На пепелище весны

Глава 7: Сезон гниения Осень пришла внезапно и властно. Однажды утром они проснулись, и воздух уже был острым и прозрачным, пахнущим прелой листвой и холодным пеплом. Зелень налилась последним, яростным багрянцем перед тем, как обратиться в труху. Это было время сбора и подготовки к зиме. Но также — время гниения. Оно началось с малого. Запасы в погребе, казалось бы, хорошо просушенные, покрылись бархатистой, зловещей плесенью. Картофель в дальнем углу прорастал бледными, хилыми ростками, источая сладковатый запах разложения. Даже воздух в доме, несмотря на постоянно топившуюся печь, казался спертым, тяжелым. Но настоящая гниль была внутри. Леви проснулся среди ночи от кошмара, такого яркого, что он несколько секунд не мог отличить его от реальности. Он не видел титанов. Он видел стены сарая, облепленные черной, шевелящейся плесенью, которая ползла к дому. А в центре, на кухне, стояла Микаса, и из ее глаз, рта, из-под ногтей сочилась та же самая черная жижа. Он задохнулся, пытаясь крикнуть ей, чтобы она вытерлась, счистила это с себя, но не мог издать ни звука. А она смотрела на него пустыми глазницами и спрашивала тем же плоским, спокойным голосом: «Что мы защищаем, Леви?» Он вскочил с кровати, весь в холодном поту, и вышел в коридор, чтобы отдышаться. Из-под двери ее комнаты пробивался свет. И до него донесся звук — не плач, а тихие, сдавленные всхлипы, смешанные с бормотанием. Он прислушался. Она говорила во сне. «…нет, не там… роща… ищи в роще… я не успеваю… Эрен, подожди!» Голос был полным отчаяния, детским, каким он не слышал его со времен Троста. Леви замер, прижав ладонь к холодной деревянной двери. Он мог войти. Разбудить ее. Но что он скажет? Что все хорошо? Что это просто сон? Они оба знали, что это ложь. Призраки не ушли. Они просто ждали сезона гниения, чтобы вылезти наружу. На следующее утро они встретились за завтраком с одинаковыми тенями под глазами. Бора, чувствуя напряжение, беспокойно переминался с лапы на лапу у ног Микасы. Они пили чай молча, и это молчание было густым, липким, как та плесень в погребе. «Нужно выбросить испорченную картошку, — сказал наконец Леви, ломая тишину. — И проветрить погреб. Иначе заразит все.» Микаса кивнула, не глядя на него. «Я займусь этим сегодня.» Она ушла в погреб после завтрака. Леви остался наверху, пытаясь сосредоточиться на починке сбруи, но его слух был настроен на любое звуки снизу. Он ждал, что услышит ее шаги, стук выбрасываемых клубней. Вместо этого наступила тишина. Затянувшаяся. Он отложил инструменты и спустился вниз по крутым ступеням. Погреб был полутемным, пахло сыростью и сладковатой гнилью. Микаса стояла посредине, в луче света из люка, и смотрела на гору отбракованного картофеля у своих ног. Но взгляд ее был пустым, устремленным куда-то внутрь себя. В руке она сжимала один клубень, полностью покрытый черными пятнами, его ростки, бледные и длинные, извивались, как паразиты. «Микаса,» — позвал он тихо. Она вздрогнула и обернулась. В ее глазах был не страх, а ужасающая пустота. «Он гниет изнутри, — прошептала она, глядя на картофелину. — Снаружи еще цел, а внутри… уже труха. Как мы.» «Выбрось его,» — сказал Леви жестко, шагнув вперед. Он хотел вырвать клубень из ее рук, но она отдернула руку. «Мы так и сделали, правда? — ее голос дрогнул. — Выбросили все гнилое. Нашу веру. Наших друзей. Нашего…» Она не договорила, сжала картофелину так, что та лопнула, выпустив струйку зловонной жижи. «А что осталось? Эта скорлупа. Эта ферма. Мы гнием здесь заживо, Леви. Тихо. Благородно.» Ее слова, тихие и отчаянные, повисли в спертом воздухе. Леви почувствовал, как его собственная, привычно подавляемая ярость, поднимается комом в горле. Ярость не на нее, а на все это — на гниющий картофель, на осеннюю сырость, на призраков, которые отказывались умирать, на этот проклятый мир, который требовал от них быть героями, а потом стыдливо отворачивался, когда герои не знали, как жить. «Так что ты предлагаешь? — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло. — Сжечь все к чертям? Уйти? Вернуться в столицу и позволить им сделать из нас витринные экспонаты?» «Я не знаю!» — крикнула она впервые за годы. Не повысила голос, а именно крикнула — коротко, отчаянно, срывающимся голосом. Звук эхом отразился от каменных стен. Бора наверху заскулил. «Я не знаю, как это делать! Как просто… быть. Они научили нас сражаться, умирать, терять. Но жить… этому не было в программе.» Она стояла, тяжело дыша, сжав кулаки, с темным месивом на пальцах. И Леви увидел не несокрушимого солдата, а потерянную, израненную девушку, которая в шестнадцать лет увидела, как ее мир съели, и с тех пор только и делала, что сражалась за его обломки. И теперь, когда сражаться было не с кем, она тонула. Он подошел к ней. Не для того, чтобы обнять — они оба, кажется, разучились бы это делать. Он подошел и вынул из ее зажатой ладони остатки гнилого клубня, бросил их в общую кучу. Потом взял ее руку — липкую, холодную, дрожащую — и вытер свою же, относительно чистую, тряпкой о ее пальцы. Медленно, тщательно, счищая грязь и скользкую гниль. «Программа кончилась, — сказал он тихо, не глядя ей в глаза, сосредоточившись на ее руке. — Никто не знает, как делать то, что мы делаем. Потому что этого никто не делал. Мы выжили там, где не должны были. Теперь мы живем так, как не умеем.» Он закончил вытирать и отпустил ее руку. Она осталась висеть в воздухе, чистая, бледная. «Значит, напишем свою программу. Даже если в ней будет только один пункт: не гнить. День за днем.» Она смотрела на свою чистую ладонь, потом подняла на него глаза. В них не было прозрения или облегчения. Была лишь усталая, бездонная уязвимость. И вопрос. «Как?» — прошептала она. «Сначала выбросим эту падаль, — сказал он, указывая на кучу. — Потом проветрим это место. Потом…» Он запнулся. «Потом, может, сходим к тому холму. Тому, что с видом на море. О котором говорил Армин.» Он никогда не предлагал ничего подобного. Они редко куда-то ходили просто так. Каждое движение имело цель: работа, необходимость, оборона. Микаса смотрела на него, и постепенно пустота в ее глазах начала заполняться чем-то другим. Не надеждой — еще нет. Но любопытством. Смутным, едва уловимым интересом. «Зачем?» — спросила она. «Чтобы посмотреть. Просто посмотреть. А потом вернуться сюда и заткнуть все щели к зиме.» Она медленно кивнула. Потом наклонилась, взяла край пустого мешка и начала, молча, с той же солдатской эффективностью, сгребать в него испорченный картофель. Леви взял второй мешок. Они работали вместе в тишине, но теперь тишина была другой. Не гнетущей, а сосредоточенной. Они вычищали гниль. Не только из погреба. Когда они поднялись наверх, пахнущие сыростью и трухой, но с пустыми мешками в руках, первый луч осеннего солнца пробился сквозь тучи и упал на порог дома. Бора, лежащий там, лениво вильнул хвостом. Программа на день была выполнена. Завтра будет новый пункт. Возможно, пункт о том, чтобы просто посмотреть на море.