Аудиенция.

...В тот судьбоносный вечер Сперанский гостевал у госпожи Вейкардт. Вдруг, средь разговора о чём-то обыденном, послышался громкий стук в дверь — пришëл фельдъегерь. Госпожа Вейкардт разрешила слуге открыть дверь. — Его Императорское Величество вызывает господина Сперанского на аудиенцию. Михаил Михайлович, следуйте за мной. Сам Михаил Михайлович не ошеломлëн, потому что привык к незапланированным аудиециям. Но вроде бы и сердце подсказывает: если Его Величество вызывает к себе на незапланированный приëм, то это значит, что что-то случилось, что-то пошло не так. Он же, не предаëтся думам об аудиенции: надо — значит надо. Поспешно попрощавшись с госпожой Вейкардт, он тотчас же сел в карету и отправился в резиденцию императора. Спустя некоторое время, очутившись в самом кабинете Его Величества, он увидел лишь темноту, обнимающую помещение, и несколько свечей, которые слабо светили рабочий стол правителя — на столе были одни кипы бумаг, да чернильница. Впрочем, ничего удивительного, стол не отличается от стола государственного секретаря. Но настроение Его Величества и положение тела было совсем иными, и сильно отличалось от его обычного поведения. Император стоял у окна, и его тело было напряжëнным. Ночной, тусклый свет обрамлял его тело, и на пол падала длинная тень. Он смотрел на ночное небо ранней весны. Александр Павлович повернулся в сторону Михаила Михайловича и озарил его злым, даже яростным взглядом, желающим только одного: расстрелять государственного секретаря. Напряжение нарастало сильнее и сильнее с каждым вопросом Его Величества. Чем ближе был конец аудиенции, тем больше были подковыристыми вопросы. Сперанский чувствует, что каждый вопрос для него ощущается как удар хлыстом по спине. Непривычно — после всех благ, наград, и милостей — непривычно. От запаха горящих свечей ему становится дурно, и это обстоятельство ухудшает его положение в такой ситуации. Аудиенция длилась 5 часов, превышая все нормы ведения обыкновенного приëма. Его Величество произнëсло: — Вы, Михаил Михайлович, отправляетесь в ссылку, без суда и следствия. Прощайте! Александр Павлович вручил Сперанскому его же папку с бумагами, и приказал ему выйти из кабинета. Теперь уже бывший государственный секретарь, отправился к выходу сперва из кабинета, затем и из самой резиденции. Состояние было ужасным: после душного кабинета со странно пахнущими свечами, он чувствовал, что у него кружится голова. Сердце от страха и паники ускорило свой ритм, и этот ритм стал бешеным, громким для его ушей. Он не верит в то, что случилось, даже больше — он не признаëт реальность. Пока он одевал свою шинель и прилагающие уборы, Сперанский подумал над причиной странного запаха в кабинете у императора. Он открыл страшную и горькую правду: Его Величество пыталось его отравить. В составе воска свечей, кажется, был яд. И он только сейчас заметил то, что свечи на 1-2 оттенка отличались от обычного цвета свечей. Одевшись, Сперанский вышел на улицу и почувствовал хоть какое-то облегчение от того, что вдохнул чистый воздух. Но сердце всë также стучало своим бешеным ритмом. Ему надо было сесть в карету, как бы он не хотел этого, и договорился с повозчиком, что пусть тот довезëт его до Санкт-Петербурга, а до своего дома он сможет и сам дойти. Всю дорогу Михаил Михайлович был в состоянии смешанных эмоций: паники, уныния, отчаяния. Через время его высадили, как он сам просил, и вступил сапогами на холодную землю, покрытую льдом. Пустая карета уехала обратно, и теперь настал вопрос: куда идти? Он не знает. Может, к себе, а может и к Магницкому. Но сначала надо зайти к себе домой. И первый вопрос, связанным с домом, достающий его — "Что с дочерью?". Потом уже вспомнил и про тëщу, которая будет явно недовольна, и это мягко сказано, что она будет просто "недовольна". Вспомнил про свою семью в Чéркутино, семью Стивенсов, а также Цейера, который, казалось, жил ради Сперанского. Это воспоминание только ухудшило ему настроение, которое и так было не из лучших. Его шаги к дому, где его поджидали министр полиции Балашов и его помощник де Санглен, о присутствии которых он ещё не знал, были очень медленными. Он думал обо всëм, что случилось в его карьере, как он от домашнего секретаря Куракина возвысился аж до "государева любимца". Но... с этой ночи всë кануло в лету — все его отклонëнные и утверждëнные труды, все его старания. И ради этого момента он жертвовал своей личной жизнью, своим здоровьем?...Крепко скрестив свои руки на груди, сжав папку уже с бесполезными бумагами, он ждал слëз. Но слëзы не шли. Слезами горю не поможешь... "Надо успокоиться". Да, действительно, надо успокоиться. Вдох и выдох. Даже попытки успокоиться не увенчались успехом. Его мозг начал рисовать яркими красками сцены о различных способах казней. Эти мысли стали резко накручиваться. В любой день, в любой час могут прислать приказ императора о том, что его могут отправить на каторгу. Или на смертную казнь. Второй момент окрашивался сильнее, чем первый. Его могут расстрелять. Убить. Повесить. Четвертовать. Сжечь. Отсечь голову. Так разнообразны эти пытки! Опальный деятель смирился бы и с этим, если не была бы, под его опекой, его дочь. И он бы не хотел, чтобы она наблюдала, как отец умирает. Нет! Ни в коем случае. Об этом нельзя думать. Нельзя! Надо молиться о чуде, о Провидении. Он шëл вдоль частично замëрзшей реки Невы. И скоро ему надо повернуть к дому, где он живёт. Мысли в разуме безостановочно кружат и кружат. А вот и дом уже виднеется. "Сергиевская улица!" — напомнил он себе. И карета уже поджидала своего ссыльного. 3 часа ночи, министр Балашов уже не может ждать. Его помощник, де Санглен, только жаловался на холод, и это больше злило министра полиции. Наконец, Сперанский подошëл к дому со смиренным видом, уже зная, что будет. "А вот и наш реформатор.." — тихо и едко прошипел помощник министра. — "Дом ваш, Михаил Михаийлович, подлежит опечатыванию. Хотите осмотреть.. В последний раз?" — "Если предлагаете, то войду." Он зашëл в тëмный дом, и пошëл к своему кабинету. Ему было всë равно на то, что он был в грязных сапогах. Поразило лишь только состояние его кабинета. В его кабинете царил ужасный беспорядок: кучи бумаг от его проектов, писем и других писаний валялись на полу. Некоторые помяты, некоторые порваны, некоторые просто лежали без повреждений. Частный пристав всë разорил, даже все его работы, над которыми он думал и потом писал их множество часов. Это для него было шоком, даже болью. А шкафы, которые были набиты книгами по алфавитному порядку, тоже были разорены. Книги были свалены и разбросаны по всему полу. На его столе лежал только один предмет — та самая табакерка, которая была подарена лично Наполеоном в 1808 году, на Эрфуртском конгрессе. Сперанский взял проклятую табакерку и разбил её. Табакерка раскололась на две части, а портрет Наполеона разбился. Эти льстивые слова Наполеона, эта табакерка причинили ему только вред, чем пользу. В полной печали выйдя из кабинета, в котором он творил свои непризнанные законопроекты, осмотрел одним глазом дом, а затем и вышел на улицу. И вот карета. И вот стоящие Балашов с де Сангленом. Один из частного пристава открывает дверь кареты, приглашая Михаила Михайловича войти в эту карету. И он входит. Другой человек из частного пристава входит туда же, потому что надо было следить за ним. У мужчины был довольно-таки безразличное выражение лица, и ему было важно то, чтобы Сперанский не сбежал. Заметив лицо человека от частного пристава, моментально разузнав его цели пребывания, Михаил Михайлович спросил самого себя: "А куда, собственно, бежать-то?" Это был риторический вопрос. Через 5 минут они уже отбыли от того места. Охранник уже начинал засыпать, и последовал следующий вопрос для самого себя: "Почему я не покончил с собой в 1799?"