Truth or dare?

Уилл тихо выдохнул и схватился за голову. Мысли метались, как пойманные в мышеловку: заперт, никто не знает, где он, мама запаникует... И на фоне этой паники — острое, постыдное осознание: он заперт здесь с двумя парнями, которые казались воплощением всего, чем он сам не был — раскованными, опытными, смотрящими на мир с ленивой усмешкой. Кузены Майка. Рядом с ними он чувствовал себя нелепым школьником, застрявшим в своем нескладном теле и вечных сомнениях. — Ебаный в рот, почему дверь заклинило именно тогда, когда все уехали?! — яростно, с оттенком безнадёжности ругался Ричи, в очередной раз упираясь плечом в неподатливую деревянную панель. Звук был глухим, бессмысленным. Борис вальяжно развалился на старом диване, закинув руку за спинку. Его поза была вызывающе расслабленной, будто он оказался не в западне, а в своей берлоге. Голова была откинута, и чёрные, чуть вьющиеся волосы оттянулись, обнажив длинную линию шеи и кадык, плавно переходящую в ключицу. Уилл поймал себя на нелепом, диком желании — провести по этой коже подушечкой пальца, а может, и прикусить, чтобы почувствовать пульс под губами. Он резко отвел глаза, ощутив, как по щекам разливается предательский жар. — Ты ещё посильнее разбегись, может, получится не дверь открыть, а себе ключицу сломать. Ха-ха, — протянул Борис, не меняя позы. Его голос был низким, слегка хрипловатым, и смех звучал не насмешкой, а скорее удивлённой констатацией глупости происходящего. Первая волна паники схлынула, оставив после себя лишь леденящее, звенящее опустошение. Уилл суетливо поправил края своей жёлтой рубашки в тонкую полоску — судорожный, детский жест, чтобы занять трясущиеся, предательские руки. Рубашка была надета поверх футболки, и теперь это казалось ему глупой, школьной предосторожностью. Неуверенно опустившись на противоположный конец дивана, он попытался скопировать небрежную позу Бориса, откинув голову. Но жесткий воротник мешал, а всё тело оставалось скованным, натянутым, как струна. Борис смотрел на него не отрываясь. Его глаза, обычно насмешливые, сейчас были тёмными и оценивающими, будто разглядывали интересную, незнакомую вещь. Взгляд скользнул по лицу Уилла, остановился на его припухших от волнения губах, потом медленно поднялся обратно к глазам. Уилл сглотнул. Звук собственного глотания в внезапно наступившей тишине показался ему оглушительно громким. Воздух в подвале стал густым, как сироп, и обжигающим. Даже Ричи у двери замер, будто почувствовав сдвиг в атмосфере, изменение давления. Тишина зазвенела, и в её центре оказались они двое — Уилл, прижатый к дивану этим тяжёлым, незнакомым взглядом, и Борис, который, кажется, только что нашёл себе гораздо более увлекательное занятие, чем ожидание спасения. — Может… во что-нибудь поиграем, раз уж нам тут торчать, пока они не вернутся? — Голос Уилла прозвучал тише, чем он планировал, и обрёл на конце странную, срывающуюся ноту. Он почти дрогнул от волнения, но силой воли вдавил слова в пространство комнаты, в эту внезапную, звенящую тишину. Произнести это вслух было актом отчаяния — нужно было чем-то заполнить пустоту, ставшую вдруг невыносимой. Ричи, наконец оставив бесполезный штурм двери, спустился к ним и тяжело, с выдохом, плюхнулся на пол напротив дивана. Пыль мягко взметнулась и закружилась в луче света из крошечного окошка. Его розовая рубашка из тонкого, почти шелковистого хлопка была расстёгнута, и мягкая ткань безвольно растекалась по пыльному полу, как блёклый лепесток. Уилл, неосознанно приподнявшись на локте, замер, зацепившись взглядом за его руки. Длинные, удивительно изящные пальцы Ричи нервно перебирали край рубашки — тонкие, почти аристократичные, с выступающими суставами и аккуратными ногтями. Их изящество казалось невероятно хрупким на фоне всей его грубой, шумной сущности. Уилл почувствовал, как огонь медленно и неумолимо поднимается от шеи к щекам, и кончики ушей запылали предательским, ярким румянцем. Он резко отвел взгляд, но было поздно. Ричи, будто почувствовав на себе этот пристальный, обжигающий взгляд, поправил очки на носу — быстрый, нервный жест. Его глаза на мгновение встретились с глазами Уилла, и в них мелькнуло что-то острое, любопытствующее. А потом в воздух, напряжённый до предела, как струна перед разрывом, врезался низкий, властный голос Бориса. — Правда или действие? — выдал он, и губы его растянулись в медленной, многообещающей ухмылке. Это был не вопрос. Это был вызов. И приговор. Воздух в подвале замер. Даже пылинки, казалось, зависли в косых лучах света, ожидая ответа. — Можно… — начал Ричи, словно размышляя вслух, но его взгляд уже скользнул к Уиллу, пригвоздив того к дивану. — Правда или действие, Уилл? — Он произнёс это мягко, почти певуче, но в этой мягкости чувствовалась сталь. Ухмылка, игривая и в то же время безошибочно оценивающая, не сходила с его лица. Он смотрел Уиллу прямо в глаза, не позволяя тому отвернуться, будто вытягивая ответ силой этого, слишком внимательного взгляда. Уилл сглотнул. Ком в горле казался размером с яблоко. Ладони вспотели, и он непроизвольно сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются во влажную кожу. Не сильно, ровно настолько, чтобы боль — острая, точечная — вернула ему связь с реальностью. Но реальность была здесь: пыльный диван, две пары глаз на нём и вопрос, висящий в тишине. Выбор «действия» пугал неизвестностью. «Правда» казалась ловушкой. Он выдохнул, и слово вырвалось почти шёпотом, сдавленное и беззащитное: — Правда. Борис тихо фыркнул, одобрительно кивнув, будто говорил: «Ну что ж, послушаем». Ричи не сводил с Уилла глаз. Он облокотился на руку, и его длинные пальцы постукивали по собственному колену в неторопливом, задумчивом ритме. Пауза растянулась намеренно, мучительно долго, пока Ричи не решил, что напряжение достигло пика. — Когда в последний раз ты целовался? — выдал он наконец. Вопрос прозвучал легко, почти небрежно, но именно эта небрежность и была самой опасной частью. Он бил точно в цель, в самое уязвимое место юношеской неуверенности. И в его взгляде теперь читалось не просто любопытство, а холодный, аналитический интерес хищника, изучающего добычу. Тишина после вопроса стала ещё гуще. От ответа теперь было не спрятаться. Уилл сжался, будто от удара. Воздух вырвался из его лёгких коротким, прерывистым звуком — не смех, не рыдание, а нечто среднее, полное чистой, беззащитной паники. Он мгновенно скрыл лицо в ладонях, тонкие пальцы впились в кожу висков — бесполезное движение, попытка спрятать хоть что-то от жгучего стыда и смущения, что выступили на его щеках алым, предательским пятном. Из-за этой живой баррикады из рук и прядок каштановых волос донесся приглушённый, отчаянный вой, больше похожий на стон: — Ни-ко-гда-а... Слово повисло в воздухе, обнажённое и беззащитное. Оно звенело откровенностью, которая была куда откровеннее любого пошлого признания. Наступило краткое, шокирующее молчание. Потом Борис тихо свистнул, не насмешливо, а скорее с неподдельным, даже уважительным удивлением. Его взгляд на скрюченную фигуру Уилла сменился — исчезла игривая усмешка, появился интерес, более глубокий и острый. Ричи замер. Его бровь едва заметно взметнулась вверх над оправой очков. Лёгкая, язвительная ухмылка соскользнула с его лица, уступая место странной, изучающей серьёзности. Он медленно перевёл взгляд с Уилла на Бориса, и между ними пробежал мгновенный, беззвучный диалог. Этот простой, дурацкий ответ разбил их напускную крутость и обнажил что-то настоящее. И в этой нагой искренности была опасность и притягательность, куда более мощные, чем любая игра. — Интересно, — тихо, почти про себя, выдал Борис. Слово повисло в тягучей тишине, обретая вес. Но через секунду его голос снова обрёл ленивую, настойчивую интонацию, возвращая Уилла в реальность игры. — Давай, Уилл. Я жду. Твой ход. Протяжная пауза. Уилл медленно оторвал ладони от лица. Кожа под ними была горячей, влажной от дыхания, но волна паники отхлынула, оставив после себя странную, пустую ясность. Худшее уже произошло. Стыд сгорел, превратившись в тлеющие угли решимости. Он выпрямил спину, всё ещё не решаясь встретиться взглядом ни с кем из них. — Правда или действие? — Выдал он, и голос его звучал уже тверже, хотя в глубине ещё дрожал. Он чутка отошёл от стыда, словно переступил через какую-то невидимую черту. — Правда, — небрежно бросил Борис почти мгновенно, без раздумий. Он развалился ещё вальяжнее на диване, сложив руки на груди, будто говоря: «Попробуй меня удивить». Его чёрные глаза сверкали в полумраке вызовом и любопытством. Новая пауза, но теперь уже иного рода. Уилл чувствовал, как взгляды обоих парней прилипли к нему, ожидая. Его ум лихорадочно работал, перебирая возможные вопросы. Нужно было что-то... не такое простодушное. Что-то, что не выдаст его полной неопытности в этих играх. В голове мелькнул холодок страха: а вдруг он спросит что-то глупое? Или слишком личное, и Борис рассмеётся? Или, наоборот, слишком безопасное, и они решат, что он скучный? И тогда он решил поступить как Ричи. Не из остроумия, а из простейшей, детской логики: раз этот вопрос заставил его так страдать, он должен сработать и на другом. Это была попытка уровнять поле, вернуть хоть каплю контроля. Словно в ответ на удар он, не умея фехтовать, просто возвращал тот же удар. Он глубоко вдохнул, поднял взгляд и посмотрел прямо на Бориса, впервые за этот вечер выдержав этот тяжёлый, изучающий взгляд без дрожи. — Когда ты в последний раз целовался? — спросил Уилл. И в его голосе, к его собственному удивлению, прозвучали нотки не робости, а тихого, выстраданного вызова. — Позавчера перед вылетом, — Борис откинул голову, глядя в потолок, будто вспоминая. — В аэропорту какой-то француз подкатил. Думал, перепихнуться в туалете — славная идея. — Он пожал плечами, произнося это с лёгкостью, с которой говорят о погоде. Для него это было ничем не примечательным событием, частью пейзажа его жизни. Уилл смущённо отвел взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается от странной, колющей боли. Эта небрежность, эта доступность чужого опыта... Для него самого всё это было неизведанной, пугающей и желанной территорией. Ричи громко, с оттенком циничного одобрения, усмехнулся. — Рич, правда или действие? — перевёл стрелки Борис, его взгляд скользнул к другу, полный немого понимания. — Действие, — выпалил Ричи без колебаний, с вызовом в его хитрых, цвета тёмного мёда глазах. — Тогда как насчет покукарекать на одной ноге? — Борис широко ухмыльнулся, уже представляя эту нелепую картину. Ричи посмотрел на него как на идиота. Но через секунду пожал плечами — а почему бы и нет? Он встал на одну ногу, раскинув руки для равновесия, и издал несколько громких, карикатурных «кукареку», нарочно вытаращив глаза. Картина была настолько глупой, что ледяная плёнка напряжения в подвале дала трещину. Уилл, неожиданно для самого себя, фыркнул, а потом захихикал — тихо, сдавленно, рукой прикрывая рот. Этот смешок был освобождением, короткой передышкой. Жар, подступивший к коже, заставил его действовать. Он сбросил назойливую рубашку, простой жест вдруг показался невероятно откровенным — теперь его плечи и руки были открыты, а силуэт в прилипшей футболке — куда более чётким. — Бля, бро, ну и задания у тебя, как у восьмиклашки, — выдал Ричи, опускаясь на пол обратно, но в его голосе не было злости, только привычная показуха. Он смахнул пыль с джинсов и тут же, не дав передышки, повернулся к Уиллу. — Уилл. Правда или действие? Уилл, всё ещё с остатками улыбки в уголках губ и с новообретённой, хрупкой смелостью, увидел, что действия не такие уж и пугающие. Они могут быть просто... дурацкими. Он сделал глубокий вдох, почувствовав, как сердце колотится уже не только от страха, но и от азарта. — Действие, — ответил он, и голос его звучал почти твёрдо. Мгновенная, красноречивая тишина. Борис и Ричи переглянулись. В этом беглом взгляде пробежал целый диалог — быстрый, понимающий, заряженный единой мыслью. Ухмылки на их лицах изменились: из насмешливых они стали сосредоточенными, предвкушающими. — Сядь на колени к Борису, — спокойно, без колебаний, выдал Ричи. Его голос был низким и ровным, без намёка на шутку. Он не смотрел на Уилла, его взгляд был прикован к Борису, будто бросая ему вызов на ещё более тонком уровне. Это действие не было смешным. Оно было тихим, однозначным и от этого — бесконечно более опасным. Воздух снова сгустился, став тяжёлым и сладким. Всё веселье испарилось в одно мгновение. Уилл замер, чувствуя, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно волной жара. Его только что обретённая смелость дала трещину, обнажив под собой голую, трепещущую нервозность. Он медленно перевёл взгляд с Ричи на Бориса. Тот не шевелился, лишь приподнял бровь, и в его тёмных глазах читалось молчаливое, терпеливое ожидание. Команда была отдана. Пути назад не было. — Ладно, — тихо, почти беззвучно выпалил Уилл. Слово вырвалось не звуком, а горячим выдохом, словно капитуляция перед неизбежным. Борис медленно, со спокойной грацией хищника, сел прямо, выпрямив спину. Он соединил колени вместе, создавая подобие «седла», и сложил руки на них. Его лицо было бесстрастной маской, словно это действие его вообще не трогало, но в глубине тёмных глаз тлела искра живого, заинтересованного внимания. Уилл, двигаясь с преувеличенной, почти нелепой аккуратностью, приподнялся с дивана и медленно, как в замедленной съёмке, подвинулся к Борису. Он завис на минуту, балансируя на полусогнутых ногах, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в тишине подвала. Потом, сделав последнее усилие над собой, он приподнялся и опустился, устроившись спиной к Борису, лицом к Ричи. Поза была неестественной, скованной. И тут он ощутил это. Через тонкую ткань джинсов в его поясницу твердо и недвусмысленно упиралась ширинка Бориса. Внутри Уилла всё оборвалось и съёжилось, ощущая жар и плотность этого контакта. Он замер, не смея пошевелиться, чувствуя, как волна огня растекается от точки соприкосновения по всему позвоночнику. Борис, словно чувствуя его панику, не шевелился. Но из-за плеча Уилла, куда тот не мог видеть, он поднял руку и показал Ричи отточенный, насмешливый жест «окей» — большой и указательный палец в кольце. Его взгляд встретился со взглядом Ричи, и в нём читался немой триумф: «Видишь?» Ричи, сидевший напротив, не сдержал короткого, хриплого смешка, который он тут же прикрыл ладонью, превратив в притворный кашель. Но его глаза, яркие и насмешливые за стеклами очков, выдавали его. Он видел всю картину: скованную спину Уилла, спокойную мощь Бориса за ней и это электрическое, невысказанное напряжение между ними тремя. Уилл, пытаясь хоть как-то вернуть контроль над ситуацией, сделал глубокий, дрожащий вдох. Его голос прозвучал тише, осторожнее, будто он боялся, что любая вибрация усилит тот самый контакт за его спиной. — Борис... правда или действие? — спросил он, глядя в пол перед ногами Ричи. — Действие, — мгновенно и без тени сомнения ответил Борис. Его голос прозвучал прямо у самого уха Уилла, низкий и спокойный. Дыхание коснулось кожи на шее, заставив Уилла вздрогнуть. Уилл замер. Что можно придумать? Его ум, опьянённый близостью и паникой, был пуст. Он хотел чего-то... обратного. Не отдалиться, а... И тогда слова пришли сами, вырвавшись из самой глубины его замешательства и неосознанного желания. — Обними меня, — прошептал Уилл. И это прозвучало не как приказ, а как просьба. Тихая, уязвимая и от этого невероятно смелая. Наступила краткая, вечная пауза. Потом Уилл почувствовал, как руки Бориса — тёплые, с твёрдыми ладонями и уверенным захватом — легли ему на бёдра. Сначала просто лежали, как будто оценивая, а затем слегка, почти незаметно сжали ляжки, и это сжатие отозвалось глухим, горячим толчком где-то внизу живота Уилла. Пальцы Бориса провели вверх вдоль его боков, чувствуя каждое ребро через тонкую ткань футболки, и, наконец, обхватили его талию, притягивая спину Уилла плотнее к своей груди. Объятие было лёгким, но неотступным, как кольцо тепла и силы. Уилл замер, потрясённый этим внезапным обладанием. Его собственная просьба обрела плоть, и она была ошеломляющей. И тогда, прямо у его уха, из-за спины, послышался низкий, хриплый от чего-то голос Бориса. Дыхание смешалось с его собственным, слова вибрировали в пространстве между ними: — Правда или действие, Рич? Ричи, наблюдавший за этой сценой с пристальным, неотрывным взглядом, слегка прикусил нижнюю губу. Его пальцы беспокойно перебирали край рубашки. Он видел, как ушки Уилла вновь заливаются краской, как тот непроизвольно прижался спиной к Борису. Игра перешла на новый, опасный уровень. — Действие, — выдавил Ричи, и в его голосе прозвучал тот же вызов, но теперь приправленный любопытством и долей азарта. Он не сводил глаз с Уилла. Руки Бориса слегка шевельнулись на талии Уилла, будто рисуя невидимые круги. Его голос зазвучал ещё тише, ещё интимнее, когда он произнёс следующую команду — уже не Ричи, а ему, Уиллу. Но при этом он смотрел прямо на Ричи, бросая вызов им обоим одновременно. — Разведи колени Уиллу, — медленно, отчеканивая каждое слово, сказал Борис. — И сядь между ними. Воздух вырвался из лёгких Ричи тихим свистом. Приказ был предельно ясен и недвусмыслен. Это был новый шаг, который физически соединял их всех в одну цепь. Уилл почувствовал, как внутри у него всё дрогнуло и затрепетало. Он чувствовал, как руки Бориса на его талии слегка нажимают, мягко направляя раздвинуть ноги. Уилл закрыл глаза на секунду, сдаваясь этому руководству, и медленно, будто сквозь сопротивление собственного тела, развёл колени. Он почувствовал себя невероятно открытым, уязвимым, а твёрдая ширинка Бориса за его спиной казалась теперь ещё более явственной, точкой опоры и напряжения одновременно. Перед ним, на полу, сидел Ричи. Его насмешливый взгляд сменился чем-то более глубоким, почти тёмным. Он медленно встал на колени и пополз вперёд, не отрывая глаз от Уилла. Движение было намеренно медленным, почти звериным. Он остановился между раздвинутых колен Уилла, так близко, что Уилл чувствовал его дыхание на своих джинсах. Трио было замкнуто. Уилл — зажатый между теплом за спиной и присутствием впереди, связанный ими, пойманный в самом центре зарождающейся бури. — Правда или действие, Уилл? — смотря снизу вверх с заигрывающей, но теперь уже глубоко заинтересованной ухмылкой, спросил Ричи. Его голос звучал приглушённо, почти ласково, отчего становилось только страшнее. Он обхватил руками внутренние стороны бёдер Уилла — длинные, тонкие пальцы впились в напряжённые мышцы, и это прикосновение было одновременно и дерзким, и невероятно нежным. Потом он наклонился ещё ниже, и его дыхание коснулось самого чувствительного места через ткань джинс. Уилл зажмурился. Он не понимал, как оказался в этой ситуации. Его разум, обычно такой осторожный и аналитичный, превратился в сплошной белый шум паники и возбуждения. Он уже почти не мог дышать — воздух застревал где-то в горле, короткими, прерывистыми глотками. Смущение и стыд достигли такого накала, что казалось, они вот-вот остановят сердце, сожгут его изнутри. А то самое напряжение, тайное и постыдное, тяжело и неумолимо давило ему на ширинку джинс изнутри, становясь всё более явным, всё более неотвратимым. Он пытался сжаться, но был зафиксирован — сзади объятием Бориса, спереди — этим пронизывающим взглядом и цепкими руками. — Я... — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он откинул голову назад, бессильно, чувствуя, как затылок касается плеча Бориса. Тот не шевелился, но его молчание было красноречивее любых слов. Руки на талии Уилла слегка сжались, не то успокаивая, не то подгоняя. Выбора не было. Бегство было невозможно. Оставалось только падать в эту бездну. — Дей... — начал Уилл, но слово застряло. Он сглотнул, пытаясь набрать воздуха. — Действие, — выдохнул он наконец, и это звучало как полная капитуляция, как согласие на всё, что последует. — Расстегни свои джинсы, — произнёс Ричи, облизнув губы. Слова прозвучали тихо, но с металлической чёткостью, не оставляя места для недопонимания. Борис, услышав это, тихо, почти беззвучно фыркнул, и его губы растянулись в новой, тёмной ухмылке. Он не стал ждать. Пока Ричи держал Уилла взглядом спереди, Борис медленно припал губами к его откинутой шее. Он нашёл пульсирующую вену, ту самую, что так заметно била от страха и волнения, и прикоснулся к ней сначала просто губами, а затем — тёплым, влажным языком, почувствовав под ним бешеный, птичий стук жизни. Двойная атака на чувства свела Уилла с ума. Холодная, откровенная команда Ричи спутывала мысли в тугой узел, а горячий, медленный поцелуй Бориса на шее расплавлял тело изнутри, заставляя его непроизвольно содрогнуться. Мелкая дрожь пробежала по спине, и каждое движение мышц сильнее вдавливало его лопатки в грудь Бориса. Его руки затряслись так сильно, что пальцы соскальзывали по металлической пуговице джинсов, не в силах ухватиться. Он беспомощно дёрнул за неё раз, другой, слыша собственное сбивчивое, паническое дыхание. Унижение от этой простой, но теперь невозможной задачи готово было захлестнуть его с головой. И тогда Ричи двинулся. Он нежно, но уверенно накрыл своими длинными, тонкими пальцами его трясущуюся кисть. Его прикосновение было неожиданно тёплым и твёрдым, якорем в шторме. — Тише, — прошептал Ричи, и в его голосе не было насмешки, а было странное, сосредоточенное терпение. Он помог пальцам Уилла найти пуговицу, направляя их, и мягким, точным движением освободил её из петли. Этот нежный, помогающий жест стал для Уилла последней соломинкой. Всё напряжение, страх и невероятное возбуждение вырвались из него одним сдавленным, прерывистым выдохом, больше похожим на стон. Его тело обмякло в объятиях Бориса, он закрыл глаза, полностью отдаваясь на волю этого безумного, невозможного момента. Застёжка молнии ждала своего часа, а дыхание Ричи уже согревало кожу его живота там, где расстегнулся пояс. — Борис... — Уилл выдохнул его имя, чувствуя, как губы парня бродят по его шее, оставляя влажные, горячие следы, которые тут же охлаждались на воздухе, заставляя кожу покрыться мурашками. От каждого касания по спине пробегала волна жара, которая тут же стекала и собиралась внизу живота, пульсируя навязчивым, смутным желанием. — Правда... или действие... — спросил он с перерывами на короткие, прерывистые вдохи, почти задыхаясь от этого двойного внимания. За его спиной Борис замер на мгновение, его губы остановились у самого уха Уилла. Дыхание было горячим и ровным, контрастируя с дрожью Уилла. — Действие, — произнёс Борис низко, почти ворчливо, и в его голосе слышалось нетерпение и азарт. Он не отрывался от его кожи, будто слова были лишь формальностью, отвлекающей от главного. Уилл зажмурился сильнее. Его разум, затуманенный волной нарастающего ощущения, лихорадочно искал, что же сказать. Он хотел чего-то... равного. Чего-то, что свяжет их всех ещё теснее, смешает границы ещё больше. Идея пришла внезапно, дерзко и пугающе. — Поцелуй... — начал он, голос сорвался на хрип. Он почувствовал, как пальцы Ричи, все ещё лежащие на его руке, слегка сжались. — Поцелуй Ричи. Пока... пока я смотрю. Воздух в подвале словно вспыхнул. Это был уже не просто шаг через грань, а прыжок в бездну. Уилл не просто просил действия — он требовал зрелища, делая себя свидетелем и соучастником. Его просьба вибрировала в тишине, смелой и беззащитной одновременно. Ричи застыл на мгновение, его карие глаза широко раскрылись за стёклами очков. В них мелькнуло недоумение, азарт и что-то дикое, первобытное. Потом, не сводя взгляда с Бориса, он медленно приподнялся с колен, удерживая равновесие на одной упругой, напряжённой руке, и потянулся к брату. Его длинные пальцы впились в чёрные кудри Бориса, с силой притягивая то лицо к своему. Не было ни нежности, ни прелюдии. Ричи яростно, почти с голодом облизнул губы Бориса, скользнув языком по их контуру, а потом быстро, влажно заполз в его рот. Это был не поцелуй, а схватка — грязная, развязная, полная хриплых вдохов и влажных звуков, которые оглушительно громко отдавались в тишине подвала. Борис ответил с таким же, если не большим напором. Он рычаще выдохнул в рот брату и, не отпуская Уилла, сжал его талию так, что у того перехватило дыхание, будто пытаясь вдавить его самого в свою плоть, сделать соучастником каждого движения, каждого толчка языка. Уилл обомлел. Они целовались прямо у него перед лицом, так близко, что он чувствовал тёплую влагу их дыхания на своей коже, видел, как вспыхивают и темнеют их глаза, слышал каждый сдавленный стон, каждый приглушённый чавкающий звук. Это было так похабно, так откровенно развязно и невероятно горячо, что Уиллу показалось, будто это последнее, что он увидит перед тем, как сердце выпрыгнет из груди и разорвётся на части. Его собственное возбуждение достигло болезненной, пульсирующей остроты, и он застыл, заворожённый, уничтоженный и вознесённый одновременно. Они оторвались с громким, влажным чмоком, который прозвучал пошло и бесстыдно. Борис, тяжело дыша, метнул быстрый, оценивающий взгляд на Уилла — на его запрокинутое лицо, полуоткрытые губы, стеклянные от шока глаза — и тут же вернул взгляд на Ричи. Между братьями пробежало молниеносное, полное понимания молчание. Борис коротко, почти незаметно кивнул. Приказ был отдан. Граница перейдена. Ричи, так же тяжело дыша и облизывая свои влажные, покрасневшие губы — губы, которые только что были во рту его брата, — медленно, как змея, вернулся на своё место между колен Уилла. Его глаза уже не смеялись. В них горел холодный, сосредоточенный огонь. Он смотрел на Уилла снизу вверх, его молчание было тяжелее любых слов. Следы той ярости всё ещё были видны на его покрасневших губах, когда он медленно, не спеша, снова приник к шее Уилла, но теперь его прикосновения были другими. Он приподнялся чуть выше, и Уилл почувствовал, как тёплые, твёрдые ладони скользнули под его футболку. Шероховатые подушечки пальцев провели по коже живота, заставив её дрогнуть под этим прикосновением, а затем впились в рёбра, владея им с интимной, неоспоримой силой. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало мочку уха Уилла, когда он прохрипел вопрос, обращаясь не к Уиллу, а поверх его головы: — Правда или действие? — голос Бориса был низким, хриплым от возбуждения и той только что пережитой ярости поцелуя. В этих трёх словах звучало не терпение, а плохо скрываемая, хищная нетерпеливость. Ричи, всё ещё сидящий между колен Уилла, не сводил с них глаз. Его собственные губы были слегка приоткрыты, а взгляд — тяжёлым, гипнотическим. Он чувствовал, как дрожит под ним внутренняя поверхность бёдер Уилла, видел игру тени и света на его напряжённом лице. — Действие, — ответил Ричи, и его голос прозвучал не как вызов, а как ожидание. Он знал, что будет дальше. И он ждал этого. Последняя формальность перед падением. Борис тихо фыркнул, и его губы коснулись раковины уха Уилла, прежде чем он произнёс приговор. Слова были шёпотом, но таким чётким, что они, казалось, выжгли себя в сознании Уилла: — Отсоси Уиллу. Слова ещё вибрировали в воздухе, когда Ричи, не говоря ни слова, сдвинулся. Он не стал сразу опускаться ниже. Вместо этого он прильнул к шее Уилла спереди, точно зеркаля Бориса сзади. Его губы — те самые, что только что были во рту брата — теперь оставляли влажные, горячие поцелуи на тонкой коже над ключицей. Каждое прикосновение было и уколом, и обещанием. Действие было дано. Они зашли так далеко за грань допустимого, что возврата уже не существовало в принципе. Стыд сгорел, оставив после себя чистое, животное горение. Борис, не теряя своей железной хватки на талии Уилла, продолжал метить его шею и плечи своими поцелуями, иногда слегка покусывая, оставляя слабые, краснеющие следы, которые будут тайной завтра. Он изредка, с едва заметным намёком, вжимался в Уилла — твёрдый, неумолимый контакт через несколько слоёв ткани, напоминание о том, кто здесь задаёт ритм. Затем Борис, не выдержав этой медлительности, резким, но плавным движением потянул футболку Уилла наверх, оголив его торс. Холодный, пыльный воздух подвала обжёг кожу, но Уилл даже не поёжился. Он лишь хрипло, с обрывком стона выдохнул, его тело выгнулось навстречу прикосновениям, голодное и откликающееся. Когда поцелуи Ричи накрыли его грудь, а длинные, тонкие пальцы нашли и сжали соски, Уилл окончательно осмелел. Тихие, сдавленные стоны начали непроизвольно выходить из его приоткрытого рта — хриплые, разбитые звуки, которых он сам никогда раньше не слышал. Дорожкой влажных, неспешных поцелуев Ричи двигался вниз — мимо подрагивающего живота, к упругой резинке его боксёров, врезавшейся в кожу бёдер. Хлопковые боксёрки Уилла были уже слегка влажными на ощупь. А из-под их эластичного края уже выбивалась на свет тёмно-розовая, взволнованная головка члена, влажная от предэякулята. Ричи остановился. Его рука скользнула под ткань, сжала Уилла у самого основания — твёрдо, уверенно, без прелюдий. Из губ Уилла вырвался громкий, неконтролируемый стон, звук такой голой, чистой чувствительности, что Борис тут же, почти инстинктивно, зажал ему рот ладонью. Его пальцы легли на влажные губы, заглушая следующий звук, и в этом жесте была не только власть, но и странная, грубая нежность. Только тогда Ричи продвинулся дальше. Он аккуратно стянул боксёрки вниз руками, освобождая его, но не до конца. Взгляд его за очками был пристальным, оценивающим, когда он наклонился и — уже не используя пальцы — зубами, ловко и аккуратно, отодвинул последний, упрямый край ткани. Прикосновение было шокирующе интимным, первобытно-властным. И тогда член показал себя во всей красе. Вздыбленный, напряжённый до каменной твёрдости, с тонкой сетью синих вен под блестящей кожей. Он пульсировал в такт бешеному сердцебиению Уилла, каждый раз слегка подрагивая, будто отдавая в пространство волны чистого, концентрированного возбуждения. Он был и уязвимым, и могущественным одновременно — центром вселенной этого пыльного подвала, точкой, в которую были прикованы все взгляды, все мысли, вся власть и вся отдача. Ричи на мгновение замер, его взгляд скользнул по пульсирующему члену с пристальным интересом, смешанным с внезапной, глубокой захваченностью. Это было не то, чего он ожидал — такая обнажённая, неконтролируемая отдача, такая полная уязвимость. Но шок длился доли секунды. Придя в себя, он быстро, почти жадно придвинулся ещё ближе. Сначала он действовал только языком — плоским, широким кончиком собрал солёные, прозрачные капли с головки, а затем провёл им медленно, тщательно по всей длине, от основания к кончику, чувствуя под ним биение жилок и дрожь мышц. Это был исследовательский, почти дегустационный жест. Потом его губы обхватили только головку — плотно, влажно, с лёгким, ритмичным посасыванием, которое заставило Уилла резко выгнуться и издать приглушённый стон в ладонь Бориса. Но этого было мало. Не удержавшись, Ричи, наконец, взял его в рот целиком. Движение было решительным, глубоким, и от этого напора его очки немедленно съехали на кончик носа, исказив мир в размытые блики. Он не стал останавливаться. Сделав несколько уверенных движений головой туда-обратно, он одной рукой подцепил дужку очков, сбросил их куда-то в сторону, где они тихо шлёпнулись на пыльный пол. Его мир сузился до темноты, тепла, вкуса и звуков. Рука Уилла, трясущаяся и влажная от пота, тут же, почти бессознательно, впилась в густые волосы Ричи. Сначала просто легла, будто ища опору в падении, а потом сжалась, не направляя, а просто цепляясь, фиксируя, выражая немую благодарность и потребность. Его пальцы запутались в прядях, и каждый толчок головы Ричи, каждое движение языка отзывались в этой хватке, становясь крепче, требовательнее. Борис наблюдал, его дыхание стало тяжёлым и горячим в волосах Уилла. Его рука всё ещё лежала на его рту, но давление ослабло, превратившись скорее в ласковую преграду для самых громких звуков. Другой рукой он продолжал рисовать круги на оголённом животе Уилла, чувствуя, как под его пальцами ходят ходуном мышцы, как всё тело в его объятиях натянулось, как тетива, готовая сорваться. Он прижался щекой к его виску, и в его тёмных глазах, наблюдающих за тем, как брат работает над Уиллом, горел странный микс — одержимость, одобрение и глубокая, соучастная жажда. Его пальцы, до сих пор давившие на губы как заглушка, внезапно изменили давление. Большой палец грубо, но целенаправленно разжал его челюсть, а указательный вторгся внутрь, скользнув по влажной внутренней поверхности щеки, натыкаясь на неровности зубов. Уилл вздрогнул от неожиданности, его глаза широко распахнулись на мгновение, но инстинкт взял своё. Его язык, неуверенный и горячий, сначала облизнул подушечку вторгшегося пальца, почувствовав солоноватый вкус собственной кожи и чего-то ещё — металлический привкус Бориса. Потом, осмелев, он слегка обхватил второй палец губами, посасывая его кончик с робкой, инстинктивной жадностью. Его стоны, больше не сдерживаемые полностью, выходили теперь хлиплыми, мокрыми звуками, смешиваясь с влажным хлюпаньем у его рта и приглушёнными звуками, доносящимися снизу. Борис, наконец получивший долгожданный отклик, не стал медлить. Его губы резко укусили за мочку уха Уилла — больно, но по-хорошему, от чего по спине пробежала дрожь. Потом он провёл дорожку медленных, влажных поцелуев по линии челюсти к шее, к напряжённой мышце на стыке шеи и плеча. Там он задержался, и Уилл почувствовал, как его зубы снова смыкаются на коже, но уже с другой, более властной силой. Укус был глубоким, почти до хруста, помечая его. Волна острой боли, мгновенно перешедшей в ослепительное удовольствие, заставила Уилла резко, судорожно выгнуться. Его тело, вздрагивая, беспомощно прижалось спиной к Борису, а бёдрами — к Ричи, зажимая его в тиски между ними. Ричи, почувствовав этот мощный спазм, усерднее заработал головой, его движения стали глубже, быстрее, отточеннее. Одна его рука туго сжала основание члена Уилла, создавая горячее, плотное кольцо, через которое его губы скользили с каждым движением. Другая рука, проворная и знающая, обхватила мошонку, и его пальцы принялись нежно, но настойчиво перекатывать яички, добавляя к центральной буре взрывных ощущений целый оркестр побочных, неожиданных нот. Уилл думал, что задохнётся. Его лёгкие отказывались работать на вдох, захватывая лишь короткие, обжигающие глотки воздуха между стонами. Все эти чувства, все эти ощущения навалились на него разом — влажная жара рта Ричи, властные укусы и пальцы Бориса, его собственное тело, трепещущее и отдающееся так, как он не думал, что это возможно. Он никогда не думал, что с ним когда-либо произойдёт нечто подобное. Это было за пределами всех его тайных фантазий, страшнее и прекраснее любого кошмара. Он был разрушен до основания и собран заново здесь, в этом пыльном подвале, между двумя братьями, и единственное, что ему оставалось — это падать, падать, падать в этот водоворот, пока он не разорвёт его на атомы. — Я сейчас... — сдавленно, сквозь пальцы Бориса, всё ещё лежащие на его губах, прохрипел Уилл. Его голос был неузнаваем — хриплый, разбитый, полный животной паники и предвкушения. Он чувствовал приближение чего-то необратимого. Где-то внизу живота сводило тугой, раскалённый узел, волны удовольствия сливались в одну сплошную, ослепляющую дрожь. Ричи, почувствовав это, плотно, почти до боли обхватил его у основания и тихо, сдавленно простонал — звук вибрировал прямо по самому чувствительному месту, становясь последней каплей. Уилл не выдержал. Его рука в волосах Ричи судорожно сжалась, пальцы впились в кожу головы. Его тело вздрогнуло в серии коротких, неконтролируемых толчков, и он кончил тому в рот — тихо, сокрушительно, с ощущением, будто из него вывернули наизнанку всю душу и все страхи. Борис высунул влажные пальцы изо рта Уилла. Он смотрел на его искажённое экстазом лицо, на то, как его тело обмякло в его объятиях, и медленно, по-кошачьи ухмыльнулся. В этой ухмылке было торжество, одержимость и странная, собственническая нежность. Ричи отстранился. Его взгляд из-под опущенных ресниц был затуманенным, тёмным. Он сглотнул, не отводя глаз от Уилла, и проглотил всё без остатка — жест окончательный, интимный до неприличия, стирающий последние границы. Уилл полностью обмяк на Борисе, его тело стало тяжёлым и безвольным. Он тяжело дышал, ловя ртом воздух, в котором пахло пылью, потом, сексом и чем-то совершенно новым. Его первый в жизни оргазм случился от рта Ричи. Мозг отказывался в это верить, зато каждая клетка тела кричала об этом, ликуя и содрогаясь. Потеряв опору, Уилл скатился с дивана на пол, прямо на Ричи. Тот принял его вес без колебаний. И тогда Уилл, всё ещё усталый, опустошённый и невероятно лёгкий, улыбнулся — слабо, но искренне. И сделал то, от чего у самого Ричи, вдруг, предательски покраснели кончики ушей. Он наклонился и поцеловал его. Неумело. Просто прикоснулся губами к его губам — солёным, влажным, знакомым теперь до мелочей. Это был жест благодарности, удивления, чего-то непонятного даже ему самому. Но Ричи не оставил это так. Он тут же взял инициативу на себя, его рука обвила затылок Уилла, а язык — уверенно, но без прошлой ярости — протолкнулся между его губ, углубляя поцелуй, ведя его в сторону нежности, которой тут до сих пор не было места. Это был новый вид обладания. Сверху раздалось ехидное, растянутое цоканье языком. — Нече-естно, Рич, — пропел Борис, лениво наблюдая за ними с высоты дивана. В его голосе играла притворная обида, но глаза сверкали азартом. — Ты украл его первый поцелуй. Ричи оторвался от Уилла, но не отпустил его. Его взгляд, всё ещё тёмный, метнулся на брата. На его губах блуждала новая, странная улыбка — не насмешка, а что-то глубоко удовлетворённое. — Зато ты, — хрипло парировал он, его палец абсурдно нежно провёл по покусанному плечу Уилла, — пометил его как свой. Уилл, всё ещё дыша неровно и чувствуя, как дрожь медленно отступает от конечностей, устало прильнул лбом к плечу Ричи. В его голове гудел белый шум опустошения, но сквозь него пробивалось новое, настойчивое чувство — не просто благодарность, а желание отплатить, участвовать, а не просто принимать. Его взгляд, скользнув вниз, зацепился за явственную, напряжённую выпуклость на ширинке Ричи. Торчащая ширинка была немым свидетельством его возбуждения, которое не угасло, а лишь ждало своей очереди. Не говоря ни слова, Уилл потянул руку к его штанам и прижал ладонь к тому твёрдому контуру, почувствовав под тонкой тканью горячую, пульсирующую плотность. Он тоже хотел что-то сделать. Руководствуясь смутным, подражательным инстинктом, он неумело поцеловал Ричи в шею — в то самое место, где его собственные следы от губ Бориса всё ещё пылали, — повторяя действия, от которых у него самого сводило пальцы. Его губы были неловкими, но решительными. Потом он сжал член Ричи сквозь ткань — сначала осторожно, потом увереннее, следуя памяти о том, как это делали с ним. Ричи сдавленно выдохнул, и из его груди вырвался почти стон — глухой, хриплый, полный такого же голода. Его рука впилась в волосы Уилла, но не толкала, а просто держала, давая понять: продолжай. И тогда, сквозь тяжёлое дыхание, Ричи произнёс слова, возвращающие их в ритуал, но теперь уже на новых условиях: — Правда или действие, Уилл? Уилл, чувствуя под ладонью ответную пульсацию, слыша в голосе Ричи тот же вызов, что был раньше, но теперь окрашенный тёмным одобрением, не колеблясь ни секунды. Страх уступил место новой, острой решимости. Он хотел быть не просто объектом, а действующим лицом. Пусть и неумелым. — Действие, — сказал он твёрдо, поднимая на Ричи взгляд. В его глазах, ещё влажных от пережитого, горел не испуг, а вызов. Он научился этому. Здесь, на пыльном полу. Ричи замер, его карие глаза сверкнули в полумраке. Уголки губ дёрнулись в сторону едва уловимой, гордой ухмылки. Он слегка откинул голову, давая больше доступа к своей шее, и его голос, когда он заговорил, был низким, почти бархатным, но с железной, не терпящей возражений нотой в глубине: — Отсоси мне. Фраза прозвучала не как приказ, а как низкое, хриплое доверие. Самое личное предложение, какое он мог сейчас сделать. Передача эстафеты. И испытание. Воздух снова наэлектризовался, но теперь Уилл не сжимался в комок страха. Его сердце глухо, мощно стучало в груди, но это был стук не паники, а сосредоточенности. Он медленно опустил взгляд на ширинку Ричи, на свою руку, всё ещё лежащую на ней. Ему предстояло не просто повторить, а ответить. И он кивнул, коротко и ясно, принимая вызов. Его пальцы потянулись к пуговице на чужих джинсах. Уилл отполз на коленях, устраиваясь между раздвинутых ног Ричи. Его движения были медленными, почти церемонными, полными сосредоточенной неловкости. Он несколько раз бросил взгляд наверх, на лицо Ричи, проверяя, всё ли он делает правильно, ища в его затуманенном, тяжёлом взгляде одобрение или руководство. Растегнув ширинку и поддев резинку трусов, он освободил наружу член Ричи. Тот немедленно выпрямился, твёрдый и влажный на кончике, будто ныл от долгого терпения. Сначала Уилл замер в нерешительности, его дыхание сорвалось коротким, горячим выдохом прямо на тёмную головку, заставив кожу слегка дрогнуть. Потом, вспомнив ощущения, он языком, неуверенно, но целенаправленно, прошелся прямо по прорези, собирая солоноватую влагу. Вспомивая, что делал с ним Ричи, он повторил движение губами, обхватив головку, а одной рукой, подражая, начал медленно работать у основания, сжимая и ослабляя хватку. Он стоял на коленях, непроизвольно выпятив задницу вверх в напряжённой позе, и Борис, наблюдавший за этой картиной с дивана, не мог больше оставаться в стороне. Вид, где Уилл, такой неопытный и от этого невероятно откровенный, со всей серьёзностью отдаётся новому для себя делу, заводил его безумно. Его собственная эрекция, всё это время тлеющая на грани, напряглась до боли. Он слегка поёжился, а затем быстро расстегнул свои джинсы и залез рукой под ткань трусов, сжимая себя грубо, почти болезненно, чтобы хоть как-то унять пульсирующее давление. Но этого было мало. Он хотел большего, но боялся спугнуть хрупкое равновесие. Не в силах терпеть, Борис быстро, бесшумно встал с дивана и подошёл к Уиллу сзади. Он наклонился, и его губы оставили влажный, быстрый поцелуй на выпирающей лопатке, чувствуя под ней напряжённые мышцы. Затем, ловкими, решительными движениями, он стянул джинсы Уилла пониже, обнажая бледную, гладкую кожу ягодиц и верхнюю часть бёдер, и стянул до того же уровня его трусы, открывая узкую щель между сведённых ног. Не теряя темпа, Борис просунул свой освобождённый, толстый и тяжёлый член между его бёдер, смазав предэякулятом внутреннюю поверхность его кожи. Плотно прижавшись к Уиллу всем телом, он аккуратно, но уверенно толкнулся вперёд, создавая горячее, влажное трение между своим телом и его сомкнутыми ногами, имитируя проникновение. Уилл взвыл от этого нового, оглушительного ощущения — двойной стимуляции, зажатости, чувства полного физического обладания с двух сторон. Но звук его был тут же поглощён членом Ричи у него во рту, превратившись в глухой, вибрирующий стон, который отдался эхом в плоти обоих братьев. Его тело затрепетало, пытаясь адаптироваться к шквалу, а его рот на члене Ричи, потеряв ритм, инстинктивно сжался сильнее, что вырвало у того хриплый, одобрительный рык. Они были замкнуты в троицу, в единый механизм желания, где каждое движение одного отзывалось эхом в телах двух других. Борис, почувствовав, как всё тело Уилла напряглось от шока нового вторжения, сначала водил медленно, почти бережно, давая тому приспособиться к двойному ритму, найти точку опоры в этом хаосе. Но терпение его был недолгим. Наклонившись вперёд всей тяжестью своего тела, он схватил снова вставший, чувствительный член Уилла — обхватив его вместе со своим в одной большой, горячей ладони. Он то обхватывал их оба, надрачивая грубыми, влажными движениями, то толкался между его бёдер, создавая раздирающее, идеальное трение, которое отзывалось эхом в каждой нервной клетке Уилла. Он оставлял укусы на его спине — глубокие, немые метки, и рычал прямо в его ухо — низкие, животные звуки, вырывающиеся из самой глубины груди от этого невыносимого, сладкого напряжения. Ричи, видя, как Уилл захлёбывается ощущениями, как его тело стало полем боя между ними, не стал сдерживаться. Он туго натянул волосы Уилла, вбиваясь в его рот глубже, ритмичнее, его бёдра напряглись в последнем, отчаянном порыве. Контроль был утрачен. Ричи кончил первым. Это было не изящно, а мощно, конвульсивно. Он залил горячей спермой подбородок, губы и щёки Уилла, пометив его лицо. С тихим, хриплым выдохом он откинулся на спину, его грудь бурно вздымалась, а взгляд был устремлён в потолок, ничего не видя. Уилл, уткнувшись размазанным, липким лицом в его пах, мог только тяжело, судорожно дышать. Его тело водило от каждого нового толчка Бориса сзади, а та грубая, властная рука на его члене сводила его с ума, стирая грань между болью и немыслимым наслаждением. Он был разорван на части, растянут между двумя полюсами экстаза. И после нескольких последних, яростных движений Борис тоже кончил. Он издал глухой, сдавленный рёв, впившись зубами в плечо Уилла, и выпустил горячую струю прямо на его дрожащие бёдра, пачкая кожу и сползающие джинсы. Даже содрогаясь в финальных спазмах, его рука не отпускала Уилла. Наоборот, её движения стали ещё более целеустремлёнными, настойчивыми, ловя отзвук собственного оргазма, чтобы довести и Уилла до второго, шокирующего финала. И это случилось. Второй оргазм накрыл Уилла не волной, а обвалом — глубоким, внутренним, выворачивающим наизнанку. Он не кричал — у него просто перехватило дыхание, тело выгнулось в немой судороге, и он обмяк, полностью истощённый, опустошённый и наполненный до краёв одновременно. В наступившей оглушительной тишине подвала было слышно только троих, пытающихся отдышаться. Запах секса, пота и пыли висел в воздухе густым, откровенным облаком. На полу и на телах оставались следы — физические и невидимые, которые уже ничем нельзя было стереть. — Если мы сейчас не проветрим, тётя Карен нас убьёт, — раздался хриплый, усталый голос Ричи, нарушив глубокую, липкую тишину. Его слова повисли в спёртом, насыщенном запахами воздухе, внося долю абсурдной, бытовой реальности в сюрреализм только что произошедшего. Уилл, всё ещё не могущий отдышаться ровно, пребывал в какой-то сладкой, густой неге. Его сознание медленно всплывало со дна. Он только что кончил дважды. С двумя горячими парнями. Мысль была слишком огромной, чтобы её осмыслить. Он лишь тихо хрипел, чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой бешеный бег. Ричи приподнялся на локтях, его движения были медленными, тягучими, и аккуратно выполз из-под обмякшего тела Уилла. Он натянул боксёрки обратно, пряча утихающий член, и на ватных, неуверенных ногах доплёлся до крошечной форточки, с силой распахнув её. В подвал ворвалась струя холодного, свежего воздуха, смешиваясь с тяжёлой атмосферой, словно пытаясь смыть улики. — Согласен, — пробормотал Борис, устало повалившись рядом с тяжело дышавшим Уиллом. Он лежал на спине, глядя в потолок. — А то тут пахнет сексом, ой как пахнет. — Он повернул голову, его тёмный взгляд скользнул по лицу Уилла. — Понравилось? Уилл медленно перевёл на него мутный, не до конца сфокусированный взгляд. Вопрос не был насмешкой. В нём звучало настоящее, немного удивлённое любопытство. Уилл искал в себе стыд, панику, сожаление. Но находил только глубокое, дрожащее удовлетворение и ошеломляющую усталость. Его губы шевельнулись. — Да, — тихо, наконец, прошептал он, и это признание было капитуляцией перед самим собой, полным и безоговорочным. Он сдался этим потрахам, и в этом не было стыда, только ошеломляющая правда. Потом он аккуратно приподнялся, и осознание накрыло его новой, приземлённой волной: его бёдра были липкими от спермы Бориса, а лицо засохшей маской от Ричи. — Господи... — выдохнул он, охваченный внезапной, абсурдной паникой. — И что мне теперь с этим делать? Борис, не отрываясь от него взглядом, тут же отыскал глазами на полке у стены полупустую пачку бумажных салфеток. — Рич, там, на полке, — тыкнул он пальцем в воздух. Вернувшись, Ричи опустился на колени перед Уиллом. Без лишних слов, ловкими, но на удивление ласковыми движениями он начал вытирать его лицо — сначала щёки, подбородок, губы, снимая липкие следы его собственного семени. Его прикосновения были деловитыми, но не грубыми. Потом он перешёл к бёдрам, аккуратно убирая, пока те не перестали быть скользкими. Он помог Уиллу одеться — натянул на него футболку, поправил трусы, и только убедившись, что кожа не липнет, застегнул джинсы. Собственные очки, валявшиеся в пыли, Ричи поднял и нацепил на нос уже в последнюю очередь. Ричи, закончив, тяжело вздохнул. Его энергия, казалось, полностью иссякла. Вместо того чтобы занять место самому, он взял Уилла под мышки — осторожно, почти бережно — и перетащил его на диван, устроив прямо посередине, как ценнейший трофей или самый хрупкий артефакт. После этого он с глухим стоном повалился рядом, сбоку, так что его бедро и плечо плотно прижались к Уиллу, образуя живой, тёплый барьер между ним и остальным миром. Борис, тем временем одевшийся, сделал то же самое с другой стороны, опускаясь на диван так, что его бедро плотно прижалось к бедру Уилла с другой стороны. Они образовали живую, уставшую стену вокруг него. И тогда Уилл, движимый новой, хрупкой смелостью, рождённой в полной физической отдаче, позволил себе это. Он положил голову на плечо Ричи, уткнувшись носом в ткань его пахнущей потом и пылью рубашки. А затем его рука, лежащая на собственном животе, потянулась в сторону Бориса. Его пальцы нащупали более крупную, тёплую руку и неуверенно, но настойчиво переплелись с его пальцами. Жест был немым вопросом, проверкой границ этой новой, немыслимой реальности. В тишине, нарушаемой только их выравнивающимся дыханием и шелестом деревьев из форточки, Уилл прошептал, не открывая глаз: — Может... когда нас запрут в следующий раз... повторим эту игру? Над его головой взгляды Бориса и Ричи встретились — усталые, довольные, полные общего, глубочайшего понимания. Ответа не прозвучало. Вместо этого рука Бориса сжала пальцы Уилла в ответ, а Ричи повернул голову и тихо, беззвучно поцеловал его в макушку. Этого было больше чем достаточно. Это было обещание.