Lucky

      Ещё пару лет назад сэр Саймон Райли, гордый рыцарь тайного ордена на службе у короля, был уверен, что закончит свою жизнь где-то на поле брани с копьём в брюхе. Такие как он не были приспособлены для мирной жизни. Она была им чужда. Да и, в отличие от обычной армии и личной охраны короля, задания его ордену доставались самые сложные, самые тёмные. Но он не жаловался. Ему, пожалуй, даже нравилось.       Он никогда не представлял, как состарится. Чем будет заниматься в отставке. Где будет жить. Чувство постоянной опасности, так избегаемое другими, даже его товарищами по ордену, срослось с ним, стало словно вторая кожа. Гнало, заставляя забыть прошлое. Не давало оглядываться. Отнимало всё свободное время.       Ещё каких-то пару лет назад, между повышением до капитана и мирной жизнью в отставке с пожизненным содержанием от казны, он бы не раздумывая выбрал первое.       И посмотрите на него теперь.       Даже капитан Прайс был удивлён, когда он выбрал грамоту вместо регалий. Он, которого враги — а потом и сослуживцы — прозвали Призраком за скрытность, неумолимость, умения и нарисованный белой краской череп на забрале шлема.       На накопленные за годы службы деньги он выкупил себе старую ферму в небольшом городке на восточной границе государства. Земля там была дешёвая из-за близости соседей, поклоняющихся духам природы. Саймона это устраивало.       Он, ещё будучи на службе, открыл в себе любовь к животным, особенно к лошадям. С ними ему общаться было куда проще, чем с людьми. И вот, спустя пару месяцев, он отремонтировал старый двухэтажный домик, построил добротную конюшню и несколько загонов для скота. По старым связям закупил хороших лошадей; завёл кур и свиней. Ровно столько, чтобы управляться самому, не прибегая ни к чьей помощи.       Люди в их городке были спокойные и скрытные, и поначалу к новому соседу отнеслись с подозрением. Но мэр откуда-то прознал про него и убедил всех, что от нового соседа будет одна только польза.       Саймон делал для всех горожан скидки на мясо и лошадей, не отказывал в помощи подлатать крышу или прохудившийся пол, а те изредка звали его на свои празднества и не болтали лишнего, если кто вдруг интересовался им. Так и притёрлись.       Прошёл без малого год, когда Саймон, нелюдимый, молчаливый, словно настоящий призрак, понял, что одиночество давило. Тяжким грузом оседало на плечах.       Он думал, что ему никто не нужен и что не был дружен с бывшими сослуживцами. Но за годы, проведенные в походах и казармах, оказалось: он привык к тому, что кто-то постоянно есть рядом — пускай даже просто поодаль.       Хозяин местной таверны поначалу предлагал ему своих детей в слуги: молоденькую девчушку — в домашние служанки, а сына — в помощь на ферме, но Саймон отказался. Газ, Роуч и Прайс были проверенными временем и боями товарищами, но звать к себе кого-то совершенно чужого... он сразу отбросил эту мысль.       Сожители нашлись сами собой, когда померла старушка, что торговала травами. Дочь переезжать обратно в город не собиралась, продала лавку и дом почти задаром, а всех кошек, которых держала старая мать, попросту выкинула на улицу.       Саймон знал, что неприспособленные к жизни на воле, к добыче пропитания, они быстро сами станут добычей. Раньше он бы прошёл мимо и глазом не моргнув, но теперь... Отчего-то не смог. Воспоминание — старое, почти стёршееся из памяти — заставило его остановиться. Когда-то давно, когда у него была семья: мама и брат, когда он сам ещё был мальчишкой, у них был кот.       Саймон любил кошек и притащил одного с улицы. Выхаживал, прятал от жестокого отца, но тот всё же нашёл — брат рассказал где. И в один из дней, вернувшись с матушкой со службы, Саймон нашёл только трупик на лежанке под кроватью.       Больше он животных не заводил.       Четыре пушистых кошака обжились у него на удивление быстро. Укладывались тёплыми мурчащими клубками вокруг, когда он читал. Боролись за место на подушке, когда ложился спать. Ловили мышей и гордо притаскивали на кухню. Саймон им целый дом в доме соорудил.       Понастроил лежанок, полочек, ступенек, и даже вырезал в стене между спальней и гостиной большой круглый лаз, обшил деревом, маскируя под дупло, чтобы коты перестали постоянно открывать лапами двери.       Он терпеть не мог незапертые пространства, а так — все были довольны.

***

      Зима в этот год выдалась особенно холодная. Метели бушевали почти не переставая, и торговцы доезжали до их городка даже реже обычного. Если бы не это, он бы даже и не обратил внимание на то, что мешки с кормом, заготовленным на зиму для лошадей, начали стремительно пустеть.       Думать на соседей было глупо, а следы, даже если к нему кто-то и забирался по ночам, к утру уже заметало новой порцией снега. Тогда Саймон решил затаиться и проследить за тем, что происходило на конюшне ночью.       И оказалось не зря.       Сначала все было тихо. Он почти поверил, что ему всё это показалось. А потом, когда он уже встал, чтобы уйти обратно в дом, в дверь заскреблись. Послышалось фырканье, копошение, и через кошачий лаз внутрь пробрался... тануки.       Деловито распушил хвост, осмотрелся чёрными глазками, смешно задвигал носом, принюхиваясь. Саймон стоял в темноте и даже не дышал. Он умел сливаться с окружающей обстановкой, умел прятать своё присутствие — но хватило бы этого?       Для кого-то поумнее этого тануки, скорее всего, нет. Но этот зверёк явно чувствовал себя в его конюшне как дома и ничего не опасался. Сначала он подбежал к кормушке, придирчиво — как показалось Саймону — осмотрел её содержимое и, не удовлетворившись, двинулся к запасам, надёжно укрытым от морозов в глубине конюшни. Не найдя старых, явно им же проделанных дырок, разорвал холщёвый мешок острыми когтями и начал набивать пузо. По-другому Саймон это описать не мог: тануки не жевал даже толком, а заглатывал горсть за горстью. Когда зверек всё же заметил его, убежал так же быстро — едва не застряв в лазе.       Тануки — существа, похожие на помесь собаки, енота и лисицы, — обитали лишь в этой части королевства. И то «обитали» — это громко сказано. Скорее, совершали набеги, живя в лесах соседнего государства, где считались священными полузверями-полудухами.       Естественно, далеко не все из них обладали духовной силой, но это объясняло наглость и отсутствие страха перед людьми, хотя где-где, а у них в городе стоило бы поостеречься. Здесь люди либо разделяли терпимость и веру соседей, либо, наоборот, излишне выпячивали приверженность единой церкви и гнали с земли любую нечисть, даже самую безобидную.       Саймон не относился ни к тем, ни к другим. Ему и корма-то для этого тануки жалко не было, но он понимал: если прикормит одного, тот и дружков своих приведёт. А свора диких зверей в конюшне — последнее, что ему было нужно. Поэтому он продолжал гонять наглого зверька со двора. После этого на пару дней наступало затишье, а потом всё повторялось.       Это стало даже... забавным. Кто победит сегодня: тануки, успевший обожраться и смыться раньше, чем его застанут на месте преступления, или Саймон, притаившийся в темноте и шикнувший специально громко, чтобы пушистое тельце вздрогнуло, а цепкие лапки выронили корм.       Сегодня он припозднился. До самой ночи проторчал у соседей, помогая с новым забором. Войдя в конюшню, он уже и не ждал, что встретит тануки, но тот, особенно громко и недовольно фырча, пытался выбраться наружу, очевидно... застряв в лазе.       — Что, никак? — проговорил насмешливо, и тот застыл, услышав чужой голос. А потом с новой силой задвигал задними лапами и хвостом, пытаясь протолкнуться наружу. — А вот меньше воровать нужно было. Ты уже раза в два шире стал с нашей первой встречи.       За дверью раздалось возмущённое фырчание, словно тануки понимал человеческую речь. Спустя время бесплодных потуг он попытался хотя бы втиснуться обратно, но и тут не вышло.       Саймон с насмешливой улыбкой наблюдал за попытками, пока не понял, что тот скорее раздерёт ему дверь, чем справится сам. Подойдя, легонько потянул его на себя.       Шерсть под пальцами оказалась жёсткой и плотной, совсем не похожей на кошачью. Тануки, по ощущениям, весил не меньше двадцати фунтов и тут же забился в руках.       — Тише-тише, ничего я тебе не... — осёкся.       На мордочке, от тёмной маски, обрамляющей глаза, до самой пасти была глубокая, кровоточащая рана.       — Кто это тебя так? — спросил, больше не пытаясь ухватить.       Хотя и так было понятно, кто. Соседи с обеих сторон были из ярых почитателей единой церкви и всех тануки считали демонами-оборотнями, приносящими горе, хотя вообще-то, по преданиям, эти духи были вестниками удачи и благополучия.       — Ну и зачем было к ним лезть? Тут тебя что ли плохо кормят?       Тануки гортанно заворчал и отпрянул, стоило протянуть к нему руку.       — Значит так, — Саймон встал и открыл дверь в конюшню. — У тебя есть выбор: либо уходишь, либо идёшь со мной в дом и даёшь себя подлечить.       Смешно, но с этим тануки он за вечер проговорил больше, чем с соседями за весь прошедший год.       Ворчание сменилось тихим поскуливанием, и тануки, удивительно быстро для такого упитанного, да ещё и раненого создания, побежал к двери в дом.       — Вот и славно.

***

      Это было плохой идеей — выхаживать тануки дома. К нему могли заявиться соседи; зверёк мог заразить какой-нибудь болезнью кошек. Но тогда, глядя на залитую кровью, на удивление умную мордочку, он просто не смог остаться в стороне.       Видели бы его сейчас сослуживцы, со смеху бы животы надорвали.       Первым делом Саймон обработал рану. Затем нагрел воды, налил целое корыто и искупал тануки. Хотя на купание это было похоже мало — скорее на бойню. Тот верещал на весь дом, вырывался так, будто его решили притопить, исцарапал все руки, вылил половину воды на пол. Но кое-как Саймону всё же удалось справиться.       Едва выбравшись из корыта, зверёк убежал в гостиную и забился в одном из кошачьих домиков. Саймон со вздохом посмотрел на полотенце – неплохо было бы его вытереть, но… решил оставить как есть. Хватит тому потрясений на один вечер.       Когда тануки наконец-то вылез, то стал больше похож на большой пушистый шар. Осторожно подошёл к кошачьим мискам и отпрыгнул, когда Витти, старший из котов, поднял на него лапу. Угрожающе зарычал в ответ, и Саймон встал между ними.       — Твоё место будет здесь, — поставил ещё пару мисок чуть поодаль от остальных, положил мелко нарезанное мясо, налил воды. — И не смей воровать у других. — Саймон и не думал, что тот поймёт или послушает, но тануки, благодарно фыркнув, принялся за угощение.       Саймон ждал, что дикий зверёк будет долго привыкать к новой обстановке, но на деле он стал чувствовать себя как дома ещё быстрее котов. С которыми, к слову, подружился. Только Витти, помня, видимо, их первую встречу, всё ещё замахивался на тануки, а в остальном они пушистым ураганом носились по дому, скидывая со своих мест всё, что попадалось под их меховые лапы.       Тануки ненавидел обработку раны, но каждый раз доверчиво шёл в руки Саймона, а после ходил вокруг с самым обиженным и оскорблённым видом. В отличие от котов, которые приходили к нему разве что выпросить еды или полежать под боком, тануки часто пытался увлечь его игрой и вообще почти всё время, что Райли был дома, старался проводить рядом. Будто пытался заработать очков, чтобы точно оставили дома.       Саймон понимал, что так нельзя. Нельзя слишком привязываться и позволять тануки к нему привыкнуть. Он даже имени ему не давал специально, а всё равно… То и дело ловил на себе слишком осознанный взгляд. Думал: «А не дух ли он на самом деле?» И ещё больше убеждался в том, что как только рана окончательно заживёт, он отправит зверька обратно на волю.       Это случилось слишком рано. Саймон не был особенно хорошим лекарем, но за годы службы научился врачевать. И в один из вечеров, сидя рядом с потрескивающим камином с пушистым тануки на руках, понял, что время пришло. На месте раны осталась лишь тонкая полоска розовой кожи, лишённой меха, и Саймон задумался, вырастет ли тот когда-нибудь, или этот след останется с тануки навсегда?       — Ну, вот и всё, — он потрепал тёмную голову меж ушей. — Сегодня ещё переночуешь здесь, а завтра вернём тебя на волю. Как раз мне нужно будет уехать в столицу.       Тануки, словно точно понял, что он сказал, прижал уши к голове, заскулил и убежал в самый дальний, давно облюбованный им домик. Не вылез ни к ужину, ни даже поиграть напоследок, и Саймон, пожав плечами, пошёл собираться в дорогу.       Утром тануки нашёлся там же и ни в какую не соглашался вылезать. Райли и на вкусности пытался его выманить, и на игрушки, и даже на обещание ласки, тот продолжал жаться к дальней стенке домика и смотрел на него испуганным взглядом.       — Если ты сейчас же оттуда не вылезешь, я вытряхну тебя силой, — Саймон предупреждающе нахмурился, но реакции не последовало.       Тогда он, распрощавшись с только-только зажившими руками — силу в играх тануки до сих пор рассчитывать не умел, — полез внутрь и достал сопротивляющегося зверька. Предусмотрительно удерживая на расстоянии вытянутых рук, чтобы не вцепился в него всеми лапами, понёс к выходу.       Саймон едва успел дойти до двери в гостиную, как случилось... нечто странное. Необъяснимое. Не укладывающееся в голове. Да, он понимал, что духи, оборотни и прочая нечисть существуют. Их редко можно было встретить в королевстве из-за угрозы истребления, но он жил на границе и знал: стоит войти в лес, и они будут встречаться на каждом шагу.       И всё же он оказался не готов к тому, что его тануки на самом деле окажется оборотнем. Что из пушистого милого зверька превратится в рослого, не сильно уступающего ему самому в комплекции мужчину. С синевой щетины на открытом лице, яркими синими глазами и длинными тёмными волосами, перетянутыми простой лентой. Со шрамом, идущим от роста волос вниз, через глаз по щеке. Совершенно голый.       — Какого дьявола, — выругался Саймон, продолжая ошарашенно рассматривать мужчину, неуклюже развалившегося у его ног.       — Только не пугайся, я ничего тебе не сделаю! — зачастил тот, вытянув вперёд руки. — Меня зовут Джон, кстати.       Улыбнулся лучезарно, открыто, будто насылая на Саймона ворожбу. И ему бы удивиться сильнее. Но он будто... знал? Чувствовал? Ждал чего-то подобного?       — Что ж, раз ты у нас не просто беспомощный зверёк, тогда тем более, — он выдохнул и указал на дверь, — проваливай.       — Нет, послушай, не нужно этого! — Джон не знал, куда деть взгляд, будто искал поддержки и не спешил вставать. — Я могу остаться здесь, с тобой.       — Не можешь.       — Но почему нет? — Тот на удивление хорошо говорил на их языке. — Ты же меня приютил, не гнал как... остальные, — коснулся свежего шрама, и что-то внутри Саймона дрогнуло.       Значит, всё-таки люди.       — Мне не нужны проблемы. Ты, — он посмотрел на него самым ледяным своим взглядом, — проблема. Как ты вообще забрался ко мне? У меня по всему периметру фермы защита стоит.       Джон склонил голову на бок и, будто вспомнив что-то, хитро ухмыльнулся.       — Ты про амулеты, которые купил у старика на ярмарке? — насмешливо спросил он, а затем встал, оказавшись и правда ниже Саймона, и продолжил:       — Так ты это... ты меня купил.       — Что?       — Я же бакэ-тануки, мы можем превращаться не только в людей, но и в предметы. Так что я просто притворился стопкой амулетов, а потом подсунул тебе поддельные.       — И откуда ты их взял? — поинтересовался Саймон.       Это было непривычно — то, как легко Джон выдерживал его взгляд, как он вместо того, чтобы укрыться, наоборот, подставлялся под него.       Ощущение было странным. Колким теплом укрывало тело.       — Нарисовал, — тот пожал плечами так, будто это было чем-то само собой разумеющимся.       Ну да, всего-то тануки, сидящий голый где-нибудь в лесу и старательно вырисовывающий магические символы на бумаге.       — Придётся купить новые, — Саймон двинулся к двери, и тут его перехватили чужие руки — горячие и слегка подрагивающие. Оставаться в таком облике было для тануки сложно?       — Я ведь дух, приносящий удачу и благополучие, меня нельзя так просто взять и выкинуть! Как ты думаешь, благодаря кому у тебя дела в гору идут! — выпрямился, литые мышцы под кожей приковали к себе взгляд.       Мог ли он сам выбирать облик? Зачем выбрал такой?       У Саймона не сразу получилось сконцентрироваться на его словах. А когда их смысл всё же дошёл до него, сделал то, чего не делал долгие годы — рассмеялся.       — Вообще-то, Джон-тануки, в последнее время мои дела как раз-таки идут плохо, а всё это, — он обвёл руками комнату, — мои накопления за годы службы. Тебе бы проверить свою силу.       Теперь уже сам перехватил за горячее — господи, каким же он был горячим, — предплечье и потянул за собой.       — Возвращайся к своим и не мельтеши больше в городе, а не то в следующий раз одним шрамом не отделаешься.       — Я буду тихим, правда! — Джон, оказавшись чуть впереди, развернулся и раньше, чем Саймон успел отреагировать — как такое вообще возможно, — перехватил поперёк торса.       Вжался — весь, будто не понимая двусмысленности положения.       — Я уже жил с людьми, давно. Пока они не уехали.       Он попытался оторвать его от себя, но тщетно. Силы в том было не меньше, чем в нём самом. К тому же что-то — тепло, давно забытое, мягкой жаркой волной окутывающее всё его существо; чужая близость; запах хвои и чего-то сладкого — на какие-то мгновения подкосили его решимость.       — Послушай, Джон, — Саймон невольно глубже вдохнул его запах и прикрыл глаза, — ты не можешь остаться здесь. Я не могу рисковать нормальной, спокойной жизнью. Если тебя кто-то увидит, меня сочтут связанным с духами. Да и тебе будет лучше среди своих.       — Но я выбрал тебя! — вскрикнул и тут же осёкся. Отвёл взгляд и закусил губу, всё ещё продолжая удерживать его в объятиях.       Саймон отчего-то больше не вырывался.       — Я могу сделать так, что никому и не придётся приходить, — проговорил куда тише, интимнее.       — Что, нарисуешь обереги от людей? — усмехнулся Райли, почувствовав, как напряглось чужое тело.       Как ответило тяжестью, сконцентрировавшейся в паху, его собственное. Нет, этот хитрый оборотень определённо не случайно стал именно таким.       Целиком и полностью — в его вкусе. От цвета и длины волос до округлой крепости бёдер. До приятного, хриплого голоса, прозвучавшего в каких-то считанных дюймах от его шеи:       — Я могу стать твоим любовником.       Саймон сначала решил, что ему послышалось, но Джон стоял всё так же близко, смотрел на него снизу вверх таким искушающим взглядом, что... Что он едва не притиснул его ближе на голых инстинктах, но всё же смог взять себя в руки и отдалиться.       — Ты говорил, что жил с людьми раньше. — Внезапная догадка неприятно заскребла в грудине. — На тех же условиях?       Джон удивлённо воззрился на него.       — Нет, конечно, нет. Я тогда был ещё слишком мал, но знаю, что люди это любят, — снова подошёл вплотную, кончиками пальцев оглаживая его напряжённые руки. — И с тобой я не против, — лукавства в его голосе было через край, любой лис обзавидовался бы. — За то время что жил здесь, успел рассмотреть тебя всего, — потянулся выше, касаясь носом ключиц в вороте рубашки, — прикинул размерчик. Всё должно подойти.       Саймон поперхнулся воздухом и на какое-то мгновение замер, представив. У него слишком давно никого не было, заводить серьёзные отношения он не собирался, а покончив со службой, однодневные интрижки в незнакомых городах стали ему недоступны, и всё же... Это не объясняло, почему он с такой лёгкостью очаровывался этим оборотнем. Была бы магия, он бы почувствовал. И, единый господь, лучше бы он и правда её ощутил. Хотя бы лёгкое дуновение.       Хоть что-то, что помогло бы ему оправдаться перед самим собой.       Если бы не смеющийся, совершенно наглый взгляд напротив, он бы сдался. Вместо этого пришёл в себя и отскочил от оборотня подальше.       — Я сказал — нет. Либо ты уходишь по своей воле, либо я выкину тебя на мороз с голой задницей.

***

      Всю поездку Саймон совершенно необъяснимо для себя переживал. В свободное время между сделками пошёл не в таверну и не в святилище их ордена, а в столичную библиотеку. Вычитал там всё, что было про бакэ-тануки, и теперь точно знал, что Джон — вовсе не беззащитный зверёк, но тревога не отступала.       Как их там в Новейшем Бестиарии звали? «Неунывающие пройдохи»? Да, это было про Джона. Он даже, выходя за калитку, обернулся и улыбнулся ему. Так, будто самого себя убеждал, что ничего не случилось.       Оборотни-тануки были добрыми по своей натуре, хитрыми, но очень неудачливыми и постоянно влипали в неприятности. В это Саймон был готов поверить, и… вспоминал шрам сначала на пушистой мордочке, а потом и на красивом, с правильными чертами, лице. В книгах говорилось, что тануки испокон веков тянулись к людям. Какова была вероятность, что Джон просто уйдёт? Что всё не повторится снова?       Стоило представить, как кто-то из его особенно верующих соседей ловит Джона, как руки сами собой сжимались на рукояти меча. Хотелось поскорее оказаться дома. Саймон уверял себя, что будет лучше, если Джон по приезде нигде не обнаружится, но иррационально хотел, чтобы тот, как всегда, не послушал его. Чтобы ждал в конюшне, на пороге, в доме…       Саймон хотел узнать его лучше. Теперь — особенно сильно.       Словно в насмешку его мыслям, Джона нигде не было. Саймон обошёл всю ферму, осмотрел конюшню и дом. Вспомнив, что бакэ-тануки могли превращаться в предметы, попытался восстановить в памяти, как всё было до его отъезда. Брал в руки то одну вещь, то другую, но либо Джон умел оборачиваться и держать форму идеально, либо его на самом деле не было.       Саймон две ночи подряд караулил Джона в конюшне, но тот не явился. Жизнь возвращалась в ставшее уже привычным русло, но почему-то казалось, что в ней чего-то не хватает. Тануки пробыл с ним всего несколько недель, а превратился так и вовсе единожды, так почему… Он вспомнил, что вычитал в одной особенно старой книге что-то о связи духов с людьми, но для этого необходим был ритуал и согласие обеих сторон, а у них ничего такого не было.       Вспыхнули в сознании слова Джона: «Я выбрал тебя». Саймон нахмурился. Мог ли тот в одностороннем порядке связать себя с человеком? А если и да, то почему — с ним?       Сэр Саймон Райли был худшим выбором, но почему-то он был уверен, что Джона это бы не остановило. Кого угодно, но не его.       Услышав грохот, Саймон поспешил на улицу. Он был почти уверен, что встретит оборотня, но нет. Зато около его забора собралось уже несколько любопытных зевак. Как оказалось, торговец из одного крупного города проезжал мимо и встрял прямо рядом с его фермой. А потом и вовсе случилось «что-то странное», и его телега перевернулась, а товары теперь валялись на грязном снегу до самого перекрёстка.       Прохожие вокруг причитали про нечисть, то и дело совершающую набеги из соседнего государства, приводя и без того напуганного торговца в настоящий ужас, а Саймон осторожно оглядывался по сторонам. В этот раз он был согласен с людьми и был готов поспорить, что к делу причастен один пушистый хвост, но Джона нигде видно не было.       Решив, что оно и к лучшему, он предложил торговцу помощь. Налил горячего чаю, накормил сытным обедом. Пока возился с повозкой, оставил рассматривать лошадей, уж очень они тому понравились.       Когда дело было сделано, торговец одними благодарностями не ограничился. Предложил купить у Саймона несколько жеребцов, как только сойдут снега, и залог внёс сразу же, причём немаленький.       Провожая его, Райли проговорил:       — Это был мухлёж, так что не считается.       Ответом было возмущённое фырчание, но показаться Джон отказался.

***

      Остаток дня он провёл в мыслях о Джонни. Саймон не знал, как так получилось, но ласковая форма имени шла тому куда больше строгого «Джон».       Он снова думал, почему тот, обратившись перед ним всего единожды, так отпечатался в памяти. Почему так запал в душу, весь: от синевы глаз до смуглой кожи бёдер. Саймон раз за разом вспоминал непристойное предложение и хитрый взгляд.       Он почти жалел, что отказался.       И определённо жалел, что прогнал Джонни. Нет, Саймон всё ещё считал, что тому было бы безопаснее у себя дома, да и для него водиться с духами было далеко не лучшим выбором, но... Он так привык к пушистому урагану дома, к жёсткой шерсти под пальцами и умилительному фырчанию. Да и, судя по последней выходке, тануки его оставлять не спешил тоже. Саймон решил, что когда в следующий раз увидит его, то... Для начала выяснит серьёзность намерений, а там видно будет.

***

      На празднестве было многолюдно и душно. Вокруг мелькали горожане в своих лучших нарядах, пахло запечённым мясом и пряным элем. Волшебные лампы, парящие под потолком, говорили о достатке хозяина дома. Приглашённый из самой столицы бард плыл по залу, ловко огибая танцующих, и запевал свои лучшие песни.       Саймон терпеть не мог такие сборища, но день рождения мэра города пропустить не мог. Раз уж решил жить среди людей в мире, приходилось идти на уступки. Благо, такие вот пиры могли себе позволить всего несколько горожан.       Поначалу он хотел уйти спустя час — Прайс перед отъездом целый курс ему провёл по «нормальной жизни», и теперь Саймон знал, что если уйти раньше, то это воспримут за грубость. Но потом в его руке как-то незаметно оказалась кружка эля, а потом ещё одна, и ещё — в выпивке их мэр знал толк, — и Саймон решил задержаться немного дольше. Разозлился на себя, когда понял, что даже среди разодетых горожан выискивает взглядом высокую широкоплечую фигуру с длинными, собранными в высокий хвост волосами. Представил, какими бы они были, пропусти он тёмные пряди сквозь пальцы. Наверняка ведь мягче шерсти.       Наверняка ему не стоило думать об этом здесь.       Какая-то девица восприняла задержавшийся на себе взгляд как знак и стала вертеться вокруг, то приглашая на танец, то зазывая в гости, а потом и вовсе якобы случайно уселась на колени, и Саймон понял — вот теперь ему точно пора.       Морозный воздух сотней маленьких иголок вонзался в лёгкие, и Саймон с наслаждением сделал ещё один глубокий вдох. Смотрел на иссиня-чёрное небо, усыпанное жемчужинами звёзд, на белую, переливающуюся под лунным светом снежную гладь вокруг и прислушивался к тишине.       Ему нравилось гулять по вечернему городку, когда людей на улице почти не было, и только огни в домах уютно горели, освещая вытоптанные дорожки. Двухэтажные домики с покатыми резными крышами жались друг к другу, украшенные снегом, выглядели почти сказочно. Саймон не жалел, что выбрал именно это место своим новым домом, хотя Прайс и остальные сетовали, что теперь вообще никогда его не увидят — так далеко он забрался. На деле же каждый из них за последний год успел приехать в гости, и Саймон не был против.       Это всё ещё было так странно. Ему казалось, что его в ордене недолюбливают, что будут только рады, когда он уйдёт. Он был уверен, что ни с кем из них не дружен, но на деле оказалось совсем наоборот. Необъяснимым образом, с его отъездом их связь окрепла. И Райли был благодарен сослуживцам и капитану за это.       Подходя к дому, он почувствовал — что-то не так. Внутри было слишком шумно, и можно было бы списать всё на кошек, но Саймон знал: забеги они устраивали только под влиянием одного шебутного тануки.       Райли усмехнулся. Хмель не до конца выветрился из головы и ему вдруг захотелось подшутить над оборотнем в ответ. Он тихо подкрался к двери, незаметно пробрался внутрь и с нескрываемой улыбкой наблюдал, как Джонни в привычной звериной форме резвился в доме.       Саймон уже и не скрывался особо: так, тёмной фигурой стоял в углу, и всё ждал, когда же этот наглый пушистый взломщик его заметит. Заметил он, когда прыгал в кошачий лаз, тот самый, соединяющий собой спальню и гостиную. Удивлённо фыркнул, глянул почти испуганно и... превратился.       Теперь на Саймона смотрели синие, как штормовое море, глаза; растрёпанные волосы падали на лицо, и да, Джонни снова был совершенно голый.       Они играли в гляделки какое-то время, а потом тот начал упираться руками в стену, и стало понятно, что он... застрял. Прямо как тогда в конюшне. Только теперь он был не в безобидной пушистой форме, а Саймон был всё ещё слишком пьян, чтобы не смотреть. Чтобы не замечать, как литые мышцы перекатываются под кожей. Не высмотреть в полумраке блестящие от слюны губы и тёмные ореолы сосков. Не возбудиться от разом нахлынувших мыслей и воспоминаний.       О, да, он думал о Джонни, думал слишком много и часто. В редкие минуты уединения с того самого дня, как увидел его в человеческом облике, под веками вспыхивали его образы, слишком живые, казалось — руку протяни, и вот он.       А теперь так и было.       Саймон с трудом подавил желание пройти дальше, оценить вид, открывающийся с другой стороны, он был уверен — ему понравится. Пожалуй, даже слишком.       У него так давно никого не было, и он был пьян, и он, чёрт возьми, скучал по Джонни!       — Джонни, — выдохнул сквозь зубы, прикрыв глаза.       — Д-да? — слишком тихое и правда почти испуганное.       — Чтобы к тому моменту, как я вернусь, тебя здесь не было.       Саймон наскоро вымылся в ледяной воде, но даже она не смогла прогнать из его головы хмель и наваждение. К тому моменту, как закончил, прошло не меньше получаса, и он был уверен, что Джонни даже если и не послушает его, то хотя бы голым торчать в такой двусмысленной позе больше не будет.       Вспомнилось, как Роуч притащил ему однажды копию «Похабного вестника», журнала со всякого рода непристойностями, и там был похожий сюжет с неуклюжей молочницей и отрядом рыцарей, проезжающих мимо... Тогда его это совсем не заинтересовало, но теперь он начинал понимать, в чём была соль.       — Ты издеваешься? — Саймон сложил руки на груди, угрожающе глядя на Джонни.       На Джонни, который всё ещё торчал в чёртовом лазе.       — Нет, я, — тот выглядел измученным, — это сложно объяснить...       — Ты уж постарайся.       Саймон зашёл в гостиную. Оглядел жадным взглядом идеально округлый зад, напряжённые ноги, ямочки на пояснице и выхрипел:       — Я жду.       И подошёл ближе, едва касаясь коленями чужой горячей кожи. Все похабные предложения Джонни разом зазвучали в голове, вспомнились взгляды, голос.       Чёртово безумие.       У него не было и шанса выстоять — с самого начала.       А Джонни всё пыхтел, не прекращая безуспешных попыток выбраться, вертел соблазнительным задом прямо у него перед носом, и Саймон даже осознать до конца не успел — ладонь наотмашь ударила по мягкой ягодице.       Рука отчего-то стала аж ледяной, а след на коже Джонни, наоборот, покраснел. Он удивлённо вскрикнул, дёрнулся и... выпустил хвост.       — Я не могу! — полускулёж-получеловеческая речь.       Почему это так возбуждало?       — Чего не можешь? — вкрадчиво спросил Саймон и, перехватив у основания хвоста, пропустил через ладонь жёсткую плотную шерсть.       — Я плохо управляю превращением в человека. В предметы — пожалуйста, а тут...       Саймон закусил губу. Отошёл на шаг, всё ещё продолжая гипнотизировать взглядом горящий след.       — Как ты обычно это делаешь? — он прошёл в спальню, столкнулся, напоролся, захлебнулся потемневшим взглядом, обращённым на него. Рассматривающим с не меньшей жадностью. — Что тебе помогает?       Джонни отвёл взгляд, закусив блядскую губу, и Саймон невпопад подумал о том, что, подойди он ближе, этот восхитительный рот оказался бы прямо на уровне его паха. И стоило снять полотенце с бёдер...       — ...кончить. Я думаю о тебе, пока делаю это, и потом получается превратиться обратно.       Это признание — новой вспышкой полоснуло по его и так ускользающему здравому смыслу.       — Но, как ты видишь, сейчас мои руки по другую сторону, так что это проблематично, и... ну, если бы ты помог мне, всего раз! Обещаю, больше я в такую передрягу не попаду.       Саймон усмехнулся хищно, голодно. Не веря ни единому слову, распаляясь всё сильнее.       Этот наглый тануки забрался в его дом, в его чёртово ледяное сердце и теперь самым невинным образом просил ему подрочить, чтобы сбежать?       — Как давно, — наклонился, выдыхая в приоткрытые губы, тут же потянувшиеся навстречу, — ты представляешь меня. Как давно?       Джонни заскулил, делая вид, что чувствует себя виноватым, а на деле подставляясь под невесомую ласку мозолистой руки.       — С тех пор как... ч-чёрт, с тех пор как ты переехал. Я сразу тебя заметил.       — Вот как, — ухмылку смазало прикосновение горячих губ и влажного юркого языка.       Он приблизился достаточно, чтобы Джонни смог дотянуться сам. Чтобы ухватился руками и потянул ближе, углубляя поцелуй. Сладкий и отзывчивый. Подающийся навстречу каждой ласке, выворачивающий шею, чтобы Саймону было удобнее его целовать, кусать, слизывать пот с разгорячённой кожи.       — Я тоже хочу, тоже, — скулил в шею и жадно вгрызался в подставленное плечо.       Оглаживал цепкими руками, не упустил ни один шрам — а их на теле Саймона было много, очень много. Никогда до этого он не позволял касаться себя так, но перед Джонни устоять было невозможно.       Он был робкий и настойчивый. Жадный и осторожный. И до одури сладкий, Саймон сходил с ума. Еле оторвал его от себя, дрожащего, умоляющего, и переместился на другую сторону.       Встал на колени, снова перехватил за хвост, вылизал чувствительное место под ним — и откуда только знал, что Джонни будет приятно? Но ему определённо было: он не стеснялся в выражениях, и вот теперь в них проскальзывала незнакомая речь, но это было даже... забавно. Он вылизал горящий след от ладони — кожа под его прикосновениями шла мурашками — и едва удержался от того, чтобы повторить.       Хорошенько выпороть Джонни можно было и позже. Умостив на коленях, чтобы чувствовать, как он будет дрожать от каждого удара, как будет тереться членом о бедро, как кончит даже без рук...       Саймон был на пределе, но ему нравилось дразнить Джонни. Он навис над ним, прикусывая каждый позвонок, проводя влажной от слюны ладонью по всей длине аккуратного члена. Зарычал в ответ на восхищённый стон, на мольбу не останавливаться, и понял, что одних рук мало.       Он хотел всего Джонни.       — Я разверну тебя, не бойся, — прошелестел и ухватил за бёдра, перевернул, закидывая длинные ноги себе на плечи.       Джонни что-то проговорил, упёрся руками в стену, но прекратил любые попытки сопротивления, как только на член опустились его губы.       — Сай-мон, это... я никогда не...       Продолжал стонать, лишая его последних крупиц разума, сжимал ногами голову, вынуждая насадиться глубже, притягивая ближе, своенравный жадный Джонни.       Саймон с готовностью подставлялся, сминая руками мягкие ягодицы, царапая короткими ногтями. Хотел руки Джонни в своих волосах. Хотел видеть его затуманенный взгляд, искусанные губы, тёмные следы его поцелуев на смуглой коже. Хотел ощутить его жар, оказавшись внутри.       Первый палец вошёл на удивление легко — Джонни не ожидал и тут же сжался, зашипев.       Саймон успокаивающе поглаживал его второй рукой, пропустил член ещё глубже, упёрся носом в покрытый жёсткими волосками лобок, и получилось добавить второй. На третьем Джонни уже сам подавался вперёд, насаживался, как мог, и стонал так громко и сладко, что Саймон сам чуть не спустил без рук.       — Сай... я сейчас, — зачастил, начал извиваться в его руках, попытался оттолкнуть ногами, но он не дал. Проглотил всё до последней капли, наслаждаясь бьющимся от удовольствия Джонни в своих руках.       Осторожно перевернул и встал. Ждал, когда тот обернётся, уговаривая себя ничего не делать. Не напирать.       Но Джонни и не думал превращаться.       — В чём дело? Этого, разве, мало? — вышло хрипло и слишком жадно.       Но Саймон и держался сейчас на честном слове.       — Я всё ещё хочу тебя, — выскулил Джонни, виляя хвостом из стороны в сторону. — Пожалуйста, я хочу, Саймон.       Полотенце полетело в сторону, и, когда он приблизился к Джону, тот замер.       — Этого хочешь? — Саймон направил свой член на его задницу, шлёпнул налившейся кровью головкой по ложбинке у основания и потёрся, не зная, кого доводит этим сильнее.       — Да, пожалуйста, да.       Больше приглашений ему нужно не было. Он раздвинул его бёдра до нового яркого стона, смочил слюной член и толкнулся внутрь. Сразу — до упора. До пошлого шлепка и крика. Джонни встал на цыпочки, напрягся и сжал его внутри почти до боли. Саймон зашипел, стиснул его бёдра, удерживая на месте, давая привыкнуть, и молился, чтобы не сорваться. Дождался, пока Джонни подался навстречу сам, пока не начал ёрзать, сжиматься вокруг члена ещё сильнее, и отпустил себя.       Его — восхитительно горячего, тесного, умоляющего — хотелось брать всю ночь напролёт. Саймон перехватил пушистый хвост и насадил на себя глубже, изменил угол и сам чуть не взвыл — так охуительно, крышесносно Джонни под ним задрожал, забился, сжимаясь и сжимаясь до белых пятен перед глазами.       До застрявшего в груди стона и больше похожего на рычание:       —ДжонниДжонниДжонни...       Саймон потерялся в чужих стонах, в этом охуительном жарком аду, сорвался и совершенно перестал себя контролировать. Тянул за хвост, чуть ли не приподнимая подрагивающие бёдра, насаживал Джонни на свой член и упивался криками удовольствия, вбиваясь в рваном быстром темпе. И на последнем, длинном слитном движении — кончил внутрь, упираясь лбом в прохладную стену. Джонни последовал за ним спустя пару грубых быстрых движений и обессиленно повис.       Превратился спустя пару минут, только чтобы выбраться из лаза, и тут же снова стал человеком.       — Ты теперь всё время в таком виде ходить будешь? — лениво спросил Саймон, разглядывая его в свете камина.       — Если ты захочешь, — Джонни сверкнул довольными глазами, — и если я могу остаться...       Присел чуть поодаль, сложив руки на коленях — ну просто воплощённая невинность! Можно было поверить, но его с потрохами выдавал хвост, ходивший из стороны в сторону. А Саймон подумал о том, что тот до сих пор полон им, что бёдра Джонни должно быть влажные, что он весь — исцвечен его метками, пропитан его запахом, и почувствовал небывалое доселе удовлетворение.       Даже если до этой ночи связи между ними не было — в чём он очень сомневался — теперь она сияла, соединяя их мягким, видимым только им двоим светом.       — Останься со мной навсегда, Джонни.