Never Be the Same

“— Ну почему ты не хочешь услышать меня? — Разочарованный, почти что злостный, если бы не усталость голос Олежи отдало грубым эхом в стенах этого душного апартамента. Руки взмахнули вверх словно он взамхнул крыльями как птица, желавшая чтобы на неё обратили внимание, якобы давая Антону уразуметь всю силу его досады.” Каждая несчастливая пара несчастлива по-своему. Все смешалось в доме Звёздочкиных. Ещё одна ссора вспыхнула как пламя, а всему виной была одна провинность как спичка, разрозившая всё это пламя. Фраза, которой Олежа уже был сыт по горло, казалось, он её ел и на завтрак, и на ужин, и на обед! Казалось юноше, что он ничем не хуже призрака. Его существование едва осязаемо, а голос его не слышен для обыкновенных ушей, не доходит до барабанных перепонок, не доходит до мозга, бесполезно, как кидать монету в озеро в надежде на возвращение к тому самому сказочному, манящему месту к которому душа возращалась после прибытия в уныло-одинаковые Российские провинциальные города, идя по бетонному лабиринту, где эхо прошлого заглушает голоса настоящего. В голове мысли путались словно наушники, ранее грубо воткнутые в наружный слуховой проход во время буйного вылетания вон из этих до жути отполированных дверей сына Депутата, лишь бы не слышать доносящиеся попытки докричаться до Олежи и переорать громкость в его затычках. Хотелось поскорее избежать продлённого нахождения в обманчивой просторная студия в бледных тонах, где панорамные окна превращали город в живую картину, предлагая своему жильцу ощущение полета, в которой Олежа проводил немало времени — чего уж таить, он там почти жил. Об этом ему твердила не только сестра, уставшая наблюдать за жалким зрелищем ввиде облика Олежи, снова пропадающего с порога родительского дома, чьи стены переживали каждый его побег, который для него уже как вид собственного спорта, бегать туда-сюда и проклинать весь мир вместо аффирмаций на день. Но и сосед его, а по совместительству и его верный товарищ, с которым раньше Олежа не ладил настолько, что тому хотелось с себя кожу живьём содрать, лишь бы его переселили. В голове тотчас появились фрагменты воспоминаний, где фигурировали его подколы. — Слушай, чел, а чего это ты тут живешь, если ты и так пропадаешь хер знает где? — Голос Побрацкого не окунутый в слизь грубости, не заставляет лицо комкаться как бумага, которой не повезло оказаться в руках отчаянного студента или стародавнего писателя. Раньше Олежа бы презрительно дёрнул щекой, и уголок рта пополз бы вниз, а межбровная складка залегла бы глубоким, темным каньоном. — Ну ты же не знаешь, вдруг меня оттуда выгонят. — Отвечал тогда ему Олегсей с невольной, растекающей словно ручей улыбкой, которая стала только шире после ухвата за изумрудные блюдца в обличии глаз Димы, а позиция его преобрела надменный вид, брови вскинулись вверх, тело нашло опору в светлом прямоугольнике двери, обрамленный лишь одним деревом. — А мне родителей тревожить лишний раз не хочется. Ты об этом не подумал? Пускай для Олежи и момент не самый излюбленный для воскрешения в памяти, тот сумел забыть о горе, о тягостном сознании несправедливости что не давало покоя, заставляя снова и снова прокручивать этот момент как в былые времена, и брань сама из рта рвалась. Обида тогда так поселилась внутри, как заноза, которую невозможно вытащить. В те мгновения ком подкатывал к горлу, мешая дышать, а в груди разлилась тягучая, холодная горечь. Теперь же шаг его замедлился, а наушник выпал из отверстия как будто он был крюк, стремящийся выпасить с борта на волю. Или как птенец, выпавший из своего гнезда. Освобождённая ушная раковина впустила в головной мозг кучу сигналов сразу же, и донеслись до него знакомый резкий лязг трамвая, перемешанный с гулом спешащей толпы. Где-то вдалеке, перекрывая постоянный шуршащий ропот улицы, пронзительно взвизгнули тормоза, а затем послышался приглушённый, размеренный цокот каблуков по тротуарной плитке. В другом наушнике играл Цой, мерещиться ему. Шум и гам с двух сторон заставлял переводить внимание с жизни протсходящей вокруг него, искусство тихих смешков двух молодых девушек с накинутыми на плечи пышое пальто из натуральной шерсти лисицы, закрывающее спину и их гордое цоканье каблуков, чьи глаза были невидимы сквозь линцы чёрных очков, которые скрывают их от пытливых чужих очей. Искусство было и в дряхлых руках матери и довольным ребёнком, предвкушающего поход в детский сад, как детские, неровные зубы показывались изо рта, демонстрируя свою невинность и азарство, пресуще только подрастающему поколению, не видавшего всю тьму мира, от которой хотелось уберечь. Искусство в мешкающих под ногами стада муравьёв, в мяуканье бездомного и безобразного кота, лезущего к своей возлюбленной, гордой и домашней белой красавице кошке, которая сидела с важным видом и поглядывала вниз. Но затем прислушаться пришлось к тому, что затягивало во внутренний мир, в который возвращаться вовсе не желалось. Музыка погружала в воспоминания, от которых полное очищение мозга звучало бы недостаточным для полного спокойствия души Олежи, которая скребла об рёбра своими разъярёнными когтями. Прискорбное зрелище, ощущая собственное лицо невольно исказиться в гриммасе разочарования. Он представлял как выглядел со стороны, а песня будто нагнетала и портила настроение тотчас после его улучшения. Телефон, ранее отдыхавший в кармане был резко выдернут из укрытия, а экран треаожно блеснул ярким белым светом, заставляя кудряша рефлекторно зажмуриться. «Люблю каждой взорванной ночью, Каждой недописанной песней, Я тебя люблю беспредельно и прочно, А иначе мне неинтересно, И на меньшее я не согласна, и Самыми сильными ливнями, Я тебя люблю – и пусть это опасно, Только никогда не останови меня.» Каждая строка — хлестание по сердцу. До сих пор чувствую вкус того вечера, вкус неспелого винограда и абсолютной, оглушающей свободы. Сентябрьский ветер перебирал его волосы, превращая их в густое облако, и мир сузился до размеров крошечного деревянного причала, где они, наконец, перестали говорить, услышав стук двух сердец, а глаза встретились в своеобразном танце. Помнился и букет, сплетённый собственноручно, и помнится как Антон с самодовольной улыбкой протягивал его, несерьёзно жалуясь на убитые часы, сидя на его сероватом диване и стискивая зубы после каждой царапки бумаги о нежные, тонкие пальцы, обвившие Олежины после вручения синтетических цветков. Помнилось и перешёптывание бабушек, мол, какой Олежа молодец, нёс такой шедевр какой-то даме, и то, как же естественно они выглядели. Да, выглядели они и вправду как настоящие. Тогда на губах разыгралась улыбка, держа те цветы и прижимая их к груди, стараясь вновь почувствовать не только островатый материал, но и мягкое тело создателя сего произведения искусства. Теперь же сердце колола невидимая игла, вонзающаяся все глубже каждый божий раз когда он оживлял картину в голове. Это было сколько месяцев назад, три, пять, семь? Точно до того, как в его комнату в общежитии переселили Дмитрия Побрацкого, того самого чудака, впечатавшего Олежу в пол, когда шашлыки начали подозрительно подгорать, ну а тот, в попытке геройства смахнул Олежу словно тот не человек, а муха какая-то, мельтешащая перед глазами которую просто задавить тапком было трудной задачей. Тогда ладони пульсировали от неудачного приземления, локти сгибались как кукла на шарнирах, и он явно чувствовал хруст кости под кроссовками. «Я люблю твои глаза, И то, что вижу в них, Мне нравится часами, Их касаться губами, Под волшебными парами дыма и вина, Ты лучшее, что было в жизни у меня, Но я до сих пор, Не научился жить сегодняшним днём, Хоть знаю точно, У нас всё очень прочно, Но я копаюсь в почте, скрывая твои сны, И снова всё по кругу, так до следующей весны,» Они едва ли не поубивали друг друга когда Олежа узнал о его отношениях с его сестрой, ангелочком в его глазах, пусть и внешность свою она “испоганила”, да и характер девушки до неузнаваемости изменился. Ольга буйная, неприклонная и уверенная в себе девушка, которую разговорами о правильности не подкупишь. Она состригла волосы, перекрасила их в пурпурный, и Олежа поклясться был готов, что потеряет сознание на месте. — Может, ты приёмный? — Дима согнулся, скукожился как ёж и приподнёс ко лбу ладонь, желая передать свою раздражённость и усталость с помощью языка тела, а Олежа, возмущённый предательством товарища наматывал круги словно хомяк, запертый в клетке. Именно эти слова побудили Олежу вскипеть как чайник, который он поставил совсем незадолго до сего реконессанса, и тот обернулся, растерянно, и в каком-то смысле, даже озлобленно глядя на компаньона. — Не пойми меня не правильно, я рад за неё... — Олежа размахивал руками в недоумении, а глазки его стали размером с блюдца, широкие, большие и шокированные. Голос прозвучал слабо, возможно робче чем обычно. — Просто как так получилось вообще? «Вини меня, вини вино, вини кого угодно, Нам было все равно, хоть и немного неудобно. Сейчас не модно романтиком быть Но я готов с тобой всю жизнь прожить, хоть ты,» Пришлось сложить губы бантиком и прикусить острыми зубами колючий язык, наровивший забить Дмитрия Побрацкого своими новорождёнными претензиями и желанием вторгнуться в личное пространства лишь бы убедиться в том, что его сестра в полном порядке и находится в счастливых отношениях. В отличие от ее брата, который ещё и с парнем умудрился повстречаться без её, или чьего-либо ведома. Родители бы упали в омборок, а сестра... оттолкнёт, не поймёт? Вдруг ей станет противно? Олеже страшно было представить. Его плечи вросли в шею, а тело предательски дёрнулось. Но Олежа был обязан отдать Дмитрию должное. Вздоры Олежи Дмитрий вытерпел мужественно, он, бывало, ворчал и бурчал на Олегсея много раз когда после свидания со своей возлюбленной видел как Олежа сидел за столом с умным видом как начальник, знающий об участи его подчинённого заранее, прежде чем тот успел войти в его офис. Или когда Олегсей взглядом прожигал насквозь, заставляя чувствовать себя под микроскопом когда Дима совершал малейшую ошибку в сторону Ольги, подышал не так? За его спиной уже стоит недовольный Олегсей и пристально в душу всматривается. «Беспощадная сука, стерва, Беспрестанно мне треплет нервы, Я убью её когда-нибудь, наверное, Я убью её, люблю её, убью её.» С Димой было проще, в разы проще. На самом деле, у Олегсея порой самому в голову не укладывалось, насколько хорошо ему прижилось с Побрацким. Хоть и прибить, загрызть хотелось, они доверяли друг другу почти всё самое сокровенное. А их общажный быт напоминал слаженный, хоть и ворчливый часовой механизм, где один постоянно подводил пружину, а другой делал вид, что механизм идет сам по себе. Утро всегда начиналось одинаково. Олежа, обложившись распечатками и подсвечивая текст старой настольной лампой, уже в семь часов вчитывался в конспекты. Тихий шелест страниц и ритмичный стук клавиш были мелодиями их комнаты. — Ты когда-нибудь спишь, зануда? — Глухо доносилось с кровати, по праву принадлежащей Олеже. Но тот слишком устал напоминать о том, что кровать не принадлежит торжественно разлёгшемуся туловищу Побрацкого. Дима ёжился, крутился, щурясь от света, и картинно морщился, обнаружив на столе аккуратно придвинутую чашку кофе и чистую тетрадь, в которой рукой Олежи были выписаны тезисы к сегодняшнему семинару. — Опять ты за свое, — ворчал Дима, наблюдая за Олежей, который, прихлебывая горячий напиток, не отрывался от своей деятельности. — Я бы и сам справился. Просто чуть позже... отдохнул бы лучше, а то будет как в прошлый раз. Мне неловко до сих пор. — Там на третьей странице формулы, которые ты вчера «не заметил». Я выделил их маркером. — Олежа заботливо, но с той же укоризненной ноткой, а глаза чуть зажмурились. Явно хотел начать читать лекцию. Так они и жили. Один — вечно спасающий, другой — вечно «протестующий», в маленькой комнате, пропахшей дешевым кофе и старыми книгами, где за упрёками и закатами глаз скрывалась самая надежная на свете дружба. Но дружба ли это, когда ты начинаешь заострять внимание на том, как часто твой дружбан теребит пальцем о стол, когда? Что чаще всего означает его «ну, может быть...» имеет он ввиду да, или всё же нет? Когда ты учишься по физиономии, по одному сбившему вздоху угадать мысль, ощущение другого. Знать точно, что захотелось бы другому проходя витрину магазина и наблюдая за товарами сквозь холодный стеклянный барьер. Уважать желание другого? Слышать его? Понимать? Когда твой ебучий сосед может всё это сделать, но никак не твой партнёр с которым у тебя двухлетней давности роман? «Твоя мама ненавидит моё имя, Но зато с твоим папой Я могу выпить граппы, И пожав ему лапу, отпросить тебя на день, Увлекая твои мысли в парковую тень Не понимаю, как мне быть с тобой дальше, Я хочу всё как раньше, Избежать этой фальши. То ли ангел ты падший, то ли бес во плоти, Но получил любовь - плати.» Пейзажи сменялись с одной постройки на другую, высокие и важные европейского типа здания предназначеные для демонстрации своей власти и культурности, до тех пор пока его не встретили старые, суровые и до боли знакомые пятиэтажные каменные и старенькие панельки, отличающиеся только своим расположением и цветами ламп в некоторых окнах где по всей видимости обитала молодежь, такая же как и Олегсей. Ноги привели его к возвышающейся девятиэтажке. Старое, вонючее но уже любимое общежитие до которого ноги уже без приказа головного мозга на уровне подсознания повели Олежу, погружённого в раздумья. Без всяких эмоций, юноша переступил порог общежития. На часах было всего лишь пять утра, но пропал он в час ночи после сообщения “давай поговорим” без ведома Димы, который уже во всю посапывал рядом с Олегсеем после просмотра фильма с Челентано по просьбе Олега. Олежа был взбодрён игрой в «кто кого перекричит?» с Антоном до рассвета. Благо лето было благосклонно, и солнце выглядывало из горизонта, но не настолько, чтобы пробудить Москву полностью. По крайней мере, не этот район. Здание смотрело на мир серыми глазницами окон, заставленных банками с окурками. Внутри царил вечный полумрак в такое время, и естественно подчеркиваемый тусклыми лампочками под потолком. Звукоизоляция была лишь иллюзией, каждый кашель соседа или скрип кровати за стеной становился общим достоянием, лишая человека последнего права, права на одиночество. Через два часа жизнь наладится в этом месте, в этом усомниться он не мог. Но пока что Олеже думалось, что общежитие стало отражением начала его дня и его настроению в последнее время. Марина Степановна не упустила возможности выловить Олежу, останавливая его прежде чем тот сумел ускользнуть. — Олежка, ты чего это не в своей комнате? — Иногда её голос напоминал мышиный писк, или скрежет ногтей о доску, заставляя Олежу оцепенеть лишь от одного её слова. — Простите Марина Степановна, это по семйным обстоятельствам. — Он сморозил, отчеканил так, будто он не студент, а солдат. Голос смущён, быстр, давающий понять, что на долгую светскую беседу Олежу в таком состоянии сложно будет провести. — Я был вынужден выйти ненадолго. Скланивает голову в знак уважения, может так прощения и просит, и бежит, скрываясь в темноте лестничной клекти, поглощающая весь его силуэт прежде чем Маринин голос мог бы перейти на пронзительный визг поросёнка. Не её вина, что голос такой визгливый, тонкий. Но Олежа не желал задерживаться, не сейчас. «Каждый сантиметр твоего тела, Станет километрами между нами, Скажи мне эти три слова, что ты так давно хотела, «Давай останемся друзьями» «Давай останемся друзьями» «Давай останемся друзьями».» Дверная ручка как-то подозрительно громко застонала в знак протеста, когда ладонь Олежи скользнула вправо, отворяя её, впуская его в свою комнату. Олегсею предвиделась тихая атмосфера и спящий Дмитрий, который посапывал бы, и уникально клал свою голову на подушку, а рука невозмутимо бы лежала между царгой и полом, а сам Дмитрий продолжал бы храпеть с разинутой пастью. Но на его изумление Дмитрий сидел на кровати с задумчивым, явно чуть напряжённым выражением лица. В руках он сжимал своего китайца, славлящегося своей функцией умного приближения в камере, который светился белым цветом. Не трудно было догадаться, что приложение, открытое в его телефоне было мессенджером. — Дима? — Олежа вопросительно позвал товарища, а его тело застыло в проходе, не решаясь придвинуться, будто он боялся вспугнуть насупившегося Дмитрия. — Это я тебя так разбудил? Прости. — Да не, не парься даже. — Дмитрий отрицательно качает головой, трясёт головой как ветки деревьев во время сильного ветра, буйно, неспокойно. — Я не спал когда ты ночью ушёл. — То есть ты, вместо того, чтобы отоспаться перед лекцией решил поубивать время сидя в телефоне? — Олежа тотчас вернулся в положение строгого родителя, сводя свои брови в тугом узле и неодобрительно дёрнув губами, изображая недоверие и своё недовольство. — Ну Дима, так не пойдет! — Он как-то дёргано произнёс это. Раньше тот бы сказал это с некой нежностью, а сейчас он едва ли не прошипел это. — А сам-то? — Его слова заземлили Олежу, будто тот был котом, желающим защититься и выпустив когти начал бузить. Дима поднял взгляд, нахмурил брови, показывая своё недовольство к претензиям которые Олежа вывалил на него. — Извини чел, но у меня тут это, личная жизнь как бы есть! — Что-то случилось? Это... с твоей семьёй связано? — Олежа, медля, стараясь успокоить себя после неожиданного даже для самого себя всплеска на неповинного Дмитрия. Его нервы кипели как масло на сковороде, и каждое незначительное неудобство для него как переворот масла в сковородке. Антон позаботился о том, чтобы Олежа срывался, выходил из своего кокона, перестал рационально мыслить. — Если тебе что-то нужно, то я... — Нет, с твоей. — Дима перебивает и отчеканивает так, будто он не рассказывал о том что происходит, а поправляет ошибку в тексте ученика, нервно поджимая губу, цепляя её своими зубами и надавливая, ощущая напряжение и давление которое витало в воздухе. От резкого и заблуждающего ответа, Олегсей чуть сколняет голову. — В смысле? — Так если это связано с его семьёй, почему не обратились к родственнику, а к парню сестры. Головной мозг напрочь отказался воспринимать информацию, заставляя Олежу гадать, что же случилось вместо того, чтобы сразу определить проблему, представшую перед его собственным носом. Его поведение насторажило Дмиирия, который взвёл свою густую бровь вверх, моргая как мигалка светофора, который наровил переключиться с красного на зелёный, сигнализируя о возможности двигаться. — Ты норм? На тебе лица нет. — Отвечает вопросом на вопрос Дмитрий. Его волнение за Олежу задевает парнишу стоящего статуей перед его кроватью, и вскоре принуждает Олегсея присесть недалече от Дмитрия на его кровати с томным, тяжёлым вздохом, веки закрылись по собственной воле, будто они стали камнями, наровившими поскорее попасть на дно самого океана и лежать там веками. — С... Олей проблемы у меня. Вот. — Выдавливает из себя почти стыдливо Дима. — А теперь подробнее? — Оторвавшись от холодной бетонной стенки, принявшей его тем же недружелюбным морозом, Олежа выпрямляет спину, выравнивается словно расцветающий цветок и выглядит ещё выше согнувшегося Дмитрия, смотрящего то на свой девайс, то на собеседника с одним наушником, тёплом сером худи, защищающего от легкого ветра на улице и растрёпанными чёрными кудрями, отказывающие укладываться как хотелось бы. — Да я... не знаю, бля. Понимаешь, вроде говоришь нормально, а потом в какой-то момент не клеится. Всегда так когда мы начинаем ссориться. — Конфетно-букетный период подходит к концу, но впечатление на семью он оставил положительное, что радовало и Ольгу, и Олегсея. Дима уставился на Олежу, ожидая нравоучения, другого всплеска как и после его возвращения. — Она очень классная, реально, но хоть убей, подходы к ней заканчиваются. — Дим, ну это же моя сестра... — Олегсей было начал, но замялся. Он осознавал, какой порой Ольга была, её характер и изюминки поведения которые оправдать временами представлялось тяжкой задачей. Он бы мог сказать «дай ей ещё шанс, попытайся понять, может всё наладиться» то, что он делал всегда с Антоном. Но в отношениях советчик из него никудышный, вот и притих. — Но я тебя понимаю. Мне кажется, у меня самого заканчиваются подходы к любимому человеку. Он не уточнял ни пол, ни кем этот загадочный любимый человек являлся. Его руки вцепились в простыню, одиноко лежащую в углу, а глаза нервно метнулись в сторону прикрытой двери. — Даже после перепрохождения Dudes 4 твоего? — Дима вдруг припоминает игру, которую он загрузил ему на новый год и едва заметно улыбнулся. Изначально он хотел прыснуть после начала предлодения, думая, что его опасения подтвердились, но что-то помешало ему. — Если да, то тогда всё печально. — ... Да. — Олежа то ли проговорил, то ли выдохнул положительный ответ, совместив его с неуверенным кивком, а глаза оставались прикованными к двери. — А ты сам не хочешь перепройти со мной? Вдруг у тебя не всё так печально как у меня. — Предложение самостоятельно вывалилось изо рта, мозг не успел зарегестрировать поток слов, а уж теперь Олежа соизволил прервать изучение двери, которая словно могла решить все его проблемы. — Я вообще это... — Дима вглядывается в глаза полные надежды и слегка ожившую мимику на лице у соседа, как румянец начал приливать к щекам, украшать бледные щеки своим красноватым блеском, оторваться, да и отказаться, стало невозможным заданием. — Ла-адно. Но может выпьем хоть? Не в хлам, обещаю. Просто так заебало уже это всё, хочется развеселиться как-нибудь. — Хочешь вдвоём выпить? Ну, алкоголизма мне в подарок конечно не хватало. — Олегсей не всерьёз проговорил это, но взглянув на то, как глаза его сделали полный оборот, красноречиво свидетельствуя о желаемом эффекте, Олегсей пустил тихий, словно шелест кустов, смешок. — Я согласен. Но пообещай, что не в стельку! Нам ещё учиться и учиться, если ты не забыл. — Обещаю. — Твёрдо заявил Дмитрий, следуя примеру Олегсея, вытягиваясь и расправляя лопатки спины как крылья и окинув Олегсея взглядом в последний раз, перевёл своё внимание на окно расположеное между двух кроватей, то ли соединяя, то ли отдаляя и подчёркивая расстояние между ними. — Ты же мне покоя не дашь, начнёшь загромоздить мою голову. — Это выражение ты тоже услышал из документальных видео которые я так громко смотрю? — Наконец обида, долгое время сжимавшая грудь железным обручем, внезапно рассыпалась прахом. На её месте образовалась приятная пустота, легкая, как первый вздох после долгого ныряния. А на месте пустоты разгорелся огонь теплоты, будто внутри него была спичка, а присутствие Димы, это зажигалка, которая разрозила огонёк, дала ему жизнь. — Типа того. — В его словах читалась такая искренность, что ответ казался нежным прикосновением, а улыбка не казалась робкой, неуверенной и искуственной. *** После душных аудиторий и бесконечных лекций вечерний воздух казался спасительным глотком свободы. Студенты брели в сторону супермаркета, обсуждая прошедший день, пока автоматические двери не впустили их в царство неонового света и стройных рядов стеклянных бутылок. Остановившись у стеллажей с алкоголем, они замерли, словно перед сложной дилеммой на экзамене. — Давай только без фанатизма, — Негромко произнес Олегсей, скользя вдумчивым взглядом по этикеткам. — Возьмем что-нибудь легкое, вроде сидра или сухого вина. Чтобы просто снять напряжение, а не вычеркнуть завтрашнее утро из жизни. Нам еще реферат сдавать, помнишь? — Надо былр напомнить второй раз за день. Он говорил рассудительно, взвешивая каждое слово, словно пытался сохранить ту хрупкую связь с реальностью, которую так настойчиво пытались разорвать учебники. Дима же, сбросив с плеча тяжелый рюкзак, лишь озорно прищурился. В его глазах вспыхнул тот самый бездумный огонек, который обычно предвещает самые глупые, на взгляд Олежи, истории. Глупыми они были исключительно потому что Дима попадал то в передрягу, то знакомился со всеми подряд а на утро смотрел на Олежу, мол, а что делать теперь? Социальная батарейка села! — Брось, — отмахнулся он, и в его голосе зазвучала беспечная удаль. — Рефераты пишутся в полночь, а молодость проходит сейчас. Зачем нам этот компот? Вон, смотри, коньяк со скидкой — вот это настоящий «топливный бак» для идей для игрульки твоей! Гулять так гулять, один раз живем. Давай возьмем что-то, от чего мысли затанцуют, а не просто уснут. — Дима, нет! — Олежа одёрнул ладонь Дмитрия, смахивая ее словно она была очередной пылинкой кружащей перед его очами. — Ты обещал. — Дима, да! — Вальяжно протянул Дима, уже сигналируя свою негласную победу в этом споре, что не могло не вызвать желание покачать головой в знак слабого протеста. Их спор лился непринужденно, переплетаясь с шутками и легкими толчками в плечо. В этом столкновении осторожности и бесшабашности не было вражды — лишь предвкушение долгожданного вечера, где за каждым выбором стоял не вкус напитка, а сама атмосфера ускользающей студенческой вольности и свободы от переживаний. *** Они вернулись в съемную квартиру, и шумный мир супермаркета сменился тишиной маленькой комнаты. Олег, все еще хмурясь, включил ноутбук, его палец нервно барабанил по тачпаду. Дима же, напротив, был полон энтузиазма. Он достал из пакета выбранный напиток, его глаза блестели от предвкушения. — Олеж, ну что ты, как старая бабка, ей богу. — Хохотнул он, разливая алкоголь по стаканам с неутаимым энтузиазмом и триумфом. — Бабка, не бабка, — Олег в ответ пробурчал, — но тебе не стоит злоупотреблять ни этим напитком, ни моим согласием его взять. Я тебе потом весь вечер лекции читать не буду. Физически не смогу, если опьянею. — Но слова его были пустыми. Он сам не заметил, как его стакан наполнился до краев. Они начали пить, и разговор потек рекой. Сначала говорили об учебе, потом о жизни, потом о мечтах и страхах. Время летело незаметно. Спустя час, на дне бутылки сиротливо плескались последние капли. Олег и Дима переглянулись, и на их лицах расцвели улыбки. Олег откинулся на спинку стула, его глаза были затуманены. Дима же просто сидел, глядя в одну точку, его мысли блуждали где-то далеко. Ни один из них так и не понял, как опустошили бутылку за столь короткое время. Они просто пили и говорили, забыв обо всем на свете. В этот момент не было ни учебы, ни проблем, ни завтрашнего дня. Были только они двое и бутылка, которая теперь лежала пустая на столе, как молчаливый свидетель их маленького протеста против будней, наполненных стресса. Стеклянное дно бутылки глухо стукнуло о столешницу, ознаменовав финал их маленького возлияния. Комната, залитая мягким светом настольной лампы, казалась теперь отдельным миром, отрезанным от реальности стенами и хмельным туманом. Дима, до этого шутливый и бодрый, вдруг ссутулился, и его взгляд потерял былую искру. — Знаешь, Олеж... с Олей всё как-то наперекосяк, — Выдохнул он, и в этом признании послышалась накопленная за недели горечь. — Вроде бы мы рядом, а я чувствую себя так, будто стучусь в закрытую дверь. Каждое слово она воспринимает как-то не так. Я стараюсь, правда, но иногда кажется, что я просто не могу. Будто вот, знаешь, спектакль, а сценарий я не знаю, вот и катиться всё к хуям. — Пришлось пользоваться очередной фразочкой, украденной из очередной документалки Олежи, захотелось выпендриться и выговориться. Выпендриться вышло не особо, потому что предложение прозвучало как недоделанный сценарий с бумаги. — Бывает так, что сценарий вообще написан не для тебя, — Негромко отозвался Олег, глядя на мерцающий экран ноутбука. — Я тоже... сейчас прохожу через нечто похожее. Есть человек, с которым всё сложно. Слишком много ссор, слишком много «нельзя». Мы вроде бы одно целое, но на людях совсем чужие, что ещё один минус. И это ожидание подвоха выматывает похлеще любой сессии. Он говорил завуалированно, привычно пряча местоимения и детали, кутая правду в кокон из обтекаемых фраз. Но вдруг внутри что-то надломилось. Горячая волна внезапной, пьянящей смелости захлестнула его, смывая возведенные годами дамбы. Ему до смерти надоело это вечное притворство, эти литературные метафоры там, где нужны были простые слова. Олежа поднял глаза на друга, такие прямые, пронзительные, лишенные привычного холода. — А я просто хотел поговорить. Даже сегодня, когда я ночью ушёл, я хотел поговорить. Но никто меня слушать не хочет, потому что конечно, что я могу такого стоющего сказать? Плевать на мои переживания, мы как будто играем в игру где надо друг друга постоянно перекричать, а потом переживать эмоциональные качели. — Продолжает он, сжимая в руке стакан и прижимает губы, а тело начинает пробивать дрожь. — Тогда пошли её на хуй, серьёзно. — Прерывает Дима Олежу, который даже не успел вымолвить продолжение своей драмы в личной жизни, наблюдая за двумя бриллиантами, наровившими выплеснуть фонтаном из глаз Олегсея. — Я так обычно о девушках не говорю, но бля, она звучит как... — Дим, это не она, а он. — Вырывается изо рта неожиданно, голос его дрогнул, но не отступил. Олегсей слегка задрожал, опуская голову и готовлясь к неизбежному отвращению. — Тогда его шли на хуй! — Бездумно говорит Дима, хлопая рукой по столу как раньше делал отец в детстве когда хотел показать, что тема закрыта и нужно будет сделать так, как повелел он. Но затем слова наконец прозвенели эхом в его голове, и Дима повернул голову так быстро, что его кости громко хруснули в повисшей тишине над ними. — Стоп, чего? Воздух в комнате, казалось, наэлектризовался от брошенного признания. Дима замер, его пальцы судорожно сжали пустой стакан. Но Олежа, подгоняемый горьким хмелем и внезапным приступом честности, уже не мог остановиться. — И этот парень… это Антон. — выдохнул он, и имя повисло в пространстве как окончательный приговор. Дима резко выпрямился, и стул под ним протестующе скрипнул. — Антон?! — в его голосе смешались какая-то необъяснимая горечь и искреннее непонимание. — Тот самый Антон, который… Звёздочкин? Да ты в своем уме?! Из всех людей на свете ты выбрал его? Дима начал мерить комнату шагами, разразившись тирадой о безрассудстве, об их общих знакомых, о том, что это, твою мать, не только одногруппник но и сын депутата, о том, как это «неправильно» и «дико». Но пока он кричал, внутри него, словно в замедленной съемке, начала рушиться другая стена. Его негодование было слишком громким, слишком личным. Внезапно он поймал себя на мысли, что его злит не сам факт отношений двух парней, а то, что Олежа «возится» с кем-то другим. Он замолчал так же внезапно, как и начал. Перед глазами всплыли бесконечные ссоры с Олей. Дима вдруг осознал пугающую истину. Дима искал в своей девушке ту мягкость, ту интеллектуальную близость и ту странную, уютную надежность, которую всегда давал ему только Олежа. Оля начинала становиться попыткой «правильно» отзеркалить то, что он чувствовал к другу. Вот это по-настоящему было неправильно. Он не был священником, не славился своей чистой душой, честно, даже если он и бранил на эту петушню, он сам петух! Но ещё он был человеком, чьи душевные тяжести всегда находились здесь, в этой комнате, с Олежей. Он внезапно вспомнил все попытки свои провести паралель с Олежей, к примеру когда она ложила список, то Диме думалось, что это семейное у них. То порой пытался подумать, какого это было бы, если бы Олежа был девушкой одной тёмной ночью и одёрнул себя, думая, что почувствует отвращение к самому себе, но на его удивление, сердце непривычно заныло. Горькое осознание осело, повисло над головой как туча повисла над небом. «Мне нравится Олежа такой, какой он есть.» Как-то вздумалось, и челюсть отвисла от сего открытия для самого себя. Олежа, заметив эту резкую перемену в друге, внезапно сник. Плечи его задрожали, и по щекам потекли слезы, которые он небрежно размазывал тыльной стороной ладони. — Знаешь, что самое паршивое? — Чуть всхлипнул Олежа, глядя на свои дрожащие руки. — Я понимаю, что… что я, кажется, влюбляюсь в тебя. Действительно влюбляюсь. С Антоном это была вспышка, болезненная страсть. А с тобой... я как будто готов жить. И мне страшно, Дим, потому что это всё разрушит. — Бомба была взорвана, а поднявшаяся пыль осела комом в горле. Взгляд устремился в телефон, где в черновиках пылилась заметка с длинным текстом, посвященный Антону где Олегсей полностью сознался о своем желании прекратить их отношения, расстаться, но хотя бы друзьями-то остаться. Дима замер, пораженный этой обезоруживающей искренностью. Каждое слово друга резонировало в его собственной груди. Он подошел ближе, чувствуя, как внутри него кричит та же самая правда. — У меня с Олей... то же самое, кажется. — Тише признался он, присаживаясь рядом на корточки. Так, среди пустых бутылок и недописанных рефератов, они сидели друг против друга. Двое запутавшихся идиотов, которые только что потеряли привычный мир, но, кажется, наконец-то нашли самих себя. Дима не сидел на корточках у ног Олежи, теперь не стараясь занять пустующую рядом тумбочку, которую тот спионерил из коридора несколько часов ранее, и теперь не намеревался выставливать за дверь после сей беседы, полностью изменившую траекторию событий сегодняшней ночи. — Прости меня. — Слёзы высохли, но грусть осела глубоко, а голос стал слабее, сдался. Очевидно было, что тот перед Димой раскаиваться намеривался, но склонившийся перед ним Дмитрий со вздохом потянулся дабы удивительно нежно обхватить кисти рук и медленно опустить их до его собственных колен. — Всё, перестань, хватит. — Дима старается, несмотря на своё отуманенное сознание уважительно и спокойно призвать Олегсея к более открытому взаимодействию между ними. Просит его значительно нежнее, но что-то в голосе было срочное, тревожное. — Я брежу. — Олегсей настаивает, но искренность как бред от похмелья не охарактеризуешь, и Олегсей сам это понимал, но отмахиваться продолжал. Ему не хотелось портить жизнь сестре, так уж и тем более её парня украсть. Осознание того, что тот буквально разрушил отношения сестры и лучшего друга нахлынуло грубо, неприятно и отвратно. — Это всё... — Олежа, ты меня можешь послушать? — Перебивает, настаивает, а в оливковых очах блестит неизведанная искра. Они встретились глазами. В его глазах будто читалась фраза “всё будет хорошо”, а в Олежиных – лёгкое недоумение, трепет и одновременно доверие. Он ещё никогда не видел таких красивых глаз. Слушать не пришлось, пришлось чувствовать. Чувствовать как тёплые и чуть грубые руки сжали ключицы покрепче, в надежде успокоить и себя, и дёрнувшегося Олежу. Несмело, медленно его другая ладонь прошлась по щеке, ощущая мельчайшие волоски на коже под пальцами, текстуру, мягкость щеки, и лишь тогда Дима сумел сократить между ними дистанцию, увидев, как Олежа добровольно оставался в той же позиции. Сначала это было похоже на попытку угадать мелодию, которую оба слышали впервые. Губы едва касались друг друга, пробуя на вкус нерешительность и запах чужого одеколона. Зубы случайно стукнулись, вызвав мимолетную судорожную улыбку. Дима никогда ещё так бережно не целовался, он будто снова переживал всю ту неловкость первого подросткового поцелуя на рейсах, когда он столкнулся носом и губами со своей «той самой» в первый раз. Конечно, теперь это было не самое лучшее время припоминать те времена, тем более когда перед ним сидел Олежа, робко перебирающий волосы Побрацкого, наматывая густую прядь каштановых волос на свой вытянутый, бледный палец, стараясь отвечать на поцелуй без смешков, но затем перестал шевелить губами. — Дима, стой, ты ведь даже не подготовил сообщение для Оли. — Отпрянув, прошёптывает Олежа и смотрит на Диму с невероятной любовью но и презрением, ведь оба осознают, что изменили своим партнёрам в этот момент. Стыд накроет ещё сильнее по утру, ведь адреналин после алкоголя не выветрился, а поцелуй лишь усугубил положение. — Нам нужно... — Я напишу Оле чуть позже, ладно? — Он отвечает резко, обрывисто, будто он умирал от жажды, а Олегсей фонтан, от которого хотелось жадно отхлёбывать целую вечность. — Ты тоже вроде Звёздочкина не предупреждал об этом... Он снова прильнул к губам, но дал возможность отстраниться, не делая излишних движений, которые показались бы предвестником стихийного бедствия. Касания извиняющееся. Дима замер на долю секунды, прислушиваясь к его дыханию. Но, почувствовав ответный трепет, он перестал сомневаться. Его движения обрели мягкую уверенность. Ладонь бережно обхватила его лицо полностью, а большой палец нежно очертил скулу, и сам поцелуй стал глубоким и тягучим, наполненным не силой, а бесконечным, осознанным теплом. Поцелуй не обжигал, он растапливал. Медленно и бережно пробирался глубоко внутрь, заставляя воск вокруг сердца превращаться в горячую каплю, падающую куда-то вниз и застывая в форме не идеального круга, распроставшегося на полу в полной безнадёжности. Только Олежа чувствовал процесс плавления, а Диму огонь пробирал до костей. Они возможно пожалеют об этом моменте в трезвом состоянии, может пожалеют не о самом поцелуе, но о поступках, которые те совершили совершенно не думая про то, что подумают их партнёры. Конечно, пожалеет больше всего Дима, у которого даже подготовленного текста не было, но пока он находился в объятиях Олегсея, отвечающего на его поцелуй, преодолимой казалась любая преграда.