Воин Вереска

Трактир гудел, как растревоженный улей. Иорвет, прижавшийся спиной к прохладной каменной стене, одним взглядом отмечал выходы и сомнительные личности. Он был здесь по делу, которое не терпело света и свидетелей. Его пальцы привычным жестом нащупали рукоять клинка за поясом. И тут зазвучала лютня. Тихий, пронзительный перебор, заставивший умолкнуть самых горластых пьяниц. И потом – голос. Иорвет вздрогнул. Он узнал этот голос. Мелодичный, текучий, с лёгкой хрипотцой. Он не слышал его годами, но забыть было невозможно. Его взгляд, острый и цепкий, метнулся к камину, где сидела девушка с инструментом. Широкая бардовская повязка скрывала её волосы и уши, оставляя на виду лишь овал лица, подбородок и губы. Но этого было достаточно. Он узнал её. Ту, что спасла его когда-то, целую вечность назад. Травница с одинокого хутора у покрытых вереском холмов. Та самая. И тут она начала петь. И он понял, что песня – о нём. «Над болотом туман, волчий вой заметает следы…» Первый куплет потащил его в прошлое, как сильным течением. Он снова почувствовал леденящую сырость того леса, запах собственной крови и далёкий, тоскливый вой, что слышался ему в горячечном бреду. Он вспомнил, как приполз к её дому, истекая кровью, почти без сознания, и как её сильные, уверенные руки перевязали ему раны. «… Я бы думал, что пьян – так испил лишь студёной воды…» Он вспомнил вкус той воды – ледяной, чистой, пахнущей горными ручьями. Она поила его из глиняной кружки, пока он был слаб. А потом, когда он уходил, протянула ему ту же кружку на прощание. Он тогда не смотрел ей в глаза. Боялся увидеть то, что сейчас слышал в её голосе. Пока она пела, он впивался в неё взглядом. И его мозг, заточенный на оценку угроз, наконец, выдал то, что он упустил в первый миг. Прошедшие годы никак не отразились на её лице. Ни одной новой чёрточки, ни морщинки у глаз, ничего. Она выглядела точно так же, как в тот день, когда он ушёл. Невозможно, немыслимо для человека в мире, где можно постареть за неделю на десяток лет. Лёгкая дрожь сомнения пробежала по его спине. И тогда начался второй куплет. И он всё понял. «Словно раненый зверь, я бесшумно пройду по струне…» Она пела не просто о раненом незнакомце. Она пела о нём. О том, что она видела. Она, травница, которая неделями выхаживала его, поняла самую его суть. Она видела ту тьму, что он носил внутри, ту бездну ненависти и боли, которая делала его «раненым зверем». Она знала, что он – воин, чей путь – это кровь и тени. «Я не стою, поверь, чтоб ты слёзы лила обо мне…» Он замер, поражённый. Это была онтология его жизни. То, что он прятал даже от своих сородичей в лагере Белок. То, что он никогда и никому не признавал. Жажда покоя. Пустота после потерь. Ложь, на которой строилась вся их борьба. Она, простая девушка с хутора, разглядела это сквозь его раны и молчание. Она поняла его лучше, чем кто-либо другой за долгие годы. И тогда пришёл последний удар. Третий куплет прозвучал приговором. «… Неужели ты ждёшь?…» Её голос сорвался на самой высокой ноте, в нём слышалась нечеловеческая тоска и обречённость. И он всё осознал. Разом. Всю глубину её чувств к нему. Её знание о том, что он не вернётся. И её тихое, трагическое смирение с этим. Она не просто ждала. Она всегда знала, что ждать бессмысленно. И всё равно ждала. Эта песня и была криком её души – и одновременно надгробным памятником их мимолётной встрече, который она воздвигла сама. Иорвет встал. В горле стоял ком. Подойти? Нет. Его появление в её жизни сейчас будет ещё большим предательством, чем его уход тогда. Он принёс бы ей только новую опасность. Он отступил вглубь тени, его взгляд в последний раз скользнул по её лицу – прекрасному, неизменному и полному печали. Потом он развернулся и бесшумно вышел в сырую флотзамскую ночь, оставив за спиной звуки лютни и голос, певший о воине, который никогда не вернётся. Он ушёл. А она продолжала петь. Для незнакомцев. Для себя. Для него.