На вершине

«знай, приятель: решимость и ради тебя не сколется,

жажда честной борьбы — основная из мотиваций»;

их бросает в бетонную твердь на огромной скорости,

а они — каждый раз —

умудряются не ломаться

© шесть демонов мэйю

«Ландо Норрис — чемпион мира». Звучит безумно. Он это сделал. Можно бесконечно говорить о том, что есть колоссальная разница между целью и мечтой, и о том, что выиграть чемпионат для любого гонщика Формулы-1 — это прежде всего цель, но бесполезно отрицать, что каждый из них мечтает об этом моменте. Цель нужна, чтобы построить траекторию, мечта — чтобы двигаться по ней. Первой Ландо добился, вторую исполнил, но, стоя на подиуме, он чувствовал себя не только счастливым, но и растерянным. Если в прошлом году казалось, что сезон получился сложным, то в этом он буквально прошел через ад. Иронично, благодаря кому. Его уверенность в себе подпитывал и ломал один и тот же человек: в первом случае осознанно, во втором — непреднамеренно. Оскар ничего не мог поделать с той частью своего влияния, которое действует на Ландо разрушающе, потому что ни один из них не станет проигрывать, чтобы второй почувствовал себя лучше. Это было против всего, во что они верили и ради чего упорно работали. Ожидал ли Ландо, что Оскар сместится в Канаде, чтобы дать ему возможность пройти? Да. Признал ли он, что ошибся? Разумеется. Незамедлительно. Было ли ему больно, что Оскар этого не сделал, даже несмотря на то, насколько глупо было бы ожидать подобного? Больно было. И невообразимым образом стало хуже, когда Оскар тем вечером пришел, чтобы поддержать его. По всем законам и правилам тот должен был злиться — и злился, этого не отнять, но справился с этим гораздо быстрее и нашел в себе достаточно великодушия и, господи боже, нежности, чтобы прийти к Ландо первым и просто обнять, не говоря ни слова. Сам Ландо к нему не собирался — может, хотел бы, но ощущал себя слишком погано, чтобы вешать свои чувства на Оскара. — Я злюсь на тебя, когда ты упираешься и ведешь себя как придурок, но я не могу злиться, когда ты замыкаешься и казнишь себя, — все, что он сказал, когда Ландо, окаменевший в его руках, наконец позволил себе немного расслабиться. Оскар смотрел обеспокоенно, с той тихой упрямой заботой, которая появлялась каждый раз, когда на Ландо возникала новая трещина, но у того вместо облегчения внутри поднимался стыд и глухое раздражение. Он постарался улыбнуться — получилось криво, — мягко высвободился из объятий, пожаловался, что охрипло горло, и неловко ушел к холодильнику, чтобы взять воду. Первую бутылку себе, вторую машинально для Оскара — им нужно больше пить после гонок. Ландо ведь тоже заботился, это давно вошло у обоих в привычку. Где-то в солнечном сплетении неприятно заныло, словно туда аккуратно, но настойчиво надавили, потому что Оскар, — как это вообще возможно, почему Ландо позволил этому случиться, — казался до абсурда идеальным. Не в том плане, что он был безгрешным или совершенным (вовсе нет), а в том странном пугающем смысле, что он идеально подходил Ландо. И все это, блядь, не приносило ни капли утешения. Правильный человек появился в жизни Ландо в максимально неподходящих условиях, меньше всего располагавших к безопасному сценарию, но каким-то чудом они все равно держались. Впрочем, конечно, не чудом, а колоссальными и обоюдными усилиями. — Лучше бы ты злился, — устало пробормотал Ландо, пытавшийся удержать закручивавшийся под ребрами торнадо. «Мне было бы проще», — он оставил эти слова при себе, потому что не хотел, чтобы все снова вращалось вокруг него. Как оказалось — нет, проще не было, потому что после Сингапура Оскар действительно разозлился. Его выражение лица стало пустым, почти пугающе неподвижным, и Ландо хорошо знал, что так бывало, когда Оскар прятал в себе до предела сжатую ярость и старался не позволить эмоциям прорваться наружу. Ландо не признал свою ошибку в Сингапуре — по крайней мере, не до конца. Их взгляды на тот инцидент разошлись, как это порой случалось в гонках, но последствия для Оскара оказались серьезнее, чем для Ландо. И это после схода Оскара в Баку, ради всего святого. Наверное, тот именно это имел в виду, когда говорил, что Ландо бывал упертым придурком. Они справились и тогда — не без помощи команды, послужившей буфером, — но стали осторожнее и, как следствие, отстраненнее. Того требовали обстоятельства, и глобально в этом не было ничего плохого, но да. Больно — снова — было, но чем быстрее приближался финал сезона, тем проще оказалось абстрагироваться и сосредоточиться на гонках. А теперь все закончилось, и… «Ландо Норрис — чемпион мира». Точно ли это его заслуга? Или просто другие облажались сильнее? Что выглядело еще страннее, потому что в этом году были моменты, когда Ландо ловил себя на мысли, что ему вообще не место на трассе, и все вокруг не зря ставили на Оскара. Что глупые ошибки, которые он совершал, не соответствовали его опыту, а раз он на них не учился — значит, вообще ничего не мог. Но смог же ведь — вопреки всему и всем. Он исполнил свою мечту и не знал, о чем теперь будет мечтать, но хотел бы однажды победить так, чтобы ни у кого не осталось к нему вопросов. Не с отрывом, блядь, в два очка. Станет ли это новой целью? Черт его знает. Для его же блага — да и всеобщего — лучше бы не стало. Нет, это точно идиотизм: он должен праздновать, пить шампанское и позволить себе быть абсолютно счастливым, а не пытаться избавиться от червивой мысли, что, может быть, второй титул наконец убедит его — и чертов мир вокруг — в том, что первый не был случайностью и результатом чужих ошибок. Как будто эта победа пробная и нужен еще один год, чтобы стереть сомнения — свои и чужие. Он сделал это один раз, может сделать и второй, верно? Или, например, трижды. Ландо больше любил нечетные числа — наверное, потому что он родился тринадцатого числа одиннадцатого месяца девятьсот девяносто девятого года. Считать ему никогда не нравилось: он придумал собственный способ сложения и на математике ориентировался по часам, висевшим над доской, пока учительница не заметила и не заставила его учиться «нормально». Как все. Ландо никогда не вписывался в эти дурацкие нормы. В его дебютный год тройка уже была занята Дэном, а двойная тройка — Максом, поэтому Ландо взял следующую по счету четверку. Она хорошо смотрелась в логотипе и все такое, ничего личного: маркетинг, коммерция. В четверке не было особо смысла, но со временем они сроднились. Стоя на подиуме, Ландо вспоминает себя со времен картинга: мальчишкой, мечтающим стать чемпионом мира Формулы-1, и ему хочется прижать того к себе так сильно, чтобы перехватило дыхание. Уберечь от страхов, сказать: «У тебя получится, даже если ты не всегда будешь в это верить». Смог бы он признаться мелкому Ландо, что сомнения не отступят даже с титулом? «Ты, конечно, будешь счастлив и будешь плакать, — о, тринадцатилетний Ландо точно сморщил бы нос, — и рядом будут все твои близкие, но ты все равно…» Пожалуй, нет. Он хотел бы, чтобы тот ребенок знал наверняка, что его труды окупятся, и смотрел в будущее с уверенностью: он не просто так уставал, мотаясь по гонкам и совмещая их с учебой, делая домашку на коленке в перерывах между поездками, не впустую давал интервью, хотя чертовски смущался камер, и не просто так скучал по маме, брату и сестрам, которых почти не видел. Его все детство целуют в щеки странные женщины — маленький Ландо (метр с кепкой, сплошное умиление) машинально протирает лицо ладонью, потому что ему противно, — а незнакомые мужчины взъерошивают волосы и прижимают к себе за плечи: «Молодец», «Наш парень». Это неприятно, но тоже не зря. Если бы он мог стать тенью того мальчишки, он не позволил бы трогать его без разрешения. К сожалению, Ландо до сих пор вынужден терпеть нежеланные прикосновения. Нет, правда, почему всем так нравятся его волосы? Это нужно объявить вне закона и только Оскару оставить право вплетать в них пальцы. Проблема в том, что одного разговора с собой из прошлого было бы недостаточно — вместе с успехами и неудачами Ландо менялась и жизнь его близких. Он был бесконечно благодарен за поддержку и принятие, за готовность семьи подстраиваться под его мечту, но вместе с этим чувствовал себя виноватым: вина проросла из маленького зернышка, опутав корнями все органы, и порой сжимала так сильно, что становилось трудно дышать. Мама плакала при встречах после долгих разлук, и Ландо каждый раз не знал, куда девать глаза и как правильно реагировать, потому что это было больно и тяжело. И все же, как бы жестоко это ни звучало, каким бы плохим или даже ужасным человеком это его ни выставляло, он все равно заплатил бы эту цену снова. И его мама тоже. Он очень хотел бы в это верить. Ландо Норрис — нужно заглянуть в зеркало, чтобы убедиться, что там не стоит кто-то другой — чемпион мира. Тот же Ландо Норрис, которому в детстве тяжело давалось соединение букв «н» и «д» на письме и который забывал вторую «р» в фамилии, потому что всегда торопился и обгонял самого себя. Это упрямое движение вперед и вывело его на вершину: когда соревнуешься с лучшими гонщиками поколения, нельзя оглядываться назад — так никогда не станешь первым. В этом спорте побеждает тот, кто все время движется быстрее собственной тени; стоит замедлиться хотя бы на долю секунды, и на чемпионском кубке появится другое имя. Например, Макса. Всего два очка, да? Почти насмешка, вот только не совсем очевидно, над кем из них. Есть ведь еще Оскар — всегда был Оскар, но сейчас его почему-то нигде не видно. В центре огромного дивана на пресс-конференции неожиданно пусто и одиноко. Ландо признается в этом журналистам — он когда-то понял, что мысли, если их проговорить, перестают распирать голову и немного теряют в весе. Если тебе страшно, больно, ты стесняешься или чувствуешь себя одиноким — раздели это с окружающими, даже если тебе толком никто не знаком, и станет немного легче. Эта честность и откровенность — то, за что его критикуют, и то, чем многие восхищаются. О последнем приходится напоминать себе почаще, о первом почти невозможно забыть, даже если не заходить в соцсети. Он сегодня так неловко разрыдался, пересекая финишную черту, что мог в красках представить, как все, кто не верил в его чемпионство, будут над этим смеяться. Неизбежно начнут сравнивать — с тем же Максом или Льюисом. С Оскаром тоже. Когда после финиша Ландо выкрутил руль и вжал педаль газа в пол, — конечно, ему запретили крутить пончики, конечно, он их крутил, — его фигура мелькнула смазанным пятном и исчезла в пелене дымившихся шин. Жаль, что никто к нему не присоединился — наверное, к этому придется привыкнуть. На вершине одиноко — так, кажется, говорят. Оскар поздравил его первым. Не по какой-то особой задумке, а потому что стоял ближе всех, ближе семьи и друзей. Они обнялись, чего давно не делали после побед, и Ландо тут же убежал к родным, но все равно успел заметить — даже сквозь слезы, — как напряглись у Оскара скулы и как его губы, сжатые в тонкую линию, растянулись в слишком аккуратную улыбку. Эта неискренность осела где-то под ребрами, добавив горечи моменту, который должен был быть безусловно счастливым, но отступила на второй план после объятий с родителями. Оскар оказался быстрее и на прошлом уикенде — черт, как же бездарно команда проебала его первое место, — и сегодня. Это неизбежно возвращало Ландо к очевидной мысли: при другом стечении обстоятельств, при чуть большей удаче или ином раскладе на его месте сейчас мог быть Оскар. На награждении Ландо смотрит на него с нижней ступеньки. Оскар кажется еще выше с этого ракурса, внушительнее и будто тверже. Ландо часто моргает от слез и шампанского и не может разглядеть выражение его лица. Он заставляет себя отвернуться, напоминая, что этот момент должен принадлежать только ему и никому больше. Какой бы неустойчивой ему не представлялась победа, он слишком долго к ней шел, чтобы оборачиваться сейчас, даже если за спиной вместе с восемнадцатью другими гонщиками остался Оскар. Одно дело — быть лучшим, совсем другое — быть лучшим из лучших. Абсолютное безумие. Ландо приходится отвесить себе очередной мысленный подзатыльник, чтобы не портить триумф. У него еще будет время побегать в колесе рефлексии и задаться вопросом, достоин ли он этого места и действительно ли он его заслуживает — впереди зимний перерыв, времени будет прорва. Сейчас нужно радоваться и наслаждаться, не нужно сомневаться — такого момента может больше и не быть, незачем его портить. Он делает глубокий вдох и впервые за вечер — боже, впервые за весь сезон — перестает анализировать собственные ощущения, раскладывая их на правильные и неправильные. Смех и улыбки вырываются из него свободно, без оглядки на камеры и будущие заголовки. Ландо хочет поделиться одолевающей радостью со всем миром: с семьей, с друзьями, с командой и другими пилотами, даже с дурацким Карлосом. Особенно, конечно, с дурацким Карлосом — среди всех, кто стоит на решетке, этот придурок ему ближе всех. Ландо безусловно любит своих друзей, но Карлос — гонщик, и он понимает, каково это — просыпаться с мыслью о первом месте и засыпать с ней же. Макс и Киган знают другое — каково быть друзьями Ландо Норриса, и это, пожалуй, сложнее в несколько раз, чем делить с ним подиумы и победы. Они видят не только чемпиона, но и человека — со всей его наивностью, дурацкими, иногда злыми шутками, с тем, как его настроение может внезапно скатиться в меланхолию, и с тем, как он становится надоедливым, почти липким, если ощущает, что теряет почву под ногами. Это делает их незаменимыми, самыми особенными людьми в его жизни. Ландо признателен им и миру, чемпионом которого сегодня стал, за то, что все еще мог оставаться собой. А еще Оскару, и эта признательность сшибает его с ног, разливается по груди горячей волной и прорывается наружу. Ландо не может заткнуться — «Оскар, Оскар, Оскар», — и где-то на краешке сознания понимает, что завтра, когда фейерверки в его голове замолкнут, он осознает, что переборщил. Не потому, что на эту тему начнутся пересуды, а потому что Оскар после гонки предпочел тишину и дистанцию, а Ландо все говорил о нем и говорил, будто об Оскаре забудут, если он замолчит. Скорее всего, он был не в силах замолчать, потому что у него никак не получалось найти нужные слова — такие, чтобы все поняли, что Оскар не проигравший, он просто… Окей, это глупость, Ландо это понимает. Ему жаль, что его победа — единое целое с поражением Оскара, как бы ему ни хотелось их разъединить. И все же Ландо признал, что не стал бы уступать титул: он не имел права на подобную щедрость. Слишком много близких людей шли на жертвы и карабкались на эту вершину вместе с ним. Но стоит он на ней один. Ландо заплатил за свою победу полную цену, но еще не знает, какой счет предъявит Оскар. Невозможно одновременно дружить, соперничать и спать друг с другом — в этой системе всегда работает правило «два из трех», но не все три сразу. Именно поэтому они никогда и не называли себя друзьями, предпочитая не давать происходящему слишком точных определений. Если они исключат из уравнения секс — и все то, что разрослось вокруг него, став важнее самого секса, — дружба сюда больше не впишется. Останется только соперничество. Ландо не уверен, что готов к этому. Он убеждает себя, что не сделал ничего плохого, когда знакомое чувство снова поднимается изнутри: привет, Ландо Норрис, титулы не отменяют сомнений, страх останется, как и чувство вины, — просто научатся прятаться лучше. На одном из интервью он возвращается к своим старым словам о Максе и Льюисе и признает, что ошибся, и это признание — тоже заслуга его чувства вины. Невозможно перерасти себя без боли. Между бесконечными съемками Ландо отправляет Оскару сообщение, пытаясь заставить себя не думать о нем — и не говорить — хотя бы минуту: «приходи на вечеринку». Он стирает неотправленное «я буду рад тебя видеть», не решаясь давить или, того хуже, играть на жалости. Оскар должен прийти по своему желанию, а не потому что этого хочет новый чемпион мира. Все ведь и так весьма очевидно: проигравший ничего не должен победителю, даже если тот весь вечер ищет его глазами. Разумеется, Ландо хочет его увидеть — отчаянно, до тянущей боли под ребрами и покалывания в кончиках пальцев, но сегодня он уже получил одно исполненное желание. Победители должны быть скромными, даже если конкретно этому победителю до скромности как до Луны. Они не могут по-настоящему разделить этот момент, потому что для одного это триумф, а для другого — поражение, и Ландо не вправе требовать, чтобы Оскар праздновал его титул. У него есть право на обиду, на злость, на слезы, на любую реакцию, и Ландо честно думает, что не обиделся бы даже в том случае, если бы тот сорвался — ударил его, разбил бровь или сломал нос, сделал бы что угодно… …опустил бы на колени, схватил бы за подбородок, вынудив поднять голову и посмотреть на него снизу вверх, провел бы большим пальцем по губам — заставил бы открыть рот и просунул бы внутрь еще два. Может, победа Оскару и не досталась, но чемпион мира совершенно не возражал, чтобы его трахнули, как последнюю дешевку — час за доллар. Если бы Оскар захотел вернуть себе ощущение равновесия через грубый злой секс, Ландо позволил бы этому случиться. Стояк в данной ситуации совершенно неуместен. Ландо обреченно вздохнул: еще мгновение назад он рассуждал о границах и уважении к выбору Оскара, а теперь представлял, как они трахаются — напряженно и агрессивно, словно их борьба еще не закончилась, а просто переместилась с трассы в привычную тишину гостиничного номера. Сегодня Ландо доверил бы Оскару вести, решать и брать и сделал бы это с жадным желанием почувствовать его силу и тихим отчаянным страхом потерять насовсем. Проблема была только одна — они так уже пытались, и ничего не вышло. Ландо пришел к Оскару после Сингапура, втиснулся в номер, проигнорировав явное нежелание его впускать, и предложил потрахаться. — Мы можем ничего не обсуждать, — он буквально загнал Оскара в ловушку между своим телом и стеной, — мы можем сделать это молча. — Ландо, — Оскар попытался его осечь. — Даже не говори, что не хочешь. Может, у нас не получилось договориться, но мы хороши в том, чтобы разговаривать по-другому. Оскар сделал резкий шаг вперед, вынудив Ландо отступить. — Тебе сложно представить себе обратное, да? Что я, в отличие от тебя, не хочу решать проблемы так. «Я не хочу тебя», — звучало между строк. Или, по крайней мере, так слышал Ландо. — Но я хочу, — он упрямо подошел к Оскару вплотную и потерся носом о его щеку, когда тот не пошевелился. Ландо провокационно свел все к своим эгоистичным потребностям и ждал, что Оскара это разозлит настолько, что он позволит себе действовать без оглядки. Но несмотря на то, что именно этого Ландо и добивался — он хотел пожалеть о том, что вообще пришел, — впоследствии этого не случилось. — Ты же считаешь, что с тобой обошлись несправедливо, Оск, потому что я совершил ошибку, — Ландо знал, на какие рычаги давить, чтобы вывести его из себя, — так накажи меня. Оскар грубо оттолкнул его, ясно обозначив расстановку сил, и тут же сжал в кулаке ткань оранжевой толстовки, резко дернув Ландо обратно к себе. Впечатался губами в распахнутый от удивления рот, тут же сунув язык внутрь: жестко, с напором, без желания сделать приятно. Ландо понял, что добился своего, намеренно сыграв грязно и проигнорировав, как болезненно скрутились кишки от отвращения к самому себе. «Хочешь расплату — получишь». Оскар принял его вызов, и это пустило по телу волну невольного страха, тут же сменившегося безусловной покорностью. Ландо подавил любые зачатки сопротивления, сдавшись под чужими прикосновениями, грубыми и не щадившими, позволил себя раздеть, — едва поспевая за нервными торопливыми движениями Оскара, — и оказался опрокинутым на кровать. Оскар вжал его лицом в подушку, надавив на затылок, когда подготавливал. Он пытался быть грубым, безжалостным, но Ландо все равно чувствовал его сдержанность и осторожность. Тот мог злиться и действовать резко, но никогда не сделал бы ему больно по-настоящему — именно это доводило Ландо до отчаяния. Он мог сколько угодно объяснять себе Сингапур рационально — он просто избегал столкновения с Максом, — но ощущение собственной несостоятельности все равно раздирало изнутри. Жалкий, эгоистичный, шумный и неудобный, слишком маленький, неправильный — Ландо хотел, чтобы Оскар доказал ему это, подтвердив его худшие мысли о себе. Чтобы сказал прямо: «Ты не стоишь того, чтобы тебя берегли». Оскар выверял каждое движение и безупречно держал баланс, даже несмотря на то, что так отчаянно они трахались впервые, и это снова и снова толкало Ландо к пропасти. — Давай же, — он приподнялся на локтях, прижавшись спиной к Оскару, и подался назад, чтобы глубже насадиться на пальцы, мокрые от смазки, — ну. Потратив мгновение на то, чтобы натянуть резинку, Оскар вошел резче, чем обычно, быстрее и сразу до конца. Ландо вздрогнул и напрягся, пытаясь привыкнуть к ощущениями, потому что Оскар начал двигаться — слишком рано — и разочарованно выдохнул, когда тот остановился. — Пожалуйста, — голос охрип, Ландо бессильно упал на матрас, ругая себя за то, что его глупое тело рефлекторно сопротивлялось, в то время как разум упрямо требовал продолжения, — я в порядке, все в порядке, мне не больно, Оскар, я… — Ландо, — тот уперся взмокшим лбом ему в плечо, — нет. Я не могу, прости. Не так. Оскар отстранился, выйдя из него, и сердце Ландо панически ударилось о грудную клетку — ему стало страшно и пусто. Он неловко перевернулся на спину и подлез под Оскара, нависшего над ним на локте, и тот сдался, прижался к нему грудью, отяжелел. Ландо обхватил его руками и уткнулся в висок, тяжело дыша. — Оск, — имя прозвучало слишком отчаянно. Ландо так сильно в нем нуждался, и… — Я не хочу тебя наказывать, — Оскар поднялся повыше, глубоко и шумно вдохнул запах на его шее, потерся носом, — ты не сделал ничего плохого. Даже когда ты ошибаешься, ты все равно… Ты хороший, Ландо, ты всегда для меня самый лучший. Ты этого не заслуживаешь, я не могу так с тобой… я тебя… Ландо не дал ему договорить: он обхватил лицо Оскара ладонями и впечатался в его губы так сильно, что они стукнулись зубами, но замедлился и углубил поцелуй. Он почувствовал то, что Оскар хотел сказать, всем телом раньше, чем неозвученные слова догнал разум, и испугался — это должно было произойти иначе, не сейчас. Не так. Оскар ответил, их ритм совпал — больше не существовало разделения на то, кто берет, и на то, кто отдает, они оба отдавали так много, что едва с этим справлялись. Ландо стонал и царапал Оскару спину, пытаясь вжать его в себя так сильно, как только мог, и жалобно заскулил, когда осознал, что тот снова был возбужден. — Пожалуйста, — он оторвался от его губ, покрасневших и зацелованных, и нетерпеливо заерзал на простынях, когда Оскар скользнул рукой вниз, между их тел. На этот раз он не торопился, хотя Ландо изнывал от необходимости ощутить его в себе, и сдавленно выдохнул сквозь сжатые зубы, толкнувшись снова. Обычно Оскар не сильно шумел, — Ландо неизменно оказывался громче, — но сейчас совсем не сдерживал рвавшихся из себя стонов, и это… Черт, это было до дрожи горячо и невыносимо интимно. Что бы Оскар не хотел сказать, Ландо чувствовал то же самое, и это рвалось из него с каждым стоном Оскара и его собственным, каждым движением, которому он подавался навстречу, каждым мокрым поцелуем; с тем, как их темп от проникновенного стал рваным, беспорядочным и глубоким и как Оскар кончил, вбившись в него особенно глубоко. Ландо слишком измотался и перевозбудился во всех возможных смыслах, поэтому мягко отвел от себя руку Оскара, когда тот отдышался: напрягаться ради собственного оргазма не хотелось, он наверняка не смог бы нормально кончить. Мокрые щеки пылали — Ландо даже не понял, в какой момент появились слезы, и блаженно щурился, когда Оскар сцеловывал их с его лица. Он бормотал глупые нежности, маленькие неловкие комплименты, но к той самой прерванной теме понятливо не возвращался. Ландо пришел, чтобы Оскар разрушил его раньше, чем он сделал бы это сам, а ушел с пониманием, что тот не позволит ему зайти так далеко — ни в одиночку, ни вместе. То, что раньше казалось хрупким, почти иллюзорным, внезапно прибавило в весе: Оскар отказывался быть жестоким, и это подталкивало Ландо к тому, чтобы относиться к себе добрее. Вряд ли им удастся заново пойти по этому сценарию и прийти к иному результату. Благо фантазировать никто не запрещает. После очередного интервью Ландо запирается в туалете, чтобы подрочить, и кончает от нескольких резких быстрых движений, пачкая пальцы. Становится немного легче — приятно скинуть напряжение. Знали бы журналисты, на что он потратил десятиминутный перерыв, решили бы, что Ландо Норрис совсем головой поехал и подрочил на свое чемпионство. Ландо же понемногу сходит с ума, думая и говоря об Оскаре, — черт, ему срочно нужно заткнуться и наконец проглотить это имя, а не бесконечно перекатывать на языке, — и пользуется любой возможностью заземлиться. Алкоголь отлично помогает вернуть баланс: кем бы ни был человек, заменивший треть его энергетика на водку, ему стоило выдать премию. Ландо быстро напивается на собственной вечеринке и постепенно расслабляется в кругу близких людей и друзей, позволяя себе быть довольным, неуклюжим и шумным. Он смеется и много обнимается, кажется, даже целует чью-то руку, тут же забывая, кому она принадлежит. — О, смотри, кто пришел, — пьяно, но удивительно разборчиво выговаривает Макс спустя полтора часа. Мир кренится влево, потому что Ландо оборачивается слишком резко, и из стакана, который каким-то магическим образом не пустеет, — он ни разу не видел, как ему подливают, — расплескивается добрая треть, попадая на рубашку. Киган подхватывает Ландо за талию и удерживает на месте, пока пространство вокруг них не обретает четкость. Взгляд привычно скользит по лицам гостей, выискивая весьма конкретного. Ландо делает это уже не первый раз, ему не стыдно это признать. Но Оскара видит впервые. Ландо пьяно зовет его, не задумываясь о том, что с такого расстояния голос растворится в музыке и шуме, и не сразу понимает, почему внезапно шагает назад, а не вперед, как собирался. Это Макс тянет его за плечо и осторожно отводит к стене за диджейской стойкой. — Ты уверен, что хочешь сейчас разговаривать с ним? — он смотрит внимательно и обеспокоенно, словно боится, что Ландо сделает что-то, о чем может пожалеть — о чем они потом все пожалеют. Ландо, тронутый этой заботой, благодарно и неуклюже обхватывает ладонью его лицо, смотря в глаза. Макс догадывается, что они с Оскаром спят, Ландо в этом уверен — как и в том, что Макс знает его достаточно хорошо, чтобы не поднимать эту тему первым. В конце концов, ему не нужно быть особенно проницательным, чтобы понять, что отношения Ландо и Оскара давно вышли за рамки соперничества — да и секса тоже, если быть совсем честным. Макс слишком давно знает Ландо, чтобы всего этого не заметить. Забавно, что Киган остается абсолютно слеп к тому, что происходит с Ландо всякий раз, когда речь заходит об Оскаре. И это еще одно доказательство лояльности Макса: тот не делится своими наблюдениями ни с кем, даже если понимает больше остальных. — Я его пригласил, — объясняет Ландо очевидное, чудом удерживая в себе желание поделиться радостью, которая переполняет его через край: «Оскар пришел, он пришел, он пришел», — мне нужно его обнять. Макс демонстративно закатывает глаза, но Ландо уже не обращает на него внимание: он отворачивается, чтобы снова высмотреть Оскара, который медленно протискивается к ним через толпу. Кто-то по дороге сует ему в руку стакан с джин-тоником — почти как у всех вокруг, — и Ландо невпопад вспоминает, что Оскар предпочитает пиво. По ощущениям, проходит бесконечность, пока тот наконец добирается до точки назначения — все хотят перекинуться с ним парой слов. Дольше всего он задерживается с Шарлем, и Ландо, наблюдая издалека, заключает, что это закономерно: вряд ли сегодня кто-то сможет подобрать слова точнее, чем Шарль. Оскар улыбается сдержанно и безупречно вежливо, но Ландо видит, как упрямо сжата его челюсть. Несложно догадаться, что большинство присутствующих не поздравляют его с подиумом в Абу-Даби, а утешают, повторяя что-то вроде: «Следующий год точно твой», будто он соревнуется за проклятый «Феррари». Ландо ловит себя на желании вытащить Оскара из этой толпы, увести в сторону и спрятать в каком-нибудь тихом и безопасном месте, где его — их — никто не найдет. — Поздравляю, — Оскар неловко приподнимает стакан, наконец добираясь, — ты проделал огромную работу в этом году. — Блядь, Оск, — Ландо выдыхает, потому что стальная пружина, ввинченная в его грудь, наконец расслабляется, — спасибо, что пришел. Он делает то, что хочет сделать последние четыре часа — обнимает Оскара, повисая на его шее. В глаза ударяют вспышки — этот несомненно трогательный момент попадет на камеры. «Соцсети лопнут, — думает Ландо, — похуй абсолютно». Он и так наговорил сегодня на гигабайты контента. — Здесь ужасно душно, — он кричит Оскару прямо в ухо, не жалея его барабанные перепонки, — выйдем на балкон? Балкон находится за стеклом — оно немного затемнено, но все еще хорошо просматривается. Никто не подумает ничего лишнего, если будет видно, что они просто разговаривают, а не таинственно исчезают, к примеру, по пути к туалетам. Ландо очень хочет исчезнуть с Оскаром по пути к туалетам, но он даже сейчас, состоящий больше из спирта, чем воды, понимает, что так нельзя. Точно не в Абу-Даби. — Я не слишком нравлюсь Максу, да? — Оскар усмехается, когда они наконец выходят на свежий — относительно, учитывая спадающую жару, — воздух. — Что? О боже, нет, Макс тебя уважает. Он восхищается тобой, если уж совсем честно, но ты не только напарник, но и соперник его лучшего друга, — Ландо пришлось откашляться, прежде чем продолжить: он сорвал горло, пока пел, — так что иногда он относится к тебе слегка настороженно. Не принимай близко к сердцу, уверен, твои друзья от меня вообще не в восторге. Речь получается довольно четкой, сказывается взметнувшийся адреналин. Оскар усмехается в свой стакан, делая небольшой глоток и морщась от вкуса. — Я редко говорю о тебе с друзьями. Это могло бы звучать обидно, если бы не было взаимно: Ландо тоже избегал лишних разговоров. — Чем займешься после тестов? — Оскар задает самый незначительный вопрос из всех возможных. — Мы собирались в Финляндию покататься на сноубордах, — Ландо устало массирует уголки глаз, — план в силе, но я передумал насчет сноуборда. Посмотрю издалека, потрогаю снег. Сделаю пару фоток. «Пришлю тебе сэлфи в зеркале», — он прикусывает язык. — Очень дальновидное решение. Хлипкая доска и гора — не лучшее сочетание в твоем случае, — Оскар упирается локтями в перила и смотрит вдаль, на раскинувшийся яркими огнями Абу-Даби под их ногами, — ты изящнее на четырех колесах, чем на двух ногах. — Я бесконечно восхищен твоей оценкой всех моих навыков, знаешь, — Ландо смеется и опирается на те же перила спиной: от мерцания огоньков вдали его начинает мутить, — проведу время с семьей, друзьями. Я видел маму от силы двадцать дней в этом году, — он разочарованно качает головой. — У тебя какие планы? — Моя семейная статистика не лучше твоей, — Оскар пожимает плечами: такая у них жизнь, ничего не поделать. — Я собираюсь провести «лето» в Австралии и сдаться на милость сестрам и маме. Они разные даже в этом: Ландо предпочитает заснеженные вершины, чтобы перезагрузиться, Оскар — песок под босыми ногами, высокие волны и солнце. Если он надеется загореть, лучше пусть передумает. — Надеюсь, Хэтти будет тестировать на тебе косметику, а Мэй заставит покрасить ногти, — неловко шутит Ландо, — ты уже как кошка с этой длиной. «Я чемпион мира, Оскар, я чемпион, ты меня видишь? Я же здесь, я прямо перед тобой». Ландо хочется потрясти Оскара за плечи, чтобы они перестали делать вид, что между ними, стоящими в полуметре друг от друга, не чернеет пропасть. Насущный вопрос: сможет ли один из них ее перешагнуть. — Теперь все будет иначе? — у Ландо заканчиваются силы игнорировать очевидное. — Между нами? — подхватывает Оскар. — Я не знаю, Лан. «Лан». Лучше бы он и правда его ударил. Ландо прикрывает глаза. Хочется рухнуть вниз вместе с башней, чтобы каждая кость под обломками сломалась и стерлась в труху. — Я понимаю, — он отвечает механически, словно ему дают правильные ответы от контрольной по математике, о которой он знает, но все равно не успевает подготовиться. Люди всегда в таких случаях говорят, что им все понятно. Ландо не глупый, он осознает, что именно должен понимать, но все равно противится этому каждым из своих чувств: хочется закрыть глаза и оглохнуть. Исчезнуть в этом моменте, вернее, за секунду до него, когда они беспечно обсуждают планы на перерыв. — Мне нужно время, чтобы остыть. Подумать — не о нас и не о тебе, о себе. Я узнал много нового в этом году — и сегодня тоже, — и не все открытия мне нравятся. — Ну, зато я не стал Суперменом, — Ландо беспомощно заполняет пространство шуткой, которую услышал от самого Оскара. Час перед вечеринкой на душ, сборы и то, чтобы бегло посмотреть конференции, не прошел даром. Все эти попытки разрядить атмосферу звучат жалко, словно Ландо тянет время, чтобы Оскар задержался. Он знает, что тот уйдет — это не его вечеринка и не его друзья, никто не ожидает, что он останется. Ландо это не задевает — немного тоскливо, но хорошо, что Оскар вообще пришел. Плохо, что их разговор слишком неопределенный. — У тебя очень сложное лицо, — Оскар возвращает Ландо в реальность из грозовых туч, в которых уже опасно сверкают молнии, — расслабься, Ландо Норрис, сегодня неподходящий день, чтобы ломать себе голову по пустякам. Ты чемпион мира. «Ты чемпион мира», — эхом проносится в голове Ландо. — Пока не могу в это поверить, — он моргает, пытаясь сфокусироваться, — ты можешь? — Вполне, — Оскар отвечает без промедления, — но я не удивлен, что ты все еще в себе сомневаешься. Не нужно, ты заслужил, чтобы твое имя появилось на кубке. — Твое тоже там будет, — запальчиво говорит Ландо, — я в этом уверен, ты… — Не надо, — у Оскара разлетаются крылья носа и каменеет челюсть, но он быстро берет себя в руки, — не сейчас, хорошо? Ландо заторможенно кивает, вынужденный притормозить все мысли, которые рвутся наружу, чтобы быть услышанными. Они молчат с полминуты. Ландо ни о чем не думает: просто смотрит, как за стеклом продолжается вечеринка и как Макс с Киганом увлеченно болтают, не смотря в их сторону, но при этом ненавязчиво закрывают обзор от любопытных глаз. Боже, Ландо так сильно их любит. — Ты злишься? — проще спросить, чем гадать, что именно происходит с Оскаром. Ландо неплохо научился его понимать, но все еще путался в полутонах. — Нет, — тот усмехается, — я в ярости еще с Катара, если не раньше. И мне больно, но я смогу с этим справиться. Ландо вспоминает слова Оскара на одном из интервью: «Я не безэмоциональный робот». Сдержанность и внешнее спокойствие не приравниваются к холодной пустоте внутри, и Ландо, который знает об этом если не все, то очень многое, обидно, что Оскару приходится проговаривать, что он не бесчувственный, чтобы люди это понимали. Он ничего не говорит, потому что ощущает, что Оскар, несмотря на паузу, еще не заканчивает. — Я не считаю, что ты в чем-то виноват, и правда верю, что ты заслужил свой титул, но злость и обиду нельзя направить в одно направление, они распространяются на всех. На «Макларен», на Зака и Андреа, на механиков, на тебя — мы все косячили в этом сезоне, нам есть что отрефлексировать. На себя я злюсь сильнее всего, но я буду в порядке. Все, что мне нужно — перезагрузиться и сделать все заново в следующем году, но уже без ошибок. Оскар точно превратит его жизнь в ад — снова, — но не то чтобы Ландо против. Возможно, он все же не будет ставить себе цель немедленно повторить свой результат, а попробует его распробовать и как следует насладиться победой. Единичка должна ему в этом помочь, а Оскара — подстегнуть. Забавно, что у них становится чуть больше общего: в номере Оскара тоже есть единица. Остается только избавиться от восьмерки, но не то чтобы Ландо собирается ему помогать. Поддержать — да. Возможно — просто возможно, — дать Оскару место там, где тот не стал бы этого делать на прямых, но пропускать на поворотах — нет, конечно. Хочет победить — пусть побеждает сам. Даже если не получится, — черт, с новым регламентом и болидами все так сложно, — Ландо мысленно перевернет восьмерку набок: перед единицей Оскара будет хорошо смотреться знак бесконечности. Для него он всегда первый. — Я понимаю, что ты хочешь абстрагироваться, Оск, но еще я знаю, через что ты проходишь: я был на твоем месте в прошлом году. Просто… — боже, где его гордость? — Не отгораживайся от меня совсем, ладно? Не убивай наш огонек в «ТикТоке». Тот как раз недавно умер, и Оскар переименовал его в «Маффин»: после смерти они всегда меняли ему имя. С их графиком иногда не оставалось сил даже почистить зубы, не то что поддерживать серию дольше трех дней, поэтому огонек уже кем только ни был: «Круассаном», «Кукабарой», «Кальцифером». Иронично, что «Зак Брауни» прожил меньше всех. Оскар молчит — вероятно, взвешивает услышанное. У Ландо появляется время, чтобы осознать, как сильно он нуждался, чтобы Оскар признал его победу. Если бы тот сказал, что Ландо посредственный пилот, которому всего лишь повезло с машиной, он точно развалился бы на части прямо на этом месте. И не факт, что смог бы потом собрать себя в единое целое. Теперь он верит в свою победу. Он уверен в себе. И ведь огромное количество людей поверили в это даже раньше, чем он сам. Мама верила в этот день с тех пор, как он впервые взял в руки руль; отец — после первых серьезных успехов; команда поверила сразу, как только он стал ее частью. Маркетологи и дизайнеры личного бренда Ландо начали разрабатывать концепцию чемпионской коллекции уже через полгода после начала сезона — эти ребята оказались самыми заряженными, он совсем не ожидал. Ландо не выдерживает молчания и притрагивается до предплечья Оскара, потому что ему жизненно необходимо это касание. — То, что между нами происходит, не пустяки. Для меня — нет. — Ландо, — Оскар осторожно отстраняется, кивая на стекло, за которым продолжается вечеринка, — будь осторожней. Ты и так успел пару раз неудачно попасть под объективы. У него не осуждающий и не раздраженный голос — спокойный, немного уставший. Ландо вздыхает. Скорее всего, это случилось, когда Киган подхватил его на руки, а он, разгоряченный и пьяный, запустил пальцы в его волосы. Как это вообще со стороны смотрелось? В целом плевать, что об этом подумают, хотя репутационной команде, конечно, придется поработать сверхурочно. Главное, чтобы Оскар не надумал себе лишнего. — Меня это не задевает, — тот опережает его и не дает оправдаться, — ты всегда всех трогаешь, когда пьяный или счастливый. Не то чтобы я счастлив по этому поводу, но у меня нет права тебе что-либо предъявлять. — Есть, — Ландо не соглашается, — если хочешь — предъяви. Они никогда не разговаривали о том, что между ними происходило. Никто не чувствовал нужды вешать ярлыки или устанавливать правила, но все поменялось после Сингапура: стало ценнее. — Для меня это тоже не пустяки, — Оскар прикасается к плечу Ландо. Это выглядит ненавязчиво и не двусмысленно, просто разговор между тиммейтами, зарывающими топор войны. «Не пустяки». Отличный старт, наверное. — Я хотел бы сейчас… — порывисто начинает Ландо, но так же резко замолкает. Он хочет слишком многого, и ни слов, ни времени не хватит, чтобы все перечислить. — Знаю, — Оскар убирает руку с его плеча, и на месте его ладони сразу становится холодно, — я тоже не отказался бы от некоторых вещей, прежде чем мы окажемся в разных частях света. — А что случилось с «подумать»? — Ландо смеется: сквозь грозовые тучи в его голове снова пробивается солнечный свет. — Я начну думать не раньше Австралии, — взгляд у Оскара становится мягче. Ландо догадывается, что в голове у того явно не пасторальные пейзажи с зелеными лугами с мирно пасущимися на них овечками. Оскар не железный и не безупречный, он такой же уязвимый, как и любой из них. Последний шанс в этом году — не последний в жизни. Ландо своего добился, Оскар тоже сможет: на кубке хватит места для обоих. Если так подумать, их фамилии вписались бы рядом удивительно правильно. — Поговорим еще раз, когда я протрезвею? — предлагает Ландо. Он почти уверен, что сегодня его тело придется оттаскивать до кровати, и толпа людей, которая его окружает, не позволит ему неожиданно исчезнуть. Ему и не хочется от них сбегать — он отдохнет и вернется в Монако, где они с Оскаром, живущим на соседней улице, еще успеют друг другу надоесть. Если, конечно, тот не надумает себе чего-то катастрофического, пока будет плавать и загорать в Австралии. Чего-то такого, о чем Ландо не будет думать даже под угрозой смерти. — Можем пообедать, если ты доползешь до моего номера. В расписании чемпиона найдется час? — В моем расписании найдется даже три, первое интервью только вечером, — Ландо убежденно кивает и зевает, прикрывая рот рукой. Его тело предательски быстро расслабляется рядом с Оскаром. — Мы точно не успеем за час сделать все то, о чем я думаю — планов становится все больше с каждой минутой. Тебе чертовски идет эта рубашка. Он снова скачет с мысли на мысли, и среди них ни одной приличной. — Повезет, если ты сможешь что-нибудь съесть и просто красиво лежать, залипая в «ТикТок». — Так тоже сойдет, — Ландо признает, что есть и такая вероятность. И весьма высокая. — Мне подойдет любой вариант, если это будешь ты. Оскар улыбается, и это обнадеживающая улыбка — гораздо более честная, чем на финишной прямой. Жизнь не заканчивается на трассе, даже если иногда кажется иначе. Более того, настоящая жизнь начинается за ее пределами. — Чуть не забыл, — Оскар ныряет рукой в карман. Боже, он и его привычка запихивать туда что ни попадя. Оскар передал Ландо самый уродливый брелок, которой тот видел в своей жизни, — пластиковое нечто между коалой и… чем-то, что трижды переехало трактором. — О мой бог, — выдыхает Ландо, нащупывая крышку, — какой уродец. Что это? Он даже не подумал, что ему сегодня причитались подарки. Надо потом спросить у Макса, что он ему подарит, и постараться изобразить смертельную обиду, когда в ответ прозвучит: «Лучшие годы своей жизни, придурок». — Это вроде бы коала, но я не уверен, если честно, — Оскар со вздохом помогает Ландо открыть эту пугающую штуковину, потому что тот не может взять в толк, куда крутить. Оказывается, ее нужно отщелкнуть. — Ты постоянно теряешь бальзамы для губ, но носишься со своими брелками, так что это и то, и другое. Ландо принюхивается к выпуклому глянцевому шарику и зачем-то пробует его кончиком языка. — Апельсиновый, — он довольно улыбается. — Не съешь весь, — Оскар протягивает ему руку на прощание. Ландо жмет ее, как обычно делает сам Оскар — по-дурацки, хватаясь за его большой палец, — и тянет на себя, чтобы еще раз обнять. — Спасибо, Оск, — он отстраняется первым, пока не наделал глупостей. Слишком много всего хочется сделать — и почти все из этого нельзя. — Увидимся, чемпион. Ландо остается на балконе, глядя Оскару вслед: крепкая спина в белой рубашке проскальзывает за дверь, мелькает среди гостей и окончательно теряется у выхода. Ландо задумчиво перекатывает брелок в пальцах. На вершине может стоять только один, но это не значит, что ему обязательно должно быть одиноко.