На пепелище весны

Глава 5: Осада Слухи, словно ядовитые споры, пустили корни. Через неделю в деревню прискакал гонец — молодой парень в потрепанной, но опрятной форме остатков Военной Полиции. Он искал их. Леви наблюдал за его приближением с крыльца, опираясь на посох, его колено все еще ныло, но уже не так остро. Микаса вышла из дома и встала рядом, вытирая руки о фартук. Она не сказала ни слова, просто заняла позицию — слегка впереди и сбоку, прикрывая его уязвимую сторону. Старая, неистребимая привычка. Гонец, пытаясь сохранить важный вид под их тяжелыми, безэмоциональными взглядами, вытянулся по струнке. «Капитан Леви. Мадам Аккерман. От имени Временного Совета по восстановлению Парадиза. Вам предложение.» «Мы не слушаем предложений», — холодно отрезал Леви, еще до того, как парень закончил. «Это... это просьба от лица нации, — запнулся гонец, краснея. — Опытные командиры, такие как вы... За морем назревает нестабильность. Вам предлагают должности военных советников. Почетные. Безопасные. В столице.» «Нет», — сказала Микаса. Одно слово. Окончательное, как удар топора. Гонец переводил взгляд с одного на другого, и его уверенность таяла, как снег под мартовским солнцем. Он, должно быть, ожидал благодарности, рыцарского подъема на боевой конь. Он увидел двух усталых людей в простой одежде, стоящих плечом к плечу перед своим каменным домом, и их спокойное, абсолютное отрицание было страшнее любой ярости. «Но... вам будут обеспечены почести, пенсия, уважение! Вы будете жить в столице, как герои, а не...» Его взгляд невольно скользнул по скромной ферме, по огороду, по сараю с починенной крышей. «А не как отшельники? — закончил за него Леви. В его голосе зазвучала опасная, тихая сталь. — Скажи своему Совету, что мы уже отдали все почести, которые у нас были. А уважение нам не нужно. Уходи.» Парень открыл рот, чтобы возразить, но встретился взглядом с Микасой. Что он увидел в ее темных, непроницаемых глазах, осталось загадкой, но он побледнел, судорожно кивнул, вскочил на лошадь и ускакал, поднимая облако пыли. Они стояли молча, пока звук копыт не затих вдалеке. Потом Леви тяжело вздохнул. «Это был только первый. Они не отстанут.» «Пусть пробуют», — сказала Микаса. Она повернулась и пошла к колодцу, к той самой, теперь починенной веревке. Ее движения были спокойны, но в них чувствовалась та же энергия, что перед боем — сосредоточенная, готовая к высвобождению. Они не обсуждали это больше. Но с того дня ферма из пристанища превратилась в цитадель. Они работали еще упорнее, но теперь их действия имели двойной смысл. Чиня забор, они проверяли его на прочность, как укрепление. Запасая провизию в погребе, они рассчитывали, на сколько месяцев ее хватит. Обустраивая чердак, они отмечали удобные точки для обзора. Это не было паранойей. Это был инстинкт. Инстинкт зверей, которые знают, что на них открыли охоту. Однажды ночью Леви проснулся от звука. Не крика, не шума. От тишины. Абсолютной, неестественной. Даже сверчки замолчали. Он поднялся с кровати, беззвучно подошел к окну. Во дворе, в тени старой яблони, стояла Микаса. Она была в своей ночной рубашке, босиком, и в ее руке, длинной и белой в лунном свете, сверкало лезвие. Не кухонный нож. А тот самый, особый клинок, который он не видел с войны. Она держала его легко, привычно, и ее взгляд был устремлен в темноту леса за изгородью. Леви не окликнул ее. Он просто наблюдал. Она стояла неподвижно, как статуя, слившись с тенями, ее дыхание было таким тихим, что его не было слышно. Он видел, как напряжены мышцы ее спины под тонкой тканью, как готово к прыжку ее тело. Она не спала. Она несла вахту. Он отвернулся от окна, и в его груди что-то сжалось — не страх, а странная, щемящая гордость. И горечь. Они обменяли одни стены на другие. Сначала стены против титанов. Теперь — стены против мира, который они спасли. Утром она не проронила ни слова о ночном бдении. Они завтракали как обычно. Но когда Леви, хромая, направился к сараю, она сказала, не глядя на него: «Сегодня я пойду проверю ловушки в дальнем лесу. Одна лиса, кажется, обходит наши.» «Одной не ходи», — бросил он, точа топор. Она остановилась в дверях, обернулась. «Я не одна. Я с собой.» В ее глазах вспыхнула та самая искра, что когда-то заставляла трепетать титанов. Вызов. Не ему. Миру. Его углам когти, которые пытались достать их и здесь. Он кивнул, отпуская ее. Она вернулась через три часа, неся не только двух кроликов из ловушек, но и информацию. «На краю нашего леса, у большой скалы, следы. Не звериные. Сапоги. Два человека. Наблюдали. Не приближались.» Шпионы. Совета или кого-то еще — не имело значения. Вечером они сидели у камина, хотя на улице было не холодно. Пламя отбрасывало пляшущие тени на их лица. «Они проверяют наши укрепления», — сказал Леви, глядя на огонь. «Пусть проверяют, — ответила Микаса. Она чистила картошку, длинные, ровные ленты кожуры падали в миску. Ее движения были безмятежны. — Они увидят, что мы не сдадимся. Что это наша земля.» «И что мы сделаем, если они придут не с предложением, а с приказом?» — спросил он, наконец озвучив главный вопрос. Она положила нож и картофелину. Подняла на него глаза. В отблесках пламени ее радужки казались цвета темного янтаря. «Ты помнишь, как мы защищали Эренскую стену? Когда не было никакой надежды?» Он помнил. Горы трупов. Усталость до костей. И решение стоять насмерть. «Тогда мы защищали идею, которой не до конца понимали, — тихо сказала она. — Теперь мы защищаем нечто большее. Мы защищаем наше право не защищать больше ничего.» Леви усмехнулся. Сухо, беззвучно. Право не защищать. Какая роскошь. Какая несбыточная мечта. И все же они сидели здесь, двое последних солдат разбитой армии, готовые сражаться за эту мечту с той же яростью, с какой когда-то сражались за выжиление человечества. «Хорошо, — сказал он. — Значит, держим оборону.» Она кивнула и снова взялась за картошку. Больше слов не было нужно. План был прост. Они будут жить. День за днем. Будто эти сапоги у скалы ничего не значили. Будто тень от их прошлого не становилась все длиннее и гуще. Они будут сажать картошку, чинить забор и смотреть в лицо каждому новому утру, отказываясь стать призраками, которых от них ждали. Их крепость была не из камня. Она была из молчаливого согласия, из общего упрямства, из прочного узла на оборванной веревке. А за пределами их маленького, отвоеванного у мира клочка земли, ветер начинал менять направление, неся с востока запах далекой, чужой грозы.