Вырезанный путь

Волгодоновка. Туркестан Темпеста ,16 июня 1972 год. То есть как это - «развязали руки»? - голос старшего лейтенанта дрогнул от недоверчивого изумления. Майор Степан Никитович ответил не сразу. Он обвел подчиненных тяжелым, понимающим взглядом и медленно выложил на стол исписанный лист. - Ровно то и значит. Мы получили официальный документ и, что важнее, установили прямую связь с генерал-майором Снетковым Борисом Васильевичем. В тесной комнате повисла тишина — густая, почти осязаемая. Офицеры переглянулись. — Как это — связались? — подал голос капитан, чье лицо исказилось от недоверия. — С начала 71-го мы не получали ни единого сигнала от командования! Мы были предоставлены сами себе! Степан вздохнул, разделяя их замешательство. — Я понимаю ваше недоверье. Сам был поражен. За все это время к нам прибивались лишь разрозненные группы гражданских да мелкие отряды военных, желавших служить, но никто не знал о судьбе штаба. Однако уверяю вас: это действительно Борис Васильевич. Я лично говорил с ним по Р-130. Над столом снова повисла тишина, на этот раз гнетущая, наполненная осознанием прожитых лет. Почти полтора года молчания. Полтора года их форпост, отрезанный от мира, медленно гнил и угасал. Остальные базы и опорные пункты находились в том же положении: люди просто ждали, когда придет время либо бросить оружие и разойтись по домам, либо принять смерть в бессмысленной стычке. А теперь, хоть кто-то подал сигнал. Первым оправился Александр Павлович. — Товарищ майор, — обратился он к командиру. — Какие последовали приказы? Степан коротко усмехнулся — Собираться. Выдвигаться в Целиноград. Крайний срок — двадцатое июня. Он обвёл взглядом присутствующих. — Документ отправлен не только нам. Всем уцелевшим группам по Целиноградской области, где есть хотя бы младший или старший офицер. — Выходит, командование решило стянуть все силы в один кулак для реорганизации? — предположил второй лейтенант. — Думаю, да, — кивнул Степан. — И не только военных. Скорее всего, приглашены выжившие учёные, остатки прежней администрации… кто угодно, кто может быть полезен. Майор перевел взгляд на младшего лейтенанта: — Товарищ Александр Павлович, каково наше состояние? Сможем ли мы в кратчайшие сроки подготовить снаряжение и выступить? Поняв приказ, Александр, привычным движением раскрыв вещмешок, извлек папку с описью. — Возможность есть, товарищ майор. В нашем распоряжении остатки трех отделений диверсионных работ — 36-го, 58-го и 32-го. Всего двадцать пять бойцов. Плюс 12-тое инженерно-саперное отделение — еще пять человек. Вооружение: 20 АКМ, 6 СВД, 3 ящика патронов. Транспорт — ГАЗ-66 и ЗИЛ-131. До Целинограда около сорока километров. При хорошей дороге и без происшествий — полтора-два часа ходу. - отрапортовал младший лейтенант. Степан задумчиво кивнул. Дорога считалась относительно спокойной. Мелкие банды всё ещё попадались, но после того, как Римуру удалось стабилизировать самые опасные осколки хаоса в Туркестане, крупных сил уже не наблюдалось. Выбора, впрочем, всё равно не было. Это был единственный в округе осколок старой власти — Что ж, — майор поднялся. — Заседание окончено. Есть приказ — будем выполнять. - подытожил майор. Он обвёл взглядом старших лейтенантов: — Максим Николаевич, Асылбек Темирханович — готовьте личный состав к маршу. Младший лейтенант Александр Павлович и капитан Сергей Тимофеевич — снаряжение и машины. Выдвигаемся на рассвете, сразу после проверки. — Есть вопросы? -спросил майор, не получив ответа сказал — Тогда всё. Свободны. Офицеры синхронно поднялись, и по комнате эхом разнеслось сухое «Есть!». Александр вместе с капитаном Сергеем Тимофеевичем направился к расположению двенадцатого инженерного отделения, чтобы начать долгие сборы в предрассветных сумерках. Подступы к Целинограду. Туркестан Темпеста ,17 июня 1972 год. ЗИЛ-131 мягко покачивался на ухабах старой асфальтовой дороги, давно уже местами превратившейся в лоскутное одеяло из ям и трещин. Александр сидел в кабине рядом с водителем, привалившись плечом к холодной дверце. В руках — потрёпанный кожаный дневник. «17.06.1972. 08:32. Уже двадцать минут в пути. Всё ещё не верится, что кто-то из настоящего командования подал голос. Полтора года — ни приказа, ни сводки, ни даже простого “держитесь”. Сначала показалось подозрительным. Слишком внезапно. Но Степан Никитович уверен: это действительно Снетков. Голос, интонации, даже старые привычные словечки — всё совпадает. И всё равно… Почему молчали так долго? Что происходило там, за радиомолчанием? Если это ловушка — тогда эта запись последняя. Солдаты в кузове молчат. Курит кто-то втихую, прикрывая ладонью огонёк. Даже обычная дорожная ругань куда-то исчезла. Все понимают: или сейчас начнётся вторая жизнь, или конец всему.» Александр закрыл дневник, сунул его в боковой карман вещмешка и посмотрел в мутное от пыли стекло. Пейзаж за окном был знаком до боли: степь, выгоревшая до цвета старой кости, редкие полосы колючей проволоки, покосившиеся столбы, на которых ещё кое-где болтались обрывки плакатов с выцветшими буквами. «Слава труду», «Мир, труд, май» — слова давно уже потеряли смысл, но никто не торопился их срывать. Впереди, километрах в восьми, уже проступали очертания окраин Целинограда: серые пятиэтажки, дым нескольких труб, тонкая игла телевышки. Город выглядел живым. Это само по себе казалось чудом.

***

Целиноград. Здание бывшего управления Туркестаном Римуру сидел за массивным столом красного дерева — явным пережитком прежней эпохи. Перед ним лежали стопки бумаг, карт, сводок, докладов. Чернила, карандашные пометки, красные линии — всё это пыталось сложиться в хоть какую-то управляемую картину. Рядом, развалившись в кресле и закинув ноги на подоконник, скучала Милим. Её хвост лениво постукивал по батарее. Взгляд Римуру был затуманен тяжелой, свинцовой усталостью. Почти год он пытался найти общий язык с местным населением, которое упорно не желало принимать перемены. — Послушай, Римуру, — Милим наконец не выдержала. — Зачем ты так изводишь себя? Эти люди... если они мешают, просто сотри их в порошок, и дело с концом! Римуру поднял голову, и в его глазах промелькнуло замешательство, смешанное с мягким укором. — Ну зачем сразу крайности? Я же говорил, что не хочу проливать лишнюю кровь. — Да в этом-то и проблема! — воскликнула Милим, вскакивая. — Ты пашешь без остановки неделями! Разве это жизнь? — Именно поэтому я и работаю, — Римуру позволил себе усталую улыбку. — Чтобы кровь не пролилась завтра, я должен закончить эти бумаги сегодня. Милим набрала в грудь воздуха, готовясь выплеснуть всё своё возмущение и потребовать немедленного отдыха для друга, но в этот момент в дверь настойчиво постучали. На пороге показались Шион и Бэнимару. На лице Шион читалось явное волнение, а Бэнимару выглядел предельно сосредоточенным. — Римуру-сама? — тихо произнесла она, заходя внутрь. — Римуру-сама… — начала она почти шёпотом. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которой уже давно обманывал и себя, и окружающих — Привет, Шион. Бэнимару. Что-то случилось? Бэнимару сделал шаг вперёд. Голос его был тяжёлым: — Случилось. Вы продолжаете хоронить себя в этих бумагах. В этом захолустье. — Взвалили на себя даже то, что входит в мои обязанности! — запротестовала Шион, сжимая кулаки. — Ох, вы преувеличиваете... — начал было Римуру, но Бэнимару перебил его — Мы понимаем, что вы хотите подружиться с этими людьми. Хотите, чтобы они приняли вас не из страха, а добровольно. Но… взгляните на себя. Вы хоть помните, когда в последний раз восстанавливали силы? Мы последуем за вами куда угодно, но видеть вас в таком состоянии... — Бэнимару опустился на одно колено, — это выше наших сил. Римуру невольно повернулся к висевшему на стене зеркалу — старинному, в тяжёлой раме, оставшемуся от прежних хозяев кабинета. Отражение показало: мешки под глазами, потускневший взгляд, напряжённые плечи. Даже магическое тело, способное регенерировать за секунды, не могло скрыть следов изматывающей усталости. — Всё оказалось… сложнее, чем я думал, — тихо признался он. — Порядок мы навели. Здания чиним. Но люди… Они не хотят принимать перемены. Он обвел рукой стопку отчетов о происшествиях. — Почти в каждом крупном городе ежедневно вспыхивают митинги. Люди выходят с плакатами: «Верните нашу землю!», «Долой правление слизняка!», «Свободу рабочему классу!». Пока что в основном это мирные протесты и забастовки, но случаи дебоша и открытого неповиновения становятся всё чаще. Римуру замолчал, и в его голосе прозвучала едва скрываемая боль: — Я хочу решить всё миром. Я не хочу проливать кровь. Я не хочу уподобляться тем правительствам на Востоке и Западе, которые погрязли в насилие. И эти бывшие военные.... Они не желают принимать статус-кво. Мне пришлось пойти на сделку, позволить им организовывать свои военные базы в обмен на обещание успокоить народ. В комнате повисло тяжелое, почти осязаемое напряжение. Молодой правитель двух огромных территорий сидел, низко опустив голову. Его подопечные молчали, но в этом молчании смешались злость на непокорных людей, глубокая жалость к своему господину и та же изматывающая усталость. Римуру смотрел на поверхность стола долгих пятнадцать секунд, прежде чем снова поднять взгляд на друзей. На его губах заиграла слабая, но искренняя улыбка. — Хорошо. Вы правы. Я постараюсь выкроить время для отдыха, чтобы вы так не беспокоились. Реакция последовала незамедлительно. Шион резким, порывистым движением подлетела к Римуру и крепко обняла его, едва не задушив в своих объятиях. — Вы немедленно идете отдыхать! — безапелляционно заявила она. — Да! Именно! — подхватила Милим, сияя от радости, что её друг наконец сдался. Бэнимару, сохранив на лице спокойное и даже несколько суровое выражение, молча покинул помещение. Выйдя в коридор, он на мгновение остановился и пристально всмотрелся в густую тень у дальней стены. Бэнимару едва заметно кивнул. Из глубины тьмы пришел ответный, почти неуловимый кивок верной тени. Порядок в этом хрупком мире нужно было охранять, даже пока правитель спит.