Дитер любит играть с огнём
25 января 2026 г., 16:33
Дитер обожает скотч. Любит его сложный, дымный характер, дерзкий вызов на языке, долгое, обжигающее послевкусие. Он считает себя тонким ценителем и может часами рассуждать о различиях между островным и шотландским высокогорьем. Но скотч, как и всё по-настоящему прекрасное в этом мире, эгоистичен, капризен и не отвечает взаимностью. Утром он мстит за вчерашнюю близость пульсирующей болью в висках и металлическим привкусом раскаяния. Дитер принимает эту боль как данность, как плату за миг абсолютной ясности, которая приходит между вторым и третьим глотком.
Дитер любит скотч, а скотч его не любит. Это взаимная неприязнь, но Дитер упрям.
Шошанна тоже не любит Дитера Хельштрома. Но её, в отличие от скотча, никто об этом не спрашивает.
Он ведь талантлив, чёртов немец. Дитер по двум словам — «Guten Morgen!» — может определить, из какой земли родом человек: баварское раскатистое «r», франконская певучесть, гуттуральный берлинский выдох. Он слышит музыку там, где другие слышат лишь слова. И он видит её насквозь.
Видит так, будто Эммануэль Мимьё стеклянная фигурка, что он как-то с презрением разглядывал в витрине парижского магазинчика выше по улице — красивая, пустая, созданная лишь для того, чтобы пропускать через себя свет и быть на виду. Он видит её именно такой: хрупкой, ненадёжной маской Эмманюэль Мимьё, за которой прячется что-то иное. И это «иное» бесит его, притягивает, как магнит.
Через статуэтку-Эммануэль прекрасно видно съёжившуюся от страха и злобы Шошанну, горящую изнутри, как огонёк в тонкостенной лампе. Только пламя в ней солнечное, безжалостное, он уверен, что готовое испепелить всех. Ему хочется разбить стекло и прикоснуться к пламени, хоть он и знает, как неприятно зудят ожоги после.
Дитер любит играть с огнём.
Прятаться в этой пустышке, по его мнению, ей не к лицу.
И он снова доказывает это.
Он загнал её в угол у письменного стола своим напором, своим неоспоримым физическим превосходством, которым каждый раз взламывал невидимый стеклянный купол, которым она пыталась себя окружить. Его руки — сильные, тонкопалые руки пианиста-неудачника — хватают её запястья, заламывают их над головой, прижимая к холодной стене её же кабинета. Его пальцы находят резинку её брюк, мешковатых, уродующих ее фигуру, в которых она пытается раствориться, исчезнуть, и проворно, будто разминируя мину, проникают под неё.
Не в первый раз. Не во второй.
Он не торопится. Он знает схему, он уже отточил её до автоматизма. Ткань мягко шуршит, поддаваясь.
— Почему ты всегда в этих дурацких брюках? — вздыхает он, уткнувшись лбом ей в висок, и в его голосе проскальзывает подлинная, детская обида, как будто она своим видом портит ему какой-то идеальный образ, который он для нее придумал.
И в этой абсурдной, извращённой расстроенной интонации есть что-то такое, от чего сердце Шошанны на мгновение — короткое, острое, как лезвие бритвы, — невольно сжимается. Что-то вроде щемящего чувства вины колет её под рёбра. При других обстоятельствах она, наверное, даже прониклась бы, почувствовала себя виноватой за свой внешний вид перед этим одарённым, красивым, печальным ребёнком в оболочке убийцы.
Чувство это быстро растворяется, не успев оформиться, потому что его руки скользят по её бёдрам ниже, обнажая кожу, грубо вторгаясь в остывающее пространство ткани. Холод от стены и жар его пальцев на теле контрастируют так же резко, как его печальный вздох и целеустремлённая жестокость.
Он отшвыривает её от стены к столу и тут же, не давая опомниться, наваливается сверху, вытесняя воздух, но звука выдоха он так и не слышит. Только резкий стук её запястий о столешницу, когда он снова фиксирует их. Его движения лишены меланхоличной театральности; они требовательны и абсолютно безжалостны.
Дитер пристально изучает её лицо. Ищет в сжатых губах, в расширенных зрачках, в дрожании ресниц хоть намёк на звук. Её дыхание учащённое, её тело напряжено как струна, но немо. Шошанна презрительно смотрит, буравит его своими льдинками, только этим и выдавая, что он прав, что внутри неё есть кто-то ещё, и этот кто-то сильнее Эммануэль, превосходнее, яростнее.
В этом молчании есть что-то невыносимое. Оно порочит его дар, его талант, его охотничий навык. Дитер может многое узнать, стоит лишь один раз услышать, как человек говорит, но она никогда не удостаивает его даже проклятием, и это перечёркивает даже его самообладание. В этой сучке что-то есть, но он, хоть убейте, не понимает.
— Говори, — шепчет он, впиваясь губами в её плечо. — Скажи хоть что-нибудь. Я пойму.
Но Шошанна молчит.
Он заканчивает быстро, почти яростно, от досады расставляя везде, куда может дотянуться, оградительные ленты-укусы поверх уже сошедших. Никому не заходить за черту. Ведётся расследование. Каждый раз он надеется, что сломает стекло и наконец-то услышит — но слышит только почти спокойное, ровное дыхание против его сбитого, совсем близко от её губ. Воздух в комнате тяжёлый, спёртый, пахнет его одеколоном и скотчем, который, кажется, въелся в его кожу. Дитер смотрит за тем, как она медленно, с каменным лицом, подтягивает брюки, поправляет блузку, не глядя на него. Она снова собирается в свой хрустальный саркофаг.
Не сводя с неё взгляда, он чувствует первый, далёкий, но неотвратимый толчок боли в висках. Завтра утром голова будет раскалываться. Но сейчас это не имеет значения. Дитер Хельштром любит играть с огнём, скотч и девушку, носящую стеклянный доспех. И он не успокоится, пока стекло под его пальцами не хрустнет и осколки не вонзятся ему в горло.
