Их силуэт-един

Вы верите в старые мифы? В духов и богов, чье существование еще пару веков назад казалось неоспоримым фактом? В то, о чем шептались безумные старухи, а после — пугали детей у костра? Говорят, существуют они — огоньки, что бродят по лесам. Души, покинувшие тела умерших людей или животных. Или просто сгустки сильных эмоций, чаще всего — гнева или тоски. Хорошего от сверкающего огонька не жди. Близко к нему не подходи — Сгинешь, не найдут тебя в лесу. Его тоска — холодный свет, В нем злоба лет, в нем скорбь утрат. Не человек и не призрак — о, нет, Лишь чувство, что из ран сочится в ад. Он не найдет ни брода, ни тропы, Привязан к месту, словно ко кресту. Не упокоенную душу встретишь ты, А шёпот, что прилипнет следом... к тебе. Эта считалка, перекочевавшая из тьмы веков в более мирные времена, давно потеряла свой первобытный смысл. Да и не было в ней никакого смысла для мальчика со знаменитой фамилией, что день за днем прокручивал одну и ту же пластинку: дом — учёба — тренировка — домашние задания — еда в перерывах. Идеальный мальчик, которому не было дела до детских страшилок и слов, которыми «выбирают воду» в салках. Пока однажды не заблудился в лесу. Не из-за шалости — из-за злости. На себя. На нового человека в классе, который всё схватывал на лету, пока Занка разбивал кулаки в кровь, пытаясь быть лучшим. Руки дрожали от боли, тело мелко тряслось от холода, который уже пробрался под форму. Он спрятался ото всех, и это стало его ошибкой. Фраза «заблудиться в трех соснах» тут не работала — лес был густым, высаженным когда-то, чтобы сектор мог дышать полной грудью. А теперь он дышал только стужей и мраком. Тёмная ночь сгущала краски, и кроны деревьев, казалось, корчили гримасы, ожидая от него не просто страха, а животного ужаса, что должен был ледяной волной разлиться по телу. Но Занка продрог настолько, что даже страх притупился. Глаза привыкли к темноте, а тело, казалось, смирилось с холодом. Мурашки неприятно бегали по коже, ветер забирался под одежду, а отчаяние тяжелым камнем давило на грудь. И в тот момент, когда надежда почти погасла, вдали зажегся огонёк. Спасение. Ноги сами понесли его вперед, но огонек, помаявшись в метре от него, исчез так же внезапно, как и появился. На ветке дерева висел фонарь — старый, храмовый. Из него все еще струился свет, но дым, поднимавшийся от него, был пугающе алого цвета. А из маленьких отверстий в корпусе начало сочиться что-то тягучее, до боли напоминающее кровь. Кровь Занка видел не в первый раз. Правда, до этого — только на себе. Он отшатнулся, но чья-то рука сзади придержала его за плечо, не давая упасть. Занка резко обернулся — никого. Только шея противно хрустнула от резкого движения. А фонарь уже висел на другом дереве. Слишком быстро. Слишком тихо. Это был уже не испуг. Раздражение. Он уже открыл рот, чтобы выругаться, когда сзади раздался голос — хриплый, будто по горлу прошлись наждачной бумагой. Ни злости, ни угрозы. Любопытство. И только. — Кто ты? Ноги предательски скрипнули по снегу, готовые в любой момент пуститься в пляс под музыку из «Лебединого озера» — именно этого от них сейчас хотел Занка. Но он ответил. Гордость — единственное, что у него оставалось. — Я — Занка Ниджику.Не знаю кто ты, но..Без боя я тебе не сдамся. Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Казалось, тот, кто говорил, пробует его слова на вкус. А потом раздался смех. Низкий, хриплый, заставивший Занку округлить и без того большие глаза. Голос послышался уже сбоку, опаляя холодом правое ухо: — М-м... Зачем мне драться с тем, кто сбежал в лес, потерялся и теперь повышает голос на того к кому так отчаянно бежал. Скажи мне, ты из-за злости прискакал сюда или что? Вот чего Занка не ожидал — насмешки. От того, кого он даже не видел, несмотря на свет проклятого фонаря, который вдруг вспыхнул холодным, мертвенным пламенем. Слезы обиды защипали глаза, но прежде, чем они успели пролиться позором, в лоб прилетело нечто тяжелое. Руки машинально взлетели к ушибленному месту. — Не люблю, когда дети плачут, — лениво протянул голос. — Вызывают какое-то липкое чувство жалости. Привлекают ненужное внимание. Как ты — моё. Что-то бесцеремонно схватило Занку за воротник и потащило. Мир вокруг завертелся калейдоскопом черных стволов и веток, а когда он, наконец, пришел в себя, то понял, что стоит на знакомой тропинке, в паре метров от опушки. Из леса, неспешно покачиваясь, выплывал тот самый фонарь. Свет его из ледяного, синего, постепенно становился теплым, желтым. Занка смотрел ему вслед, не в силах произнести ни слова. А когда огонек уже почти скрылся меж стволов, выкрикнул: — Прости за то что хотел надрать тебе зад!Завтра встретимся! Фонарь не ответил. Или ответил, но ветер унес слова в другую сторону. Учёба выбила из головы и странную встречу, и её последствия. Серьезный разговор с семьей о том, что он явился поздно, белый как мел и с разбитыми костяшками, был неприятным, но привычным.Поэтому, когда вечером Занка снова оказался в лесу, он меньше всего думал о том, появится ли существо.А может мысль и мелькнула, но её унес поток других дум. Оно появилось. И встретило его ударом по голове чем-то тяжелым. — Ай! — Занка схватился за макушку, уже чувствуя, как наливается новая шишка. — Ты чего?! Сверху, с толстой ветки, донёсся вялый, все с той же хрипотцой, голос: — Я ждал тебя с утра. Научись озвучивать время встречи. Несмотря на боль, внутри разлилось странное тепло. Его правда ждали. — Спасибо, я просто... — Знаю, — перебили его, не дав договорить. — Я наблюдал за тобой. Неплохо для твоего возраста. Но... ты способен на большее. Слова прозвучали как оскорбление. Занка стиснул зубы. — Ты как все взрослые. Говорите, что я выкладываюсь не на полную. Я очень стараюсь! Тебе этого не понять. Сверху раздался тяжелый вздох. Занка поднял голову и, наконец, разглядел того, с кем говорил. На толстой ветви, раскинувшись с небрежной грацией, лежало тело. В руке существо держало длинный посох, на котором и крепился тот самый фонарь. — Погоди... — Занка моргнул. — Я думал, ты дух. Или чудище какое. Усмешка сверху была не злой. Даже слишком теплой. — Не дух я, — существо легко, как кошка, перевернулось на ветке и повисло на ней вниз головой, ухватившись ногами. — Обычный человек. Почти. Но мне льстит, что ты принял меня за монстра. На слезу скупую пробиваешь меня. Занка обошел дерево, пытаясь рассмотреть лицо незнакомца, но ему мешала плотная маска и темные очки. Рука сама потянулась, чтобы снять их, но тут же получила хлесткий удар по пальцам. — Не надо меня трогать, — голос стал жёстче. — Я не люблю, когда ко мне потные ладошки тянутся. На детей это распространяется с двойной силой. Занка потер ушибленную руку и, наконец, внимательно осмотрел странное создание. Босые ступни с замысловатыми старыми узорами татуировок, мозоли, выше — синяки. Но ноги были ничем по сравнению с тем, что он увидел дальше. Тело под задранной от неудобной позы одеждой было сплошь покрыто шрамами. Глубокими, старыми, похожими на трещины на высохшей земле. И последнее, что он отметил: его собеседник был девушкой. У мальчиков не бывает такой груди. — Насмотрелся? — в голосе снова зазвенела насмешка. — Можешь не отвечать. Лучше скажи, зачем хотел встретиться с таким жутким созданием? Или с дуру ляпнул это? Занка собрался с мыслями и, глядя ей прямо в лицо (или в то место, где оно предположительно находилось под маской), твердо произнес: — Потренируй меня. Девушка замерла. А потом, ловко перевернувшись, спрыгнула с ветки, приземлившись абсолютно бесшумно. Она почесала затылок под капюшоном. — Нет, — лениво ответила она. — Не хочу. И, наконец, повернулась к нему лицом, снимая очки и протирая глаза. И тогда Занка увидел их. Глаза цвета холодного зимнего солнца — пронзительные, светящиеся, способные, казалось, прожечь насквозь. Она посмотрела на него в упор, и он физически ощутил этот взгляд кожей. А потом она снова надела очки, и морок спал. — Зачем тебе тренироваться со мной? — ее голос стал серьезным. — Каждый цветок рано или поздно раскроется сам. А если не сможет — погибнет. Учиться у одержимой... получше ничего не придумал? Последние слова она процедила сквозь зубы и встряхнув плечами, словно сбрасывая с себя что-то липкое и неприятное. — Одержимой? — Занка нахмурился. — Это слово меня не пугает. Как и ты. Она хмыкнула, но промолчала. Тогда он добавил, чувствуя, что его теория про «чудовище» трещит по швам: — Придумай оправдание получше. «Не хочу» — не катит. Девушка устало вздохнула. — Ладно. Слушай сюда. Я одержима своей особой вещью. Забочусь о ней, холю и лелею. Таких, как я, обычные люди считают... ну, — она неопределенно помахала рукой в воздухе, — ненормальными. Мы сами называем себя дарителями. Годами заботимся о вещах, пока они не станут частью нас. Усек? Могу разжевать, но не сегодня. — Значит, ты одержима своим фонарем? — глаза Занки загорелись азартом. — Тем более! Научи меня быть сильнее Девушка подошла к нему почти вплотную и, не церемонясь, зажала ему рот ладонью. От нее пахло пылью, старым деревом и чем-то неуловимо сладким. — Замолчи,— голос ее звучал устало. — Я тебе не благотворительный фонд. Слушай условия. Всё имеет свою цену. Ты будешь приносить мне консервы, нормальную еду, воду. Принесешь что-то стоящее — получишь урок. Принесешь мусор — получишь пинок под зад.Жизнь свою не обсуждаю, в душу мне не лезь, сгниёшь. Занка кивнул, насколько это было возможно с ее ладонью на его лице. Она убрала руку и, не прощаясь, в два прыжка взлетела обратно на дерево, растворившись в темноте. Следующие три попытки «оплаты» провалились с треском. Жареная рыба полетела в кусты, дешевое масло для петель было вылито на землю, тряпки оказались «не теми» (и ничего страшного что они ей в принципе не шибко нужны). Занка уже отчаялся, когда на четвертый день принес простую мисочку риса с парой бутербродов. Девушка сидела на своем привычном месте, свесив босые ноги. Она принюхалась, чуть приподняв край маски, и коротко кивнула: — Принимается. Занка выдохнул. — С чего начнем? — спросил он, предвкушая. — Разминка? Спарринг? — Для начала, — она взяла миску и, не слезая с ветки, принялась есть, — попытайся меня ударить. Занка опешил. Она снова издевается? Он, недолго думая, размахнулся и ударил прямо в то место, где секунду назад висели ее ноги. Но кулак встретил лишь пустоту. Она уже стояла на земле, в паре метров от него, и невозмутимо жевала рис. — Слабовато, — констатировала она. — Воздух даже не колыхнулся. — Но это же нонсенс.— возмутился Занка. — Как я могу задеть тебя воздухом? Она воткнула посох с фонарем в землю, поставила миску рядом и в мгновение ока оказалась прямо перед ним. Занка даже не успел моргнуть, как уже лежал на спине, глядя в небо застеленное зелёными ветвями. Удара он не почувствовал. Просто мир перевернулся. — У тебя даже реакция никакая, — она склонилась над ним, и ее волосы упали с плеч, скрывая их от всего мира. — Насколько же глубоко спрятан твой потенциал? — У тебя есть имя? — спросил Занка, пытаясь отдышаться и разрядить обстановку. — Как мне тебя называть? Она замерла. А потом ответила с легким удивлением в голосе: — Имя? У меня его нет. Уже очень давно. — Тогда... — Занка улыбнулся, по-детски искренне. — Ты будешь Лантан. (Rantan). Это значит «фонарь». Девушка молчала. А потом, без предупреждения, ткнула его металлическим посохом в бок. — Вставай, бездарь. — Она помолчала и тихо добавила: — Можешь звать так. Так и повелось. Занка воровал на кухне еду и тащил в лес, а взамен получал уроки, которые мало походили на тренировки. Лантан, казалось, только и делала, что издевалась: подставляла подножки, перепрыгивала через его голову, сидела на ветке и бубнила что-то себе под нос, пока он внизу отжимался до потери пульса. Но он не жаловался. Со временем он стал быстрее, его реакция обострилась до предела или так только показалось. Однажды, когда она в очередной раз попыталась перепрыгнуть через него, Занка успел схватить ее за лодыжку. Она рухнула на землю, больно ударившись, но вместо злости расхохоталась. Смех у нее оказался удивительно звонким и чистым. — Ха-ха! Ну ты молодец, — сквозь смех проговорила она, потирая ушибленный бок. — Наконец-то начал успевать. Теперь придется и мне выкладываться. Обидно, знаешь ли... Она улыбалась. Занка точно знал это, хотя и не видел ее лица. Глаза ее были открыты, и в них, впервые с момента их знакомства, не было холода. В них плескалось что-то живое, теплое и очень уставшее. — Больно-то как, — простонала она, все еще смеясь. — В свои шестнадцать проигрываю десятилетке. Позор на мою седую голову. В тот день глаза Занки сияли как звезды. Даже дома заметили перемену. Гока,его старший брат, с удивлением спросила у старшей, почему Занка ходит с таким дурацким счастливым лицом. Та лишь пожала плечами, но отметила его явные успехи в тренировках. Шли месяцы. Занка учился не только драться, но и слушать. Слушать лес, слушать тишину, слушать Лантан. Она рассказывала о боевых хитростях, о том, как чувствовать противника, как использовать его силу против него самого. Иногда, когда у нее было особенно паршивое настроение, она забивалась на дерево и молчала часами. Занка просто сидел рядом, не задавая вопросов. Он чувствовал, что она позволяет ему быть рядом, и этого было достаточно. Однажды, когда ему было тринадцать, он пришел в лес злым. В академии его снова сравнили с "никем" который выделился на этом уроке, снова указали на его место. Его бесило, что кому-то всё дается легко, пока он кровь проливает за каждый шаг. Он лупил по стволу дерева, пока костяшки не превратились в кровавое месиво. Лантан молча наблюдала с ветки. Не насмехалась, не комментировала. Ждала. А когда он, тяжело дыша, остановился и прислонился лбом к коре, она бесшумно спрыгнула и встала за его спиной. — Снова пришел с яростью? — спросила она тихо. — Можешь так не сверлить взглядом ствол, у меня от твоего напряжения голова болеть начинает. А она у меня и так болит постоянно. Он промолчал. — Руки покажи, — скомандовала она. Он послушно протянул ей разбитые кулаки. Она взяла их в свои, прохладные и сухие, и Занка впервые заметил, какие у нее длинные и красивые пальцы. Красивые, несмотря на сбитые костяшки, старые шрамы и черные, словно присыпанные сажей, ногти. — Дрожат, — констатировала она. — А ты продолжаешь их истязать. Они-то в чем виноваты? Она подняла с земли сухую ветку и, покрутив ее в пальцах, заговорила спокойно, даже буднично: — Давай так. Когда злишься, не бей. Коснись. — Она шагнула к нему и, взяв его за запястье, приложила его ладонь к своему плечу. — Чувствуешь? Напряжение. Кровь под кожей. Злись сколько хочешь, но рука должна чувствовать, а не крушить. Занка кивнул. От ее близости пересохло в горле. — Твой гнев, — продолжила она, не убирая его руки, — он неправильный. Ты злишься не на соперника. На себя. Считаешь себя слабым, устаешь, разбиваешь руки... И что ты думаешь? — она подняла на него взгляд, и сквозь стекла очков он почувствовал, как она смотрит в самую душу. — Я слабый? — выдохнул он. Лантан не ответила сразу. Ее фонарь на поясе мигнул синим, всего на секунду. — Слабые не приходят в этот лес трижды в неделю, — наконец, тихо сказала она. — Слабые не платят за уроки едой, которую сами же и воруют. Слабые не стоят передо мной с разбитыми в мясо руками и не спрашивают, слабы ли они.Какой я дерьмовый философ, но ты меня понял. Она перевела взгляд куда-то в темноту, за его плечо. — Ты не слабый, Занка. Ты просто туповат,в бою нужно всегда быть с холодной головой,эмоции бесспорно предают силы, но ты становишься бараном неуправляемым.А без холода в твоей пустой головушке любой бой станет — дракой слепого с собственной тенью. Вечер опускался на лес тихо, как сажа на старый фитиль. Занка сидел под деревом, прислонившись спиной к шершавой коре, и смотрел, как последний свет уползает между стволов. Лантан висела на своей любимой ветке вниз головой, босые ступни с застарелыми узорами перекрещены. Фонарь на ее поясе горел тусклым, теплым светом. Молчали. Где-то крикнула птица, ветер качнул верхушки сосен. Занка смотрел на ее руки. Длинные пальцы бессознательно гладили корпус фонаря, словно любимую кошку. — Лантан, — позвал он тихо. — М-м? — отозвалась она лениво, почти сонно. — Ты знаешь обо мне всё. Тишина. Ее дыхание на мгновение сбилось, но тут же выровнялось. — Я и половины тебе не рассказываю, — она не отрицала. — Ты просто... видишь. Или додумываешь. Я сама не знаю, как у тебя получается. Но ты знаешь всё. Про академию, про семью, про то, что я ворую еду. Ты даже знаешь, когда у меня голова болит. Я ведь никогда не спрашивал, как. Просто принимал. Он сделал паузу, собираясь с духом. — Почему мы никогда не говорим о тебе? Тяжелый вздох донёсся сверху. — Твое лицо — секрет? — не унимался он. Она спрыгнула с ветки и, в отличие от своей обычной манеры, села рядом. Совсем близко. — Нет, не секрет. Занка повернул голову и замер. Перед ним было обычное лицо, но от него невозможно было оторвать взгляд. Бледная кожа с неровностями, которая казалась светлее шеи и рук, чуть крупноватый нос с острым кончиком, ямочки на щеках, которые проявились, когда она усмехнулась его реакции, и глаза. Глаза цвета холодного солнца — яркие, пронзительные, но сейчас в них не было льда. Только усталое любопытство. — Видел бы ты свое лицо! — фыркнула она. — Умора! А ты чего ждал? Шрамов? Уродства? — Честно? — Занка моргнул. — Хуже. Зачем ты носишь эти очки? — Чтобы видеть тепло, — она пожала плечами. — Зрение из-за этого дерьмовое, но мне не привыкать. Она рассмеялась, и ее смех разнёсся по лесу, спугнув ночную птицу. Занка бывал в лесу кажется чаще чем дома, но вопросов ему не задавали, даже когда он во время праздника часто смотрел на часы и нервно отстукивал по колену. Однажды он даже спросил у старшей сестры нечто странное, -"Кёка, а какие серьги подойдут к жёлтым глазам?"-можно было лишь предположить что это детская влюбленность, но что то девушку в этом смущало. Однажды этот маленький секрет успеха своего брата она раскрыла, когда он прощался с той кто явно старше его, с убранными светлыми волосами, и с аккуратными серьгами которые купил младший Ниджику ещё два месяца назад. Такие странные глаза не бывали у обычных людей, нормальных людей. —Даритель. Лантан шагала по опушке леса, ноги уже скоро прекратят её держать, —Откуда вообще у этого ребенка столько сил? Я ведь не развалюха ещё, так с какого хрена так устаю.. -уставший голос прятигивал некоторые фразы по слогам. Занка Ниджику-тот чья фантазия сковывает его потенциал, ему хватило бы небольшой искры для пожара. —Как бы мне ему помочь.. —Стой на месте, помощь скоро понадобится тебе. -холодный голос вернул духа в реальность, представителя Адской гвардии она вот не сильно хотела увидеть, даже если её мордашка симпатичная. —Хохохо, чем заслужила встречи с такой знатной особой, -улыбка растягивается на её лице, а вот это было зря, кажется эта жуткая женщина в принципе не настроена дружелюбно. От того выстрел прозвеневший рядом с ухом почти не напугал, она среагировать толком не успела. —Вау, дамочка, я не хочу с вами вступать в конфликт, -но слушать её как то не захотели, —Замолчи отброс. -на светлом лице появилось удивление, она её отбросом назвала? —Если я увижу тебя живой рядом со своим братом тебе несдобровать. -отчеканила она стреляя вновь, Лантан даже пришлось уклониться, но это было пол беды. Мастер террора решила что напугать юного дарителя мало, —Ты о моём ученике?! -плечо неприятно зажгло, в яблочком. Что то теплое разлилось по телу волопадом, но эта Адская боль была малым что в этот день почувствовала Лантан. она пыталась уклоняться, но пульсирующая боль мешала толком думать. Второй выстрел пришёлся по фанарику, железяка не плохо защитила чужую черепушку. —тц, больно знаешь ли. А если я использую своё оружие? -Но Кёка была этим не так заинтересована. Едва прозрачные синие игральные кости блеснули в руке, Ниджику старшая наклонила голову в бок. . . . Это воспоминание стерлось.Не сразу, но стёрлось. Сначала перестала приходить Лантан. День, неделя, месяц, год. Память, как назло, стирает не боль, а лица и голоса. Сначала Занка злился, потом ждал, потом смирился. В академии появился тот самый гений — девушка с белоснежными волосами и абсолютным безразличием ко всем, включая его. Она утирала ему нос на каждом занятии, не прилагая, казалось, никаких усилий. Того, кто еще недавно считался лучшим, снова втаптывали в грязь. Занка Ниджику, член благородной семьи, снова был никем.Выбрал не тот предмет, опозорил семью. Ту палку что положили скорее по ошибке. Арсенал академии пах металлом и старым деревом. Ряды витальных инструментов — красивых, редких, мощных — тянулись вдоль стен. Мечи с инкрустацией, посохи с резьбой, парные клинки, цепы, кнуты. Всё, что могло сделать своего владельца особенным. Занка прошёл мимо них. Медленно, глядя прямо перед собой. Остановился у дальней стены, где в углу валялось то, что не взял никто. Палка. Самая обычная. Сук, обструганный чьей-то неумелой рукой. Без резьбы, без украшений, без намёка на то, что она может быть чем-то большим. Он взял её в руки. Дерево было холодным, шершавым, живым. Инструктор поднял бровь, но ничего не сказал. Занка вышел из арсенала с палкой в руках и чувством, что сделал единственно правильный выбор. Он докажет. Докажет, что даже обычное может стать великим. Что талант — это не то, что тебе дано, а то, что ты сделал сам. Шли месяцы. Палка оставалась палкой. Хё оставалась гением. А Занка оставался обычным парнем, который слишком много о себе думал.Истории уже не слышны и духи стали забыты