночь будем пить молоко и шампанское, – Чимин за громким неискренним смехом прячет тихие горькие слезы. – Нормально все, собирайся и не парься. Буду ждать фото с колечком на пальчике. *** Тридцатого декабря вечером Чимин возвращается из редакции «Чосон ильбо». Заходит в украшенный по-новогоднему подъезд, возле которого нет обещанной Мином-щи елочки. Что же, у каждого в квартире своя. И семья своя тоже. У Чимина дома стоит маленькая елочка, а на завтра он заказал доставку нескольких праздничных блюд и Тангу прикупил кошачьих лакомств. Он кота, в самом деле, заберет к себе, чтобы веселее было, а сам завалится на диван в последний день года и двое суток будет релаксировать по полной: читать манги, дорамы смотреть и вкусняхи лопать. Красота. Красота? Точно? Чимин заходит в свою маленькую спальню, такую же одинокую и пустую, как вся его квартира, как его жизнь личная. Смотрит в зеркало, горькие слезы по щекам катятся и горько, с тихим отчаянием: – Везунчик Пак Чимин… Одинокий невезучий везунчик… Убирает покрывало с постели, выключает свет, к окну подходит, вверх голову – у альфы нет света в окне. А в сердце нет места для Чимина. Те слова после экзамена, такие теплые, добрые, напрасно дали повод надеяться. Это Мин-сонсэн говорил со студентом Паком, но никак не альфа Юнги с омегой Чимином. Чимин ложится в кровать, прислушивается. Тишина наверху. Тишина вокруг. Тишина в личной жизни. Беспросветная тишина. *** Юнги поздно вечером возвращается домой из аэропорта, куда отвозил улетавших в Токио Джина с Намджуном. Хосок же еще накануне уехал к родителям в Кванджу. Папа и отец Юнги завтра с друзьями идут в ресторан. Они и его приглашали, но Мин отказался, сказал, что устал очень за прошедший месяц от работы, от подготовки к защите диссертации, от шумных студентов. И поэтому с огромным удовольствием побудет в новогоднюю ночь дома, выспится и отдохнет. Альфа заходит в квартиру – стильную, современную, тихую, одинокую. В спальню заглядывает, подходит к окошку, очередную новую ручку поворачивает, смотрит вниз: у Чимина в окнах нет света. Но в его сердце, кажется, есть, несмотря ни на что, немного места для Юнги. Это омегино с тихим отчаянием, с надеждой произнесенное: «Чимин. Меня зовут Чимин», – разве не о шансе для альфы? Да, Юнги не ответил ничего, просто ушел молча. Но ведь не отказал. И не откажется от омеги с такой чудесной теплой улыбкой, с губками пухлыми, с голосом нежным. Он говорит себе сейчас, телефон в руках сжимая, что попробовал бы начать строить с Чимином отношения, даже если бы не встретил так удивительно в стенах вуза. Потому что парень, несмотря ни на что, понравился ему очень. А что студент нерадивый, – Юнги тихонько смеется, – ну и ладно. Перевоспитал бы мягенько. В конце концов, Мин преподаватель, и воспитывать молодые умы тоже его задача. А Чимин, которого он вчера еще знал лишь как своего соседа, зовущего в форточку… – Альфа! Мой альфа, приди! – полуночную тишину вне расписания рассекает полный отчаяния и слез голос, и дорогой смартфон выскальзывает из рук Юнги, падая монитором вниз. Юнги хочется плакать. От этих слез омежьих, от Чиминова отчаяния. Юнги хочется смеяться. Потому что он сделает все, чтобы Чимин был счастлив. Он поднимает смартфон, монитор которого пересекает кривая глубокая трещина, и снова улыбается. – Ваша последняя жертва, господин Пак. Чимин-щи. Чимини. *** Чимин сидит на диване перед телевизором. Огромный добродушный Танг устроился рядом, дремлет, но свою песенку уютную не прекращает. Чимин гладит его время от времени, и кот мурлычет еще громче, и головой потирается о ладошку. Несколько минут до новогодней полуночи, самой одинокой, которая случалась только в жизни Чимина. – Все когда-то бывает впервые, да ведь я и не один… Танг поднимается, лениво спрыгивает с дивана, у ног трется. А Чимин тщетно пытается открыть шампанское: уж больно плотно сидит в узком горлышке маленькой бутылки пробка. Омега прерывается ненадолго, на экран телевизора посматривает, где включен канал KBS. Тот самый, по которому три года назад транслировали розыгрыш лотереи, что принесла Чимину главный приз. Теперь камеры установлены на главной площади Сеула, перед столичной ратушей, на которой отсчитывают последние секунды уходящего года огромные часы. У Чимина так и не получается откупорить бутылку. Да у него все вообще не как у людей. Главный семейный праздник без семьи. Да и без шампанского, что напитком-символом новогодней ночи является. Омега плескает в бокал апельсиновый сок, когда секундная, минутная и часовая стрелки на цифре двенадцать сходятся и собравшиеся перед ратушей сеульцы шумно и радостно поздравляют друг друга с Новым годом. Чимин делает несколько вялых глотков сока, когда в квартире раздается звонок. Омега даже не сразу понимает, откуда. Смотрит на смартфон, на телевизор, а потом бежит к двери, открывает и замирает: Мин-щи стоит в дверях. Такой нарядный, такой восхитительно красивый, такой хвойно-ароматный. Черные волнистые волосы собраны в аккуратный хвост. И губы, пухлая нижняя и прихотливо, в виде древка лука изогнутая верхняя, блестят под слоем бесцветного блеска, и легчайший, едва заметный румянец оттеняет еще больше прекрасную фарфоровую кожу щек. Альфа в модной черной укороченной куртке поверх новой серой рубашки Valentino, в стильных черных джинсах и теплых ботинках фасонистых на высокой подошве. И с пакетиком в руках. А Чимин, он ведь не ждал никого. На нем простые домашние шорты и футболка белая подрастянутая. И на голове беспорядок нетворческий. А уж в голове сейчас полный бардак, взрыв. Или все-таки салюты праздничные? Омега смотрит на альфу ребенком обиженным, заламывает брови и нос аккуратный морщит, и пухлые губки дрожат, и из милых серых глаз слезы ручьем катятся. А альфа замирает на минуточку, потом отбрасывает пакет и сомнения, и переживания, и страхи. И омегу притягивает к себе, обнимает, по спине гладит, шепчет в макушку серьезно, но не без шутливых интонаций: – А кто это у нас вчера изменил традиционной кричалке и вместо халявы звал альфу? Так вот, Вселенная услышала призыв, и альфа услышал. А поскольку никакой конкретики относительно внешних данных, вы, господин Пак, не предъявляли, так уж какого Небо послало, такого и принимайте. А Чимин прижимается крепче, ревет сильнее и хрипло-рваным всхлипом, и чуть завывая: – Лу-у-учшего послала. – Чимин, – альфа отстраняет омегу, смотрит виновато, – да где уж там лучшего. Тебе ли не знать о всех моих недостатках. – Лу-у-чшего, – Чимин носом шмыгает. – А недостатки даже у самых лучших бывают, х… хе… хе…  хе-е-е-н. Альфа вздыхает, снова заключает в теплые объятья и феромоном прохладно-приятным кутает тоже. – Хен, прелесть какая! – урчит довольно, громко, густо, а потом смеется. – Вот если ты мне лет через десять о том, какой я со всеми своими недостатками лучший, скажешь, тогда поверю. – Через десять лет? Прелесть какая, – Чимин фурчит мягко, высоко, нежно. – Если ты меня выдержишь столько, скажу непременно. И замолкают, стоят, тесно прижавшись друг к другу, принимая эту новую для двоих, такую неожиданную, волшебную реальность. А потом громкое, тягучее фурчание раздается снизу, и оба вздрагивают, глаза переводят к источнику звука: Танг подобрался к Юнгиеву пакету и, голову в него засунув, шебуршит там сосредоточенно. Альфа отстраняется от омеги, смотрит на кота: – А ты кто такой? Чимин, не знал, что у тебя такой роскошный котище есть, – подходит, гладит и кот здоровенную башку тотчас достает из пакета, и смотрит на альфу, кажется, с укоризной. – Прости, мой хороший, не знал о тебе, и угостить поэтому нечем. – Да он сегодня и так весь день угощается, Юнги. Это не мой кот, соседи попросили присмотреть за Тангом несколько дней. Они его лакомствами вообще не балуют, а я целый пакет вкусняшек купил. – Это не те ли супруги, которым ты мандаринки относил? – спросил Юнги, а Чимин погрустнел, сжался в комок, вспоминая, как закончился тот вечер, как после визита альфы, лежа в постели, говорил себе, что обречен, наверное, на одиночество. – Чимин, – Юнги встрепенулся, понимая, очевидно, причину внезапной грусти парня, произнес, сжимая ладони омеги в своих, – прости меня за тот вечер, за всю резкость и несправедливость. – А ты, хен, прости за весь эмоциональный дискомфорт, который доставили тебе мои вопли и их содержание. «Да если бы только эмоциональные, – мысленно хохотнул Юнги, – но это самая малая плата за то, чтобы обнимать теперь этого мальчишку и надеяться, что все у нас с ним будет. И будет хорошо». – Все хорошо, Чимин. А будет еще лучше, если ты оденешься сейчас и спустишься со мной на улицу... – Зачем? – И ничего пока не будешь спрашивать, – серьезно говорит альфа. – Сюрприз, значит, – Юнги отвечает молчанием и едва заметным кивком. Чимин сияет и в спальне скрывается. А альфа подхватывает кота на руки, гладит по упитанному глянцевито-черному боку, похлопывает раз за разом, и он урчит громко, а потом носом холодным тычется в щеку, вылизывает ее основательно. Юнги смеется: – Какой же ты огромный, красивый. Всю жизнь… – Хен… Юнги отрывается от Танга, на Чимина смотрит и с восхищенно-удивленным вздохом заканчивает: – …о таком мечтал. Понимая, что вторая часть его фразы относится сейчас не тольку и не столько к Тангу. Черные волосы Чимина тоже собраны в крохотный забавный хвостик. И пухлые губки блестят под слоем бесцветного блеска, и легчайший, едва заметный румянец радостного возбуждения лежит на щеках. Омега одет в новую серую рубашку, что так гармонирует с его серыми глазами, и в стильные черные джинсы. – Чимин, да это же… – альфа мнется, смущается и Чимин смущается тоже, но все-таки произносит: – Фэмили лук… – Юнги кивает, улыбается, а омега лукаво и не без кокетства. – Кстати, ты о ком всю жизнь мечтал, хен? О котике? Юнги смотрит на парня, а потом серьезно, тепло и с легкой грустинкой. – Не всю жизнь, конечно, но до недавнего времени думал о том, чтобы завести кота, потому что одному тоже ведь... – помолчал, вздохнул. – Ты, я думаю, все понимаешь сам. А так-то, у меня вполне традиционные представления о счастье. Обыкновенном семейном счастье, как у папы и отца. Чтобы уютный дом и детки. И, конечно, любящий и любимый омега рядом. Чимин смотрит пораженно: – Я как будто себя слышу, Юнги. И я просил Небо, чтобы оно свыше послало мне семью. И такую вот вторую половинку. – Свыше? Свыше, Чимин? – Юнги хохочет, омега задумывается на мгновения и хохочет тоже. – Что же, омега, Небеса исполнили твое желание в точности. *** Через пару минут Чимин и Юнги стоят недалеко от подъезда рядом с небольшой, нарядно украшенной елочкой. Из маленьких стаканчиков пьют кофе, ароматной югвой угощаются. – Юнги, какая елка красивая! Но ведь ее еще вчера вечером не было. Когда же ты успел? – Сегодня утром. Я, признаюсь честно, позабыл о своем обещании. Но вот вчера в полночь услышал тебя и вспомнил. И еще кое-что вспомнил. И спросить хотел, только не знаю, захочешь ли ответить. – Звучит довольно интригующе, так что давай попробуем. – Ведь это не ты приходил ко мне в квартиру в тот единственный раз, – Чимин кивает. – Рабочий сказал, омега азалиями пах. И в тот вечер, когда мы познакомились с тобой, я тоже услышал этот аромат и решил, что ты и есть тот самый парень. Красавчик с прелестным ароматом азалий и совершенно несносным характером, так мне было сказано, – улыбнулся Юнги, а Чимин засмеялся. – И красавчик, и аромат прелестный. А характер… Ну, характер разный бывает. Но, хен, в тот вечер мой друг… Он ведь ради меня это сделал. Строители здорово шумели даже тогда, когда шуметь нельзя было. И так не один и не два дня продолжалось. А у меня начиналась сессия, и на работе был огромный загруз, и в жизни… в личной жизни не слишком все было здорово. Я ужасно устал. И мой друг... Он просто хотел помочь в том, в чем мог. И в один из вечеров, когда я наплакался и заснул, донсен отправился в твою квартиру. Дальше ты знаешь. – Не знал только, что рабочие шумели тогда, когда это не позволялось уже, – нахмурился Юнги. – Так что твой друг не требовал ничего сверх того, на что имел полное право. И знаешь, я думаю, он не только друг, но и сокурсник. Ким Тэхен. Ведь аромат азалий – его природный запах. Но Ким-щи все правильно сделал, он молодец! – Молодец, – Чимин замялся, замолчал, задумался. – Хен, ты сказал после экзамена, что не понимаешь, для кого и зачем я звал халяву. Ты слышал, очевидно, только первую часть кричалки. Что же, ты прав, я не для себя это делал. Но если расскажу тебе все, боюсь, не поверишь... – Но и риск умереть от любопытства теперь очень велик, так что делись, Чимин. *** Десять минут спустя омега завершает рассказ. – Что скажешь, хен? Можно в такое поверить? – Сложно, Чимин, – улыбается Юнги. – Но Ким-щи отвечал очень хорошо, отлично даже. – И знал при этом десять билетов. А ты с такой обидой говорил в ту ночь, что наплевательское отношение к учебе со стороны студента обесценивает и унижает труд преподавателя. Да ведь и не поспоришь с этим. – Но ты сказал, что из года в год были предметы, в которых Тэхен здорово разбирался, и хотя бы десять процентов билетов по остальным дисциплинам тоже знал прекрасно, – Юнги улыбнулся. – Да и непросто это, учиться на дневном и работать в полную силу. – Но я ведь смог, – омега смешно приосанился, задрал свой нос и забавно тоненько уркнул. – Именно поэтому, Чимин, я женюсь на тебе, а не на Тэхене, – серьезно заявил Юнги и немедленно сгреб несопротивляющегося омегу в охапку. – Тэхен уже без пяти минут замужем, – смущенно-довольно выдал Чимин, не делая ни малейшей попытки отстраниться, прижимаясь крепче к альфе, выпуская навстречу свежей юнгиевой хвое ароматный, кисловато-сладкий цитрус, – он со своим парнем на Чеджу сейчас, и уже, наверное… Звонок мобильника заставил омегу прерваться и активировать видеовызов: – Чимина, дружище, – на экране сейчас были только две руки, безымянные пальцы которых украшали помолвочные кольца, – поздравь нас, мы официально теперь женихи. Сияющие омега и альфа появились теперь в кадре. – Поздравляю, друзья, – Чимин, сияющий не меньше и голосом, и улыбкой, помахал счастливой парочке. – И с Новым годом вас. – И тебя, Чимин. И ты, кстати, первый, кого мы приглашаем на нашу свадьбу. И еще желаем тебе прийти на нее со своей половинкой. – Очень-очень желаем, Чимин, – Чонгук улыбнулся и интенсивно закивал. – Принимается, – глубокий, низкий, с обворожительной хрипотцой голос раздался по ту сторону экрана. – Чимина? – Тэ вытянул шею и поднес экран мобильника ближе к лицу, будто так можно было увидеть говорившего незнакомца. – Это кто там с тобой... у тебя. Юнги обнял смутившегося омегу и явил себя. – Это я там у него, – сказал очень серьезно и брови нахмурил. Чонгук засиял, Тэхен обмер. – Г-г-господин Мин? А что вы там?.. Чимина, – омега перевел взгляд на друга и ляпнул первое, что пришло в голову, – у тебя все-таки переэкзаменовка, да? – Тэхена-а-а-а, ну какая переэкзаменовка в новогоднюю ночь? Когда они вообще у меня были? – Чимин посмотрел на Тэ с жалостью, а потом засмеялся. Так счастливо, беззаботно, искренне. – Я потом расскажу тебе все, ладно. – Ладно уж, можно и подождать, когда ты выглядишь таким счастливым. Друзья попрощались, Юнги с Чимином остались вдвоем. Омега огляделся, улыбнулся: – На булочки с кофе желающих так и не нашлось? – Ну почему же. Один, но самый важный. Желающий. Желанный. Юнги посмотрел на Чимина мягко, ласково, но в небольших темных глазах горячий огонек вспыхнул, отражаясь во взгляде Чимина. Пересекаясь с таким же в омежьих глазах. Юнги замер, потом подался медленно к лицу омеги. Чуть суховатые прохладные губы коснулись мягко теплых и влажных Чиминовых. Накрыли, покусывая, пощипывая нежно. И тут же альфа очевидно нехотя отстранился. – Ведь мы же не торопимся, Чимин, – сказал, проводя осторожно по щеке младшего пальцами теплыми, крепкими, а потом вновь обнимая. Омега улыбнулся, ответным поцелуем, таким желанным обоим, таким невинно-сладким, прильнул к губам Юнги. – Если только совсем немного, но кто сказал, что это плохо, – произнес очаровательно-смущенно. – А поцелуешь меня еще раз? Хоть мы и не торопимся. – С одним условием, – у альфы в глазах черти скакали. – Это с каким же? – Чимин надул и щеки, и пухлые губы и выглядел теперь невозможно забавно и совершенно очаровательно, но Юнги, который при виде такого омеги умирал одновременно от нежности и желания рассмеяться, сдержался, промолвил жалобно, с совершенно несчастным видом: – У меня через месяц защита диссертации. Позовешь мне накануне в окошко халяву, мало ли, ученые мужи не те вопросы начнут задавать? Чимин маленькими пухлыми пальчиками обхватил длинные альфьи, сказал очень серьезно: – Я просто приду на защиту, и сам, безо всякой халявы, буду хотя бы мысленно поддерживать своего альфу и держать за него кулачки. – Своего альфу, – Юнги поднес ладонь Чимина к лицу, поцеловал. – Спасибо, мой омега. Двое соприкоснулись вновь губами, неторопливо направились к дому. И в новую жизнь. В ней будет очень много хорошего. И плохое – не бывает иначе – будет тоже. Но никогда больше двое не будут чувствовать себя одинокими. И хорошее умножится, а с плохим супруги Мин непременно справятся. Потому что рядом. И вместе. Навсегда.