Тень, сожжённая светом

Кун Хёк заторможенно переступил порог комнаты и закрылся на замок. Игнорируя рядом выключатель, прислонился спиной к двери и медленно сполз на пол, спрятав лицо в ладонях. В мыслях было спокойно: вакуумная непроглядная темень. Просто в пустом доме без окон выключили свет, вывернули все лампочки и вышибло пробки. Глаза не щипало, душу не осаждала обида, одиночество или жалость к себе. Просто в груди было почти физически больно, к лёгким будто привязали булыжники, поэтому не получалось свободно дышать.

***

[Час назад] Давно у Кун Хёка не было столь приятного вечера, да ещё с дорогим сердцу человеком. Капитан видел, что уже с утра Чессмэн был сам не свой. А в таких случаях хотелось сделать так, чтобы в его глазах вновь сверкнул огонёк позитива и сжёг всё плохое. Кун Хёк решил показать Чессмэну способ, который использовал, чтобы справиться с хандрой. Сокомандник согласился быстро (казалось, даже слишком), и уже через несколько минут они покинули базу ТАТ. Чессмэну понравилось выцеплять клешнёй игрушки, он наловчился всего после нескольких неудачных попыток и в итоге опустошил два автомата. Забавно смущался, если «улов» ускользал, и тихо улыбался, когда получалось. Кун Хёк обожал смотреть на Чессмэна в подобные моменты, на его счастливое лицо с такой красивой улыбкой. На душе становилось невероятно светло и тепло. Они вышли из маленькой игровой зоны, оставив все игрушки возле автоматов. Неширокая пустая улочка, которых в Сеуле не счесть, дышала зимней свежестью и уютной тишиной в свете от фонарей, гирлянд и неоновых вывесок. До базы минут пятнадцать ходьбы, неспешная прогулка станет отличным завершением вечера. — Чессмэн, как думаешь, кто из нас начнёт в команде в следующем сезоне? — с мягкостью в голосе. — Раз уж зашла об этом речь… — с внезапной остановкой посреди дороги. — Я хочу домой. Признание для одного, приговор для другого. — Ты меня бросишь? — с иллюзией надежды на иное. Полуприкрытые веки, улыбка вместо ответа. Со сдержанным сожалением, снисходительная, будто сейчас всё так и должно быть. — Ты хочешь дальше играть, когда вернёшься? Молчаливый кивок, взгляд в упор.

«Необъяснимо, но факт, чтo ты — тот,

С кем сердце нашло покой и маски все сброшены.

Но всё, что внутри меня — на двух берегах.

Я должен уйти, хоть мне так хорошо с тобой»

«Пожалуйста, отпусти меня. Пожалуйста, помоги мне уйти», — в тени уверенности в карих глазах, когда-то ставших для Кун Хёка особенными. Чессмэну это нужно. Он всё решил. Он просит об этом, пусть и безмолвно. И если ему так станет лучше, значит, Ли Кун Хёк должен отступить. — Я буду… ценить каждый шанс тебя победить, — с уязвимой искренностью и, даже сейчас, мимолётной заботой. — Когда улетаешь? — Ночью, вещи собраны. Зайду за ними, и в аэропорт. Удачи тебе, — с лёгкой грустью в последних словах. Краткий кивок с дёрнувшимся уголком губ в ответ. Не только глаза, но даже это выдавало печаль. «Хочу домой» — первый удар, «ночью» — второй. Это была их последняя встреча. Кун Хёк развернулся и сделал пару шагов, но вдруг остановился, достал из кармана пальто кубик Рубика и кинул Чессмэну. Тот поймал раньше, чем увидел, на лице мигнуло удивление, следом — болезненное осознание при взгляде на яркий кубик и затем на Кун Хёка. — Отдашь, когда мы снова встретимся. По-прежнему серьёзное лицо, но горькое принятие происходящего в чёрных глазах. Единственных, в которых с самого начала вместо враждебности к новичку были поддержка и желание помочь. И Чессмэн забыл про контроль, решимость предательски дрогнула, приоткрывая ненужные сейчас эмоции. Кун Хёк заметил и это, и мелькнувшую во взгляде слабую надежду на что-то далёкое, а в груди теперь жгло ещё сильнее. Нестерпимо хотелось послать всё к чертям вместе с собственной гордостью и просто прижать к себе дорогого человека — так, что все мысли и просьбы стали бы понятны без слов. Но нельзя. Нельзя воспользоваться этим мгновением слабости Чессмэна и заставить его опять терзаться, возвращаясь к и так непростому решению — Кун Хёк же всё видел. — Чессмэн. Увидимся на сцене, — с обещанием и требованием одновременно. — До встречи на сцене, — с фальшивой нотой оптимизма.

«Обними меня, я потерплю твоё прикосновение.

Пантомима — твои выразительные глаза.

Я прощаюсь с тобой, мой мучитель, мой смысл, моё вдохновение.

И на миг показалось, что между искp сверкнула слеза»

Кун Хёк в последний раз улыбнулся Чессмэну и пошёл прочь, больше не оглядываясь. За спиной стоял тот, кто успел так врезаться в душу, что вместе с ним осталась и часть этой души, вырванная с корнем и без анестезии. Тот, кому эта слабая, прощальная улыбка разбила остатки самообладания и кто сейчас с тоской смотрел вслед, стискивая пальцами кубик Рубика.

«Отпусти саламандру обратно в огонь.

Ты ведь ей не хозяин, смирись и поверь:

Ей там лучше. Смотри на неё, но не тронь.

Это просто магический огненный зверь»

***

Он не мог злиться на Чессмэна, что тот всё спланировал и молчал до самого конца. Зимнее межсезонье в киберспорте — подходящее время для перемен. Неделю назад Чессмэн отказался от лидерства в ТАТ — «устал» — и попросил руководство вернуть этот статус Иерофанту как второму самому сильному в команде. Кун Хёк не стал возражать, ему не привыкать быть капитаном. Если игрок решил уйти, он обязан уведомить клуб. Сказать капитану желательно, но об уходе сообщают раньше, чем за неделю. Значит, тогда лидером был ещё сам Чессмэн и кроме боссов просто не стал говорить никому — такой обязанности нет. Искать нового стрелка и привыкать к нему не надо, в команде остаётся вновь возглавивший их прекрасный игрок с абсолютно таким же стилем. Может, Чессмэн даже и боссов попросил не рассказывать другим. Заранее собрал вещи, купил билет и неизвестно, решился ли бы вообще сообщать что-то Кун Хёку лицом к лицу, пока не вызовет такси в аэропорт. Сам того не зная, Ли Кун Хёк успел в последний раз провести время с человеком, который незаметно стал для него одним из самых важных, несмотря на попытки Чессмэна держать дистанцию. До встречи с ним капитан ТАТ даже не знал, что кто-то способен вызвать настолько сильные чувства в его закрытой душе. Чессмэн стал тем, чему не находилось названия, но чем-то очень существенным, ярким, уникальным и живым. И из-за этого просто не получалось обижаться. В последнее время Кун Хёк замечал у Чессмэна постоянное метание между несовместимыми вещами, пусть тот и пытался это скрывать. Что плохого в желании вернуться домой в Китай? В желании помочь родному киберспорту? Плохо — препятствовать этому, поддавшись эгоизму. Приоритеты могут меняться, а расторгнуть контракт имеет право любая из сторон. Что плохого в стремлении поступать правильно? Влюбиться когда-нибудь в девушку, создать семью и жить счастливо? Здесь перспектива «быть как все» не расстраивала Лу Сы Чена и казалась благоразумной. Он ведь прав. Между ними такого не должно было быть, потому что это неправильно. Если один не согласен с этим — он неправильный. Если оба — оба неправильные. Чессмэн тоже начал считать наставника не просто другом, но намного позже, уже когда вместо него стал капитаном ТАТ. Сначала ему было даже интересно, и для Кун Хёка это короткое время запомнилось как лучшее. Хотя он сам когда-то был в замешательстве от собственных необычных предпочтений, но затем принял это не в пример проще. Чессмэна же тянуло к человеку, с которым было хорошо — так непривычно и по-особому, но на душе стал разгораться настоящий конфликт между желанием и дозволением. Разум и вовсе упрямо сопротивлялся, принимая вторую сторону, и отказывался выбиваться из установленной обществом программы, «уведомления» от которой то и дело сыпались со стороны семьи и не только. Всё это противоречие порой не просто убивало настроение, а влияло намного сильнее, и Чессмэн не знал, как поступить. Он оказался не в силах принять свои же чувства, остерегался их, а тяга к Кун Хёку из-за этого могла быть психологически болезненной. Не то чтобы в свои двадцать три Ли Кун Хёк много знал об отношениях, которых у него толком не было. Он просто умел видеть и не хотел причинять боль тем, кто дорог. И Ли Кун Хёк был не вправе заставлять Чессмэна. Не вправе мешать ему исправить возникшее нарушение самым эффективным способом из возможных. Чессмэн считал, что время сотрёт недопустимые чувства, даже если сначала может быть трудно. Зато после останется чистый белый лист. Сердце освободится для допустимых, и разум перестанет едким навязчивым спамом напоминать Чессмэну, что он баг в системе окружающих порядков. И это — по-настоящему неправильно. Враждебно яркий холодный свет фар вторгся в комнату. С улицы донёсся шелест покрышек об асфальт и возня. Кун Хёк с пугающей отрешённостью посмотрел в сторону окна. Плавно пересёк комнату и одним движением задёрнул плотные тяжёлые шторы. Идеальную темноту снова робко нарушала лишь тонкая щель под входной дверью. Привычно ориентируясь на ощупь, Кун Хёк прошёл в душ. Хорошо, что не нужно выходить под слепящие лампы коридора. Волосы ещё влажные, но ему было всё равно, и голова коснулась подушки. Не хотелось думать или что-то делать, слышать или смотреть. Он не знал, да и без разницы, сколько времени пролежал так, без сна или дрёмы, просто физически пребывая материальной точкой в координатах этого помещения. Слабый стук в дверь. Кун Хёк не реагировал. Когда постучали снова, то всё же включил небольшой светильник над кроватью и медленно приблизился, пока не обозначая присутствие. — Хиро, ты здесь? — несмело послышалось после недолгой паузы. — Можно к тебе? Металлическая ручка с тихим щелчком осторожно двинулась вниз-вверх, завершая вопрос человека из коридора. Хозяин комнаты прислонился лбом к прохладной двери: — Братишка, я… — говорить оказалось трудно, горло будто сдавило верёвкой. Кун Хёк попытался улыбнуться, чтобы голос походил на ласковый. — Я хочу отдохнуть. Устал что-то. Хан Сок неосознанно дотронулся ладонью до серой преграды — не будь её, получилось бы до груди стоящего по ту сторону — и почти жалобно попросил: — Если передумаешь, спускайся. У нас там фильм, скоро ужин привезут… Или давай вместе другое посмотрим — позвони, я приду к тебе… Ладно? — Хорошо. Хан Сок ещё немного постоял в нерешительности у входа в комнату и поплёлся обратно в зал. Младший мог быть неугомонным весёлым дурачком, но не полным глупцом, а между братьями царило взаимопонимание и открытость. Конечно, он догадался. Один из всех, но другим не скажет — и правильно. Час назад он вообще не увидел Кун Хёка на базе, а значит, и среди провожающих теперь уже бывшего сокомандника. «Телефон абонента выключен или…» — Хан Сок трижды обрывал бездушный скрипт. Кун Хёк оглядел полутьму комнаты, задержал безжизненный взгляд на единственном источнике освещения. Уютный тёплый оттенок белого в глаза не бил, но почему-то казался сейчас чужеродным. Время не слишком позднее, но всякий интерес к остатку вечера отсутствовал вместе с аппетитом. Кун Хёк не глядя выключил светильник, улёгся на бок и согнул руки к голове, приложив ко лбу запястья. В сознание просачивалось единственное подобие какого-либо желания: сон. «Можно попробовать». Веки послушно сомкнулись. Завтра начнётся самое тяжёлое. Улыбаться через силу, разговаривать привычно спокойно, если другого не требует ситуация, на неизбежную болтовню об уходе Чессмэна реагировать ровно, будто всё знал заранее. Не терять форму в межсезонье, периодически устраивая ка́тки в одиночку или с кем-то из команды. На физических тренировках в спортзале стараться не разнести в хлам стойки для отработки ударов — инвентарь и так недавно обновили. Просто продержаться до нового сезона, который опять затянет с головой и почти не оставит свободного времени, подарив желанное забытье. Потому что если чувствовать боль позволено и старшему брату Ли Кун Хёку, и лидеру ТАТ Иерофанту, то страдать от неё — только первому, а показывать это — никому из них.

«У меня есть свой путь, y него есть свой смысл,

И неважно, любим ли я иль одинок.

Отпустил саламандру? Попробуй забыть,

На привале в ночи разводя костерок»