сын маминой подруги

POV Тома Я валялся в кровати, уткнувшись в мерцающий синий экран, где девушки с одинаковыми лицами танцевали под один и тот же бит. Смеялся через раз. В голове стояла привычная, успокаивающая белизна — ни мыслей, ни желаний. Просто существование. Удар в дверь был таким резким и чужим, что я вздрогнул всем телом, будто меня ударили током. Сердце глухо ударило где-то в горле. Наушники выскользнули из ушей, и мир навалился тишиной, густой и тревожной. — Том? Ты спишь? — голос мамы прозвучал из-за двери слишком громко, слишком назойливо. — Входи, — буркнул я, и дверь тут же распахнулась. Она вошла не вся сразу — сначала осторожный взгляд, потом плечо, будто проверяя территорию. Помнила, видимо, прошлый раз, когда влетела без предупреждения. На лице у нее было знакомое выражение — смесь раздражения и какой-то лихорадочной надежды. — Целый день в этой коробке! — начала она, но голос ее сорвался, и вместо очередной нотации она странно улыбнулась. Улыбка была не к месту, светлая и тревожная. — Помнишь Джессику? Имя упало в тишину комнаты, как камень в воду. И пошли круги. Не просто воспоминания — обрывки чувств. Тепло от ее рук, когда она меня обнимала, запах ее духов — не маминых, а других, горьковатых и взрослых. И… тень. Всегда рядом с ней. Мальчик-призрак. Он всегда был в черном. Даже летом. Черные волосы падали на лицо, а из-под этой челки глядели на меня глаза — не по-детски внимательные, будто видел меня насквозь. Он молчал, а я злился. Злился на его тишину, на его кукольную, нездешнюю внешность, на то, что мама заставляла меня с ним «поиграть». Я играл — грубо, неохотно, а он просто наблюдал, и от этого наблюдения у меня по спине бежали мурашки. Фрик. Чудак. Я радовался, когда они уезжали. — Они вернулись, — голос мамы вывел меня из оцепенения. — Живут теперь здесь, в десяти минутах. Завтра придут к нам. Обе. «Обе» означало и Джессику, и его. Билла. Имя всплыло из глубин памяти само, горькое и щелочное, как таблетка. Спокойной жизни конец. *** Утро я встретил в состоянии легкого похмелья от предчувствия. Ванна, чистые вещи, долгий разговор с Беллой по телефону. Говорил громче и веселее, чем обычно, как будто пытался заглушить внутренний шум. Белла была идеальной отдушиной: ее голос звенел, как стеклярус, ее заботы были простыми и понятными — что надеть, кто что сказал. Я представлял ее: длинные волосы, гладкие, как шелк, уверенная улыбка, тело, которое не стыдно показать на пляже. Моя по праву. Доказательство того, что я все делаю правильно. И вот — стук в дверь. Не звонок, а именно стук — настойчивый, с характером. В коридоре поднялась суматоха. Визги, смех, восклицания. Голоса наших мам сплелись в один радостный, неразборчивый гул. Я отсиживался в комнате, прислушиваясь. Сердце стучало не в такт. — Том! Иди сюда, поздоровайся! — крикнула мама, и в ее голосе был приказ. Я вышел, чувствуя себя не в своей тарелке. В джинсах, которые вдруг показались мне слишком простыми, в футболке, которая пахла домом, а не улицей. Сначала я увидел ее. Джессика. Время над ней не властно. Оно лишь отточило черты, сделало взгляд глубже. Она улыбалась, и от этой улыбки стало тепло. Я потянулся обнять ее, и она засмеялась, сказав что-то лестное. Я улыбался в ответ, как умел. А потом я отвел взгляд. И обомлел. Он стоял у стены, будто стараясь занять как можно меньше места, и при этом заполнял собой все пространство прихожей. Не мальчик-призрак, а юноша. Высокий, до боли худой, в черной водолазке, сидящей на нем как вторая кожа, и в таких же черных, узких джинсах. Волосы — не просто черные, а сине-черные, как вороново крыло, падали ему на лицо, но уже не прятали его, а обрамляли. Резкие скулы, острый подбородок, губы, сжатые в тонкую ниточку. И глаза. Те самые. Они смотрели прямо на меня, не мигая. Цвета старого золота и влажного торфа. В них не было ни удивления, ни радости от встречи. Только холодная, выжидающая ясность. Я застыл, забыв закрыть рот. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, которые растянулись в вечность. Воздух стал густым и тягучим. Это он первым его нарушил. Медленно, почти небрежно, он оторвался от стены и сделал полшага вперед. Его движения были плавными, беззвучными, как у кошки. — Билл, — сказал он просто. Голос оказался тихим, низким, без единой нотки приветствия. Просто констатация факта. Моя рука сама потянулась вперед, будто на автомате. Он посмотрел на нее, потом медленно поднял свою. Его пальцы были длинными, холодными, в нескольких кольцах из темного металла. Рукопожатие было коротким, безжалостным. — Том, — выдавил я. Контакт прервался. Он снова отступил в тень, заложив руки в карманы. Но его взгляд больше не отрывался от меня. Он изучал. Взвешивал. И я, под этим взглядом, чувствовал себя вдруг нелепым, грубым, слишком громким и цветным в своей собственной квартире. Он был черно-белым. И в этой черно-белой реальности я не знал своих правил. Нас усадили в гостиной. Мама и Джессика устроились на диване, сцепившись в разговоре, как две девчонки, забыв про все на свете. Мы с Биллом оказались на противоположных концах комнаты — я в кресле, он на жестком стуле у окна, как будто выбирая место для возможного отступления. Он не трогал чай, не кушал печенье. Просто сидел, сгорбившись, глядя в свою чашку, будто на дне ее была какая-то важная, мрачная истина. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь тюль, лег ему на колени полосой, но он, казалось, этого не замечал. Он был где-то далеко, за пределами этой уютной, пахнущей ванилью комнаты. Молчание между нами гудело, как трансформаторная будка. Мама попыталась его разбить. — Билл, как тебе наш город? Уже освоился? — спросила она сладким, «гостеприимным» голосом. Он медленно поднял глаза, не на маму, а куда-то в пространство между нами. — Он… существует, — произнес он наконец. Голос был плоским, лишенным каких-либо эмоциональных оттенков. Не грубо, не вежливо. Констатация. Мама засмеялась, но смех прозвучал нервно. Джессика мягко положила руку ей на плечо. — Билл у нас немного… не от мира сего, — сказала она с такой нежностью в голосе, что у меня что-то кольнуло в груди. — Художник. Живет в своем мире. «Фрик», — автоматически поправил я ее в уме. Но это слово уже не цеплялось за него так легко. Оно отскакивало от его ледяного спокойствия. Наконец, как я и боялся, прозвучало: «Мальчики, не скучайте тут с нами, старухами. Идите в комнату Тома, пообщайтесь!» Протест застыл у меня в горле комом. Я встретился взглядом с Биллом. В его глазах мелькнуло что-то — не злорадство, а скорее та же усталая покорность судьбе, что и у меня. Он беззвучно вздохнул и поднялся. *** Моя комната, мое святилище, вдруг показалась ему враждебной. Каждая постерная скрепа, каждый разбросанный носк, каждая игровая консоль кричали о каком-то постыдном инфантилизме. Он вошел, огляделся одним быстрым, все схватывающим взглядом и без приглашения опустился в кресло-мешок у стены. Не в центре, а именно у стены, спиной к безопасности. Я уселся на кровать, скрестив руки на груди. Ладони были влажными. Минуту мы просто молчали. Он достал телефон, нацепил наушники, но не включил музыку сразу. Просто держал в руках, как барьер. Я смотрел на его профиль, вырезанный слабым светом от окна. Тени под глазами были не от усталости, а будто впалины, природные, как впадины на скале. Его пальцы нервно постукивали по корпусу телефона — быстрый, отрывистый ритм, полный внутренней энергии, которую он так тщательно прятал. Мне нужно было сорвать этот покров. Любой ценой. Вернуть контроль. Вернуть его на место — в клетку «странный парень», где ему и положено быть. — Что, Джессика на арт-терапию тебя водит, раз художник? — выдавил я. Голос прозвучал хрипло и злее, чем я планировал. Палец на корпусе телефона замер. Он медленно повернул голову. Взгляд его был тяжелым и мутным, как свинец. — Что? — спросил он тихо. В этом «что» было столько мертвого пространства, что моя злость наткнулась на него и начала гаснуть. — Я говорю, — я наклонился вперед, — с тобой все в порядке вообще? Или тебе просто нравится выглядеть как… — я искал слово, самое обидное, — как приглашенный актер из дешевого готик-клипа? Он не моргнул. Его лицо оставалось каменным. Только уголок рта дрогнул — не в улыбку, в скорее в гримасу легкого отвращения, будто он учуял плохой запах. — Том, — произнес он мое имя так, будто пробовал его на вкус и оно оказалось прогорклым. — Ты все еще играешь в ту игру, где самый громкий в комнате — самый главный. Это скучно. Его слова ударили не в бровь, а в глаз. Потому что это была правда. Весь мой статус в школе, с Беллой, с пацанами — он строился на этой простой формуле: уверенность, громкость, сила. А он одним предложением объявил это детской игрой. — А ты, значит, играешь в сложного и непонятого гения? — огрызнулся я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Сидишь, молчишь, всем видом показываешь, какой ты глубокий. Это не скучно? Это — дешевка. Он наконец оторвал взгляд от меня и уставился в стену. Но я видел, как напряглась его челюсть. Я задел его. Наконеец. — Знаешь, что самое смешное? — он заговорил снова, не глядя на меня. — Ты так старательно не хочешь меня понять, что даже не задаешь правильных вопросов. Ты просто метишь, как собака на забор. Потому что боишься, что если начнешь понимать, твой идеальный, примитивный мирок рассыплется. И останется только ты. Пустой и громкий. Он встал. Движение было резким, но грациозным. Он подошел к моей полке, небрежно ткнул пальцем в сторону коллекции однотипных банд-фигурок. — Вот твои интересы. Купленные, массовые. Как и твоя девушка. Как и твои друзья. Все — на подбор, под шаблон успешного парня. — Он обернулся. Его лицо было близко. Я видел мельчайшие трещинки на его подведенных глазах (да, подводка была, тонкая, почти неуловимая). Чувствовал тот самый терпкий, дымный запах. — А я… я — ошибка в твоей системе. Сбой. И ты не знаешь, что со мной делать: удалить или переустановить. Поэтому злишься. Он взял со стола мою зажигалку, которую я вчера забыл убрать, покрутил ее в пальцах и бросил обратно со звонким стуком. — Не трать силы. Я не собираюсь вписываться. Он вернулся к креслу, снова надел наушники, закрыл глаза. Разговор был окончен. Он отрезал меня. И в этой отрезанности было больше силы, чем во всех моих попытках задеть. Я остался сидеть на кровати, оглушенный. В комнате было тихо, но в ушах стоял гул от его слов. «Пустой и громкий». «Ошибка в системе». Он разобрал меня на детали, как старый будильник, и показал шестеренки. И мне нечего было ему предъявить в ответ, кроме злобы. Потому что он не был просто фриком. Он был диагностом. И его диагноз был невыносим. Солнце сдвинулось, и луч теперь падал прямо на его руку, лежавшую на подлокотнике. И я снова увидел шрам. Четкий, белый, проходящий по внутренней стороне запястья. Не царапина, не случайность. Линия была слишком прямой. Слишком целенаправленной. И в этот момент до меня дошло. Это не было частью образа. Это было меткой. Шрамом от битвы, о которой я ничего не знал. И внезапно мой собственный мир, со всеми его драмами из-за неудачных тусовок и перепалок с Беллой, показался мне не просто примитивным, а по-детски безопасным. Нелепым. Я отвернулся, к сердцу подкатила волна стыда — жгучего, незнакомого. Я боялся. Боялся не его, а того, что он видел во мне. И того, что это видение… было правдой. Внизу хлопнула дверь. Послышались приглушенные голоса и шаги на лестнице. Чай закончился. Его пытка и моя — тоже. Он снял наушники, не глядя на меня, и собрал свои вещи. Его движения были тихими и точными, как будто он сворачивал лагерь на вражеской территории. На пороге он остановился, рука на ручке. Не оборачиваясь, он заговорил. Голос был тише, чем раньше, но от этого каждое слово врезалось в тишину комнаты еще глубже. — Знаешь, что самое забавное? Ты так и не спросил. Я напрягся, не понимая. — О чём? Он медленно повернул голову. Его профиль в дверном проеме был четким, как гравюра. Взгляд скользнул по мне — не враждебный, а оценивающий. Устало-понимающий. — Тот вопрос, который вертелся у тебя на языке с самого начала. Который ты так и выдохнул в коридоре, глядя на меня. «Что он за фрукт?» — он почти беззвучно процитировал мои же, неозвученные мысли. — Ты боишься его задать. Потому что, если я скажу «да», твоя примитивная картина мира треснет. А если «нет»... — он едва заметно усмехнулся, уголок губ дрогнул, — ...тогда тебе придется придумать для меня другую коробку. А они у тебя, я смотрю, все уже заняты. Он на мгновение встретился со мной взглядом. В его глазах не было ни вызова, ни обиды. Только холодная, почти научная констатация факта. — Не мучайся. Дай себе внутреннее разрешение считать меня тем самым «пидором». Так будет проще. Для твоего спокойствия. И для твоего... хрупкого эго. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, а не хлопком. Будто он просто вышел в другую реальность, из которой ненадолго ко мне заглянул. Я остался один. В комнате пахло им — дымом, холодным металлом и чем-то горьким, вроде полыни. Воздух, который он только что выдыхал, казалось, все еще висел вокруг, тяжелый и непрозрачный. Я смотрел на вмятину в кресле-мешке, на свою кровать, на свои постеры. Все было на месте. Но все было неправильно. Как будто кто-то вошел в мою голову и слегка сдвинул мебель. Все углы стали острее. Цвета — приглушеннее. Звук с улицы — назойливее. Он ушел, но оставил после себя тишину другого качества. Не уютную, а звенящую. И вопрос. Тот самый вопрос, который я так и не задал, и который теперь висел в воздухе комнаты, гораздо более тяжелый и настоящий, чем если бы я его просто выпалил. *** Я проснулся с ощущением, что провел ночь не в кровати, а в траншее. Тело ломило, в голове — тягучий, неприятный туман. Воспоминания о вчерашнем дне всплывали обрывками, и каждый обрывок был заострен, как осколок стекла. Больше всего врезался в память не крик, не оскал, а тот тихий, безжизненный голос в пустой комнате: *«Дай себе внутреннее разрешение считать меня тем самым «пидором». Так будет проще»*. Это была не защита. Это было снисхождение. Как будто он смотрел на мою внутреннюю борьбу с высоты и, скучая, предлагал самый простой выход. Чтобы я не мешал. Я потянулся за телефоном. Экран ослепил. Ни одного сообщения от Беллы с поздней ночи. Я открыл наш чат. Последнее сообщение было от меня: «Привет, зай, как дела?» Отправлено вчера, перед их приходом. Оно висело в пустоте, никем не прочитанное, такое же одинокое, каким я себя сейчас чувствовал. Раньше бы это зацепило. Задело бы за живое. Я бы строчил ей, звонил, требовал внимания. Сейчас я просто положил телефон на грудь и уставился в потолок. Мне было... все равно? Нет, не все равно. Было пусто. Как будто та часть мозга, которая отвечала за привычную тревогу из-за Беллы, была перегружена чем-то другим. Чем-то более сложным и токсичным. Я провел пальцем по экрану, открыл камеру. В галерее мелькнуло последнее сохраненное фото — скриншот с мемом. А перед ним... Пусто. Я стер ту фотографию. Ту, где он спал. Но образ остался. Четче любого снимка. Мама заглянула в комнату, уже без стука. На лице у нее был тот самый сияющий, «я-все-устроила» вид. — Том! Вставай, солнечно же! — она распахнула шторы, и свет ударил мне в глаза. — Джессика пригласила нас сегодня к себе на ужин. Наконец-то я увижу их гнездышко! Внутри все оборвалось и провалилось куда-то в ледяную пустоту. — Мам, я не могу. У меня... планы. С ребятами. — Какие планы? — она повернулась ко мне, руки в боки. — Вчера весь вечер тух в телефоне, сегодня тоже планы? Нет уж, милый. Мы идем. Это важно. Она говорила это «важно» с такой железной интонацией, что спорить было бесполезно. Это было важно *для нее*. Для ее картины воссоединения двух семей. Я был всего лишь фигуркой в этой картине. Так же, как и Билл. Весь день прошел в нервном, липком ожидании. Я пытался убить время: качался, смотрел сериал, но взгляд постоянно соскальзывал на окно, за которым медленно двигалось солнце, приближая вечер. Я писал Белле еще раз: «Привет, что ты?» Ответа не было. Раньше бы я взорвался. Сейчас же я просто наблюдал за этим молчанием, как за странным природным явлением. Оно казалось логичным продолжением всего, что происходило. *** Их дом пахнул не так, как наш. У нас пахло едой, чистящим средством, теплом. Здесь пахло деревом, воском, сухими цветами и чем-то чуть сладковатым — может, ладаном. Все было расставлено со вкусом, минималистично, и от этого казалось немного музеем. Нежилым. Джессика встретила нас в простом платье, волосы были собраны в небрежный пучок. Она выглядела уставшей, но улыбка ее была по-настоящему теплой. Она обняла маму, потом меня, и на секунду я уткнулся носом в ткань ее плеча, снова уловив тот самый, детский запах духов. На миг стало спокойно. — Билл в своей комнате, — сказала она, и в ее голосе прозвучала едва уловимая тревожная нота. — Скоро выйдет. Проходите. Мы сели за стол из темного дерева. Минут через десять, которые мама и Джессика заполнили разговором о ремонте, дверь в глубь квартиры приоткрылась. Он вышел. Не вчерашнем своем черном, почти парадном, образе. Он был в простой черной майке без принтов, не обтягивающей, но и не мешковатой, просто сидящей по фигуре, открывавшей неестественную белизну его плеч и тонкие, почти хрупкие ключицы. Штаны были не джинсы, а широкие черные клеш из мягкой ткани, которые шелестели при ходьбе, скрывая ступни. На ногах — простые черные носки. Это был его домашний, «расслабленный» вид, но в нем не было ничего расслабленного. Скорее, это было отречение от любых попыток казаться. Он двигался медленно, будто сквозь воду, и сел на стул, отдаленный от всех, спиной к окну. — Привет, мам, — тихо сказал он Джессике, не глядя ни на кого. — Привет, солнышко. Как дела? — Нормально. Это было самое пустое «нормально», которое я когда-либо слышал. Оно висело в воздухе, как приговор. Он не притронулся к еде. Сидел, сгорбившись, и смотрел в тарелку, будто там был портал в иное измерение, куда ему отчаянно хотелось провалиться. Мне стало не по себе. Не от злости. От чего-то другого. Это было похоже на наблюдение за тяжело больным животным, которое старается не показывать боли. Мама пыталась его расшевелить вопросами о школе, о музыке. Он отвечал односложно, не поднимая головы. Его голос был плоским, безжизненным, как синтезаторная дорожка. Джессика ловила его взгляд, и в ее глазах читалась такая беззащитная, материнская тревога, что у меня сжалось горло. Она пыталась шутить, переводить разговор, создавать видимость нормальности. А он просто сидел, отключившись. Овощ. Но не тот, над которым можно смеяться. А тот, который медленно увядает, и все это видят, но сделать ничего не могут. Когда наши мамы ушли на кухню мыть посуду, оставив нас за столом под предлогом «пусть молодежь пообщается», напряжение достигло точки кипения. Его молчание было громче любого крика. Оно заполняло собой все пространство, давило на барабанные перепонки. Я не выдержал. Это была не злость. Это была паника. Паника от этого гнетущего, живого умирания напротив. — Эй, — прошипел я через стол, стараясь, чтобы не услышали на кухне. — Что с тобой, блять, такое? Он медленно поднял глаза. Взгляд был мутным, не в фокусе. Будто он смотрел сквозь меня. — Со мной? — переспросил он без интонации. — Да, с тобой! Вчера ты строил из себя короля сарказма, а сегодня... сегодня ты просто труп. На кой черт тогда вообще все эти ваши понты, а? Если ты в итоге просто сдуваешься вот так? Он отодвинул тарелку, и фарфор звякнул о стекло стола. Звук был неестественно громким. — У меня бывают дни, — сказал он тихо, с расстановкой, — когда тратить энергию на поддержание иллюзии... кажется бессмысленным. Сегодня такой день. Извини, что не оправдал твоих ожиданий от шоу «местный псих». В его голосе не было ни сарказма, ни защиты. Только усталая, тотальная капитуляция. И от этого мне стало стыдно. Потому что я действительно ждал шоу. Ждал битвы, чтобы снова попробовать его на зуб. А он просто... сдался. И в этой сдаче было больше силы и правды, чем во всех его колких фразах. Мой взгляд в отчаянии пополз по комнате, ища хоть какую-то точку опоры. И застыл на книжной полке за его спиной. Среди художественных альбомов и романов стояло несколько книг в строгих, медицинских переплетах. Одна из них, на уровне глаз, была с крупной белой надписью на темно-синей обложке: «Депрессивные расстройства: современный взгляд». Время остановилось. Все щелкнуло. Его бледность. Тени под глазами, которые были не от недосыпа. Шрам на запястье. Это леденящее безразличие. «Дни, когда тратить энергию...» Это не было игрой. Это не было позой. Он проследил за моим взглядом. Резко обернулся. Увидев книгу, он замер. Потом медленно повернулся ко мне снова. Его лицо, наконец, ожило. На нем вспыхнула не злость, а что-то гораздо более страшное — панический, животный стыд. Уязвимость, которую застукали на месте преступления. — Не надо, — выдохнул он. Голос сорвался, стал тихим и хрупким. — Пожалуйста, не надо. Не смотри так. Не строй из себя... понимающего. Он встал так резко, что стул заскреб пол. Не сказав больше ни слова, не глядя на меня, он развернулся и почти побежал в свою комнату, хлопнув дверью. Звук был негромким, но окончательным. Как щелчок капкана. Я сидел один за огромным столом, слыша, как на кухне смеются наши мамы, звенят чашки. Я смотрел на пустой стул напротив, на нетронутую тарелку, на дверь, за которой скрылся самый странный и непонятный человек из всех, кого я встречал. И я понял, что он был прав. Я ничего не понимал. А мое желание «разобраться» с ним было таким же грубым и бесцеремонным, как удар по стеклу, за которым бьется раненое сердце. Я сидел в эпицентре тихой семейной идиллии и чувствовал себя самым большим уродом за этот стол. Потому что моя «нормальность» в этот момент казалась самым жестоким и бессмысленным притворством из всех возможных. *** Два дня спустя. Последующие двое суток прошли как в плотном, шумном тумане. Школа, тренажерный зал, где я до седьмого пота пытался загнать куда подальше навязчивые образы, тупой скроллинг в соцсетях, который уже не приносил облегчения. Я стал чаще писать Белле, названивать, будто ее внимание было спасательным кругом, который мог удержать меня в привычном мире. Мире, где все было просто и понятно: ты сильный, ты популярный, у тебя самая красивая девушка, и твоя жизнь — эталон. Но круг начал тонуть. Я ловил себя на том, что в самой гуще веселой толпы на перемене, обнимая Беллу за плечи и отвечая на тупые шутки корешей, я вдруг выключался. Глядел на их лица — открытые, довольные, незамысловатые — и видел за ними другое лицо. Бледное, закрытое, с темными провалами под глазами и взглядом, который проходил сквозь тебя, видя все нелепые механизмы твоего балаганчика. Слышал его тихий, безжизненный голос: *«Предсказуемых»*. И самое ужасное — я начал понимать, что он имел в виду. Чтобы заткнуть эту внутреннюю трещину, я решил устроить себе громкую, яркую, тактильную «перезагрузку». Я созвал всех на вечеринку в заброшенный ангар на окраине — наше проверенное место для побега от всего. Грохочущий техно, дешевый корпоротивный алкоголь, давка тел, вседозволенность. Мой естественный хабитат. Здесь я должен был снова стать собой. *** Все было как по учебнику: бит, вдалбливающийся в ребра, разноцветные лучи прожекторов, режущие клубы дыма, крики, смех, пьяные объятия. Я стоял в эпицентре, с холодной банкой энергетика в руке, Белла прилипла ко мне всем телом, что-то визжа на ухо. Она была красивой, желанной, вся такая блестящая и липкая от танцев. Я обнял ее, попытался погрузиться в этот момент, в этот простой физический кайф. Но что-то было не так. Ее духи, которые раньше сводили с ума, теперь пахли приторно и навязчиво. Ее смех звучал слишком громко и пронзительно. Ее пальцы, вцепившиеся в мою футболку, казались цепкими, а не нежными. Я ловил взгляды друзей — они ухмылялись, подмигивали, дескать, Том, да ты везунчик. А я чувствовал себя актером, который забыл текст, но должен продолжать играть. Мой взгляд, будто против моей воли, пополз по периметру ангара, выискивая в полутьме у стен... кого? Я и сам не знал. И тут я его увидел. Нет, это был, конечно, не Билл. Это был какой-то парень из параллели, может, даже из другой школы. Тощий, в потертой косухе с заклепками, в таких же черных узких джинсах. И с подведенными глазами. Он стоял, прислонившись к бетонной колонне, с бутылкой воды в руке, и смотрел на всю эту вакханалию с таким знакомым, ледяным безразличием. С тем самым выражением, которое было у Билла за ужином. *«Скучно»*. Безотчетный импульс, сильнее разума, заставил меня отстранить Беллу. — Подожди тут, — бросил я, не слушая ее возмущенного «Том? Куда ты?». Я пробирался сквозь толпу, которая внезапно показалась мне враждебной и глупой. Подошел к тому парню. Он смотрел на меня пустым, ничего не выражающим взглядом. — Чего надо? — прокричал он через грохот музыки, и в его голосе не было ни страха, ни интереса. Я просто смотрел на него. На его накрашенные глаза. И внутри все переворачивалось. Это была не ненависть. Это было что-то другое. Жгучее, необъяснимое любопытство, смешанное с яростной досадой. Я хотел, чтобы он сказал что-то умное и язвительное. Хотел, чтобы он посмотрел на меня тем оценивающим взглядом. Чтобы он был *им*. Но это был просто парень. Пустышка в готическом гриме. — Ты... — я замялся, чувствуя себя полным идиотом. — Ты не знаком с... Биллом Каулитцем? Парень скривил губы, будто учуял что-то неприятное. — С кем? Нет. Отвали, чувак, не в настроении я. Он развернулся и растворился в темноте, как призрак. Я остался стоять как вкопанный, с горящими щеками. Что, блять, это было? Что я пытался доказать? Себе? Ему? Призраку, которого даже не было рядом? Ко мне подскочил Сэм, мой друг, хлопнул по плечу, одаривая меня запахом пива и пота. — Том, че ты пристал к этому готу? Он тебя обдолбал что ли? Давай, пошли, там Анька танцует на столе, просто улет! Он потянул меня обратно в эпицентр шума. Но веселье окончательно превратилось в фарс. Оно было громким, ярким, но пустым, как картонная декорация, которую вот-вот снесут. Я снова обнял Беллу, попытался улыбнуться, наклонился, чтобы поцеловать ее. Ее губы были мягкими, сладкими от коктейля. Но поцелуй был безвкусным, механическим. Я чувствовал только одно: ее массивные, модные серьги-кольца, которые упирались мне в щеку, были невыносимо холодными и чужими. Всю оставшуюся ночь я ловил на себе странные взгляды. Не девушек — своих же друзей. Они перешептывались, поглядывая на меня. Сэм, наверное, уже всем растрепал, как Том «трогался к какому-то эмо-пидору». В их взглядах читалось не осуждение даже, а скорее недоумение. Я выпал из роли. Дал слабину. И стая это почуяла. На обратном пути, в такси, Белла молчала, уставившись в окно. Я пытался что-то бубнить, но слова застревали в горле. А я сидел и чувствовал, как привычный, надежный мир, в котором я был своим, где все правила были понятны, дает глубокую, зияющую трещину. И виной тому был один-единственный молчаливый урод, который даже не знал, что я сейчас о нем думаю. Или знал? Именно этого я боялся больше всего. Что он где-то там, в своей тихой комнате, *знал*. И, возможно, скучающе зевал, предсказывая мой следующий жалкий ход.