Dead Silence

Глава 1: Завтрак под утренним солнцем.

Золотистое сияние, пробивающееся сквозь тонкую щель в плотных шторах, было первым, что напомнило о наступающем дне. Оно нежно ласкало веко, проникало сквозь полудрему, обещая утро без спешки и забот. За окном, в гуще ещё влажной от росы листвы, уже вовсю переливались трели ранних пташек, создавая многоголосый хор, который не заглушал тишину, а лишь делал ее объёмнее и глубже. Почувствовав легкое потягивание в мышцах, он открыл глаза и блаженно потянулся всем телом под мягким, прохладным на ощупь одеялом. Ткань, должно быть, шелковая, приятно скользила по коже. В комнате царила прохлада, но сквозь окно, распахнутое на микропроветривание, доносился свежий, чуть влажный запах утреннего воздуха, смешанный с ароматом цветущей сирени, доносящимся из сада. Он задержал дыхание, пытаясь уловить каждую ноту этого чистого, живительного букета. Никаких тревожных звуков, только шелест листвы. Суббота. Или воскресенье. Идеальный выходной. Сладко потянувшись в последний раз, он легко поднялся, ступив босыми ногами на прохладный деревянный пол. Каждая дощечка была отполирована до блеска и хранила легкий древесный аромат. Пройдя в ванную, он ополоснул лицо прохладной водой, чувствуя, как каждая клеточка кожи пробуждается. В зеркале отразилось спокойное, отдохнувшее лицо, на котором не было и тени забот. Капли воды стекали по подбородку, поблескивая в свете, льющемся из небольшого окна над раковиной. Кухня встретила его почти осязаемым покоем. Солнечные лучи уже щедро заливали пространство, танцуя в мелких пылинках, витающих в воздухе. Они падали на безупречно отполированную столешницу, на которой стояли ваза с тремя свежими розами – кремовой, розовой и белой, и фруктовая корзина, полная спелых апельсинов и глянцевых красных яблок. Нигде ни крошки, ни пятнышка – идеальный порядок. Он достал из шкафчика любимую большую кружку с рисунком старинной карты мира и поставил её под кофемашину, которая тут же, с легким шипением и гулом, начала молоть зерна. Насыщенный, горьковато-сладкий аромат свежесваренного кофе моментально заполнил кухню, обволакивая все вокруг и заставляя ноздри расширяться от удовольствия. Он вдохнул его полной грудью, чувствуя, как каждая клеточка тела наполняется энергией. Пока кофе капал, он подошел к широкому окну, открыв его нараспашку. Легкий ветерок тут же ворвался внутрь, играя тонкими занавесками из натурального льна. За окном ухоженный газон, изумрудная зелень которая переливалась в лучах солнца, еще сохранившая капельки утренней росы. Чуть дальше виднелись клены с раскидистыми кронами, их листья шелестели, словно шепча какие-то давние истории. Небо было безупречно голубым, без единого облачка, обещая по-настоящему летний, теплый день. Где-то вдалеке, едва различимый, гудел первый городской транспорт, но этот звук был настолько далек и приглушен, что лишь подчеркивал общую безмятежность. Налив горячий, ароматный кофе в кружку, он ощутил приятную тяжесть и тепло напитка в руках. Тонкие струйки пара поднимались над глянцевой поверхностью, растворяясь в прохладном воздухе. Сделав первый глоток, он ощутил, как терпкая горечь и легкая сладость распространяются по нёбу, оставляя долгое, приятное послевкусие. В этот момент, откуда ни возьмись, к его ногам притерлась гладкошерстная черная кошка, выгнув спину дугой и издавая низкое, рокочущее мурлыканье. Её хвост, похожий на вопросительный знак, мягко обвил его лодыжку. Он наклонился и нежно погладил её по шелковистой шерстке, чувствуя, как она блаженно выгибается под рукой. Кошка потерлась головой о его ногу, требуя внимания, а затем грациозно запрыгнула на подоконник, устроившись на солнечном пятне и закрыв глаза, лишь кончик хвоста продолжал лениво подергиваться. Он улыбнулся, глядя на это воплощение кошачьего покоя. В такие моменты казалось, что жизнь состоит из череды таких вот прекрасных, ничем не омраченных мгновений. В холодильнике ждали свежие яйца, хрустящий бекон и фермерский творог с ягодами. Предстоял неторопливый, вкусный завтрак. В голове роились планы на день: возможно, чтение книги на веранде, прогулка по парку, а вечером – встреча с друзьями. Ничто не предвещало... ничего иного, кроме этой удивительной, почти осязаемой безмятежности. Чонгук отставил пустую кружку, на дне которой еще оставался тонкий ободок кофейной пенки, и перевел взгляд на свои руки. Его пальцы, длинные и изящные, всегда были слегка испачканы: под ногтями иногда оставался трудновымываемый синий, а на подушечках — едва заметные следы графита. Для него эти пятна не были грязью; они были метками его жизни, свидетельствами того, что он не просто существует, а создает. Он не считал себя мастером. Скорее — вечным учеником, который с трепетом и легким страхом подходит к чистому холсту. В его характере удивительным образом уживались мягкая, почти детская мечтательность и болезненный перфекционизм. Чонгук мог часами сидеть над одним наброском, стирая линию до тех пор, пока бумага не начинала ворчать под ластиком, только чтобы добиться того самого изгиба, который он видел в своей голове. Встав из-за стола, он прошел вглубь комнаты, где в самом светлом углу, расположилась его импровизированная мастерская. Здесь царил его личный, упорядоченный хаос. На полу стояли высокие стопки подрамников, некоторые еще в заводской пленке, другие — уже покрытые слоем грунта, ждущие своего часа. На небольшом столике-каталке теснились тюбики с краской: масляные, акриловые, гуашь. Многие из них были скручены до самого основания, выжаты до последней капли, потому что Чонгук ценил каждый ресурс, каждую крупицу цвета. Он подошел к мольберту, на котором стоял неоконченный портрет. Это был не кто-то конкретный, а скорее собирательный образ — лицо, из мимолетных взглядов прохожих, которых он встречал в метро или в парке. Чонгук обладал редким даром — он умел подмечать в людях то, что они сами в себе не замечали: легкую грусть в уголках губ при улыбке или то, как свет преломляется в зрачке, делая его похожим на драгоценный камень. Он взял в руки кисть — старую, с облупившейся краской на деревянной ручке, но с идеально мягким ворсом колонка. Повертел её в пальцах, привыкая к весу. Ему нравилось это ощущение — инструмент был словно продолжением его собственной руки. Чонгук был человеком тихим, не любящим шумных компаний и громких споров. Его голос всегда звучал мягко, а в глазах светилось искреннее любопытство к миру. Он верил в доброту, в то, что красота может спасти если не мир, то хотя бы один конкретный вечер. Выдавив на палитру немного жёлтой и капельку белой краски, он начал аккуратно смешивать их. Звук соскабливаемого металла о деревянную поверхность палитры был для него лучше любой музыки. Ритмичный, успокаивающий. Чонгук прикусил нижнюю губу — старая привычка, когда он максимально концентрировался. Он нанёс первый мазок на скулу изображенного человека. Краска легла мягко, создавая иллюзию живого тепла. В этот момент он чувствовал себя почти богом своего маленького двухмерного мира. Здесь всё было под его контролем: свет, тени, эмоции. В реальности Чонгук часто чувствовал себя уязвимым, слишком чувствительным к чужой боли или грубости, но за мольбертом он обретал броню. За окном послышался звонкий смех детей, играющих на площадке, и лай маленькой собачки. Чонгук на мгновение отвлекся, глядя вниз. Мир там, внизу, казался таким прочным, таким незыблемым. Люди в ярких одеждах спешили по своим делам, курьеры на велосипедах лавировали между машинами, а в соседней пекарне уже выставляли на витрину свежие круассаны, аромат которых долетал даже до его этажа. Он снова вернулся к холсту. Его движения были плавными, почти танцующими. Он не просто рисовал — он проживал каждое движение кисти. Чонгук верил, что у каждого цвета есть свой характер, свой вкус. Синий — холодный и честный, красный — требовательный и жаркий, а зелёный — это сам вдох жизни. — Сегодня будет хороший день, — негромко произнёс он сам себе, едва касаясь кистью полотна. — Очень хороший. Его голос потонул в уютном мурлыканье кошки, которая спрыгнула с подоконника и теперь устроилась прямо на его кроссовках, доверчиво подставив животик солнечному свету. Чонгук улыбнулся, его глаза превратились в добрые полумесяцы. В этот миг он был абсолютно, бесконечно счастлив в своей маленькой студии, окруженный красками, мечтами и тишиной субботнего утра, которое казалось бесконечным. Он даже не подозревал, что этот тюбик краски, который он сейчас держит, может стать последним, который он купил в магазине, где старый продавец всегда давал ему скидку «для будущего великого мастера». Чонгук просто рисовал свет, не зная, что сумерки уже начинают сгущаться где-то за горизонтом человеческого понимания. Тишину студии нарушил вибрирующий гул смартфона, лежащего на деревянном краю стола. От неожиданности Чонгук вздрогнул, и на холсте остался чуть более длинный мазок, чем планировалось, но, взглянув на экран, он тут же расплылся в улыбке. На дисплее высветилось фото: двое смеющихся взрослых на фоне цветущего вишневого сада и подпись «Мама» с маленьким сердечком. Он поспешно вытер руки о старую, многократно стиранную тряпку, которая сама по себе уже напоминала произведение абстрактного искусства, и принял видеовызов. — Привет, мам! — воскликнул он, ставя телефон на подставку так, чтобы в кадр попадал и он, и край его новой картины. Экран на мгновение мигнул, и перед ним появилось залитое солнцем лицо матери. Она сидела на террасе их загородного дома. На ней была соломенная шляпа, прикрывающая лицо от ярких лучей, а в руках она держала секатор — видимо, только что занималась розами. — Чонгук-и! — её голос прозвучал звонко и тепло, вызывая у него внутри волну домашнего уюта. — Ты только посмотри на него, отец, он опять весь в краске! Ты хоть завтракал сегодня, художник наш? В кадре появилось добродушное лицо отца. Он поправил очки в тонкой оправе и прищурился, вглядываясь в экран. От него веяло спокойствием и той самой мужской надежностью, которую Чонгук всегда старался передать в своих работах. — Оставь парня в покое, — усмехнулся отец, помахав сыну рукой. — У творцов свой график. Вижу, работа идёт? Цвета сегодня подобрал очень нежные. Это для той выставки в галерее? — Да, пап, стараюсь успеть, — ответил Чонгук, чувствуя, как от их одобрения за спиной словно вырастают крылья. Ему было важно, что родители, несмотря на его нестабильную профессию, всегда поддерживали его страсть к искусству. — Сегодня свет просто идеальный, я не мог не воспользоваться моментом. — А где эта егоза? — мама обернулась куда-то назад. — Джиа! Иди скорее сюда, брат на связи! Через секунду экран заполнился фигурой с растрепанными темными волосами и сияющими глазами. Джиа, младшая сестра Чонгука, буквально влетела в кадр, едва не сбив отца с ног. Ей было шестнадцать — возраст бесконечной энергии и подросткового максимализма. Она была полной противоположностью задумчивому брату: шумная, быстрая, невероятно живая. — Чонгук-и! — закричала она, демонстрируя в камеру брекеты на зубах. — Ты обещал привезти мне те профессиональные маркеры, помнишь? Если ты их забудешь, когда приедешь на выходные, я скормлю твои кисти соседской собаке! Чонгук рассмеялся, качая головой. Джиа всегда знала, как разрядить обстановку. Он видел за её спиной их семейный сад: аккуратные дорожки, выложенные камнем, качели, на которых они с сестрой когда-то дрались за право качаться первым, и старую яблоню, ветви которой уже начали тяжело склоняться под тяжестью маленьких зеленых плодов. — Помню, Джиа, всё в списке, — успокоил он её. — Как школа? Как твои занятия танцами? — Ой, да ну её, эту школу! — Джиа закатила глаза, но по её лицу было видно, что она довольна жизнью. — У нас на следующей неделе большой фестиваль, я репетирую по пять часов в день. Ты же приедешь посмотреть? Ты обещал! Мама сказала, что приготовит твой любимый пулькоги и черничный пирог. — Конечно, приеду, — мягко ответил Чонгук. В этот момент он почувствовал такую глубокую связь со своей семьей, что на мгновение в горле встал комок. Они были его якорем, его тихой гаванью. Он смотрел на них сквозь экран — на смеющуюся сестру, которая что-то увлеченно рассказывала о новом школьном проекте, на маму, которая с любовью поправляла воротник на рубашке отца, на солнце, которое играло в листве деревьев за их спинами. — Ладно, сынок, не будем тебя отвлекать от вдохновения, — сказал отец, когда Джиа наконец перевела дух. — Мы просто хотели сказать, что любим тебя. Береги себя. И... ты видел новости? Говорят, в южных портах какой-то карантин ввели, какой-то грипп новый. Ты там в городе поаккуратнее, не ходи по местам, где слишком много людей, хорошо? — Да, пап, я слышал краем уха, — беспечно отозвался Чонгук, почесывая за ушком снова подошедшую кошку. — Наверное, очередная сезонная простуда. Не переживайте, я из студии почти не выхожу. — Вот и славно, — улыбнулась мама. — Целуем тебя, дорогой. До встречи в пятницу! — До встречи! Люблю вас! — Чонгук помахал рукой, и экран погас, оставив его в тишине комнаты. Он еще несколько секунд смотрел на черный дисплей, сохраняя в памяти образы их улыбающихся лиц. В воздухе всё еще витал аромат кофе, за окном всё так же пели птицы, а на холсте ждал своего завершения портрет. Мир был прекрасен в своей простоте и предсказуемости. Чонгук взял кисть, насвистывая мелодию, которую Джиа только что напевала в трубку, и вернулся к работе, совершенно не придав значения словам отца о каком-то там далеком карантине. Ведь в такой ясный день просто не могло случиться ничего плохого. Его пальцы уверенно скользили по холсту, нанося мазки, которые оживляли солнечный пейзаж. С каждым движением кисти, казалось, воздух наполнялся запахом свежескошенной травы и теплом летнего солнца. Чонгук полностью погрузился в творческий процесс, забыв обо всем на свете. Картина расцветала под его руками, отражая безмятежность и красоту окружающего мира. Закончив очередной штрих, он удовлетворенно откинулся на спинку стула, любуясь своим творением. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь окно, освещали полотно, делая краски еще более насыщенными и живыми. Но что-то не давало ему покоя. Чувство легкой тревоги, словно предвестие грядущих перемен, начало прокрадываться в его душу. — Пожалуй, стоит размяться, — решил он, откладывая кисть. Желание вдохнуть свежего воздуха и отвлечься от работы стало непреодолимым. Он быстро переоделся, накинул легкую куртку и отправился в парк, расположенный неподалеку от его дома. Парк встретил его шелестом листвы и пением птиц. Чонгук глубоко вдохнул, наслаждаясь ароматом цветов и свежестью утреннего воздуха. Он медленно брел по извилистым дорожкам, размышляя о жизни, о своем искусстве, о будущем. И вдруг, среди деревьев, он увидел знакомые фигуры. — Эй, Чонгук! Ты куда пропал? — раздался звонкий голос Джэхёна, который, заметив друга, помахал ему рукой. К нему присоединились остальные: Югём, с присущей ему грацией, и Инсон, чья энергия, казалось, могла бы осветить весь парк. — Привет, ребята! Просто решил прогуляться, — ответил Чонгук, подходя ближе. — Что делаете? — Да вот, обсуждаем последние новости, – ответил Югём, складывая руки на груди. — Ты слышал про этот новый вирус? Говорят, он очень заразный. — А, это, — Чонгук пожал плечами. — Отец что-то упоминал. Кажется, это где-то далеко, не думаю, что нас это коснется. — Ну, не знаю, – задумчиво протянул Инсон. — Сегодня по телевизору показывали, как в других странах уже карантин вводят. Вдруг и до нас доберётся? — Да бросьте, вы слишком паникуете! — рассмеялся Джэхён. — У нас же всё спокойно. Солнце светит, птички поют, никаких тебе вирусов! — Джэхён прав! – поддержал его Югём. — Не стоит портить такой чудесный день мыслями о плохом. Лучше давайте насладимся прогулкой. — Точно! – согласился Чонгук. — А после парка, может, зайдём куда-нибудь, поболтаем? — Отличная идея! — воскликнул Инсон. — Я знаю одно кафе с вкусным кофе. И друзья, забыв о тревожных новостях, отправились дальше, погрузившись в оживленную беседу, полную смеха и планов на день. Дни пролетали так незаметно, что пятница наступила слишком быстро и встретила Чонгука ослепительным солнцем. Он упаковал свои кисти, новенький набор профессиональных маркеров для сестры и несколько чистых холстов в багажник старого, но ухоженного седана. Дорога к родительскому дому пролегала через живописные холмы, залитые золотом предзакатного часа. Он ехал с открытыми окнами, подпевая радио, и ветер трепал его отросшие волосы. Мир казался бесконечным праздником жизни. Вечер в кругу семьи был именно таким, о каком он мечтал в своей одинокой студии. Мама, как и обещала, приготовила пулькоги — мясо таяло во рту, а аромат маринада смешивался с запахом свежескошенной травы, доносившимся из сада. Они сидели на веранде, Джиа взахлеб рассказывала о своих репетициях, то и дело вскакивая, чтобы показать новое танцевальное движение. Она была похожа на хрупкую птицу, чьи движения были полны изящества и жизни. — Смотри, Чонгук-и! — она сделала резкий пируэт, и её смех колокольчиком рассыпался в сумерках. — Я буду лучшей на фестивале! Они ели черничный пирог, пачкая губы фиолетовым соком, и папа открыл бутылку старого вина. В тот вечер не было ни страха, ни предчувствия. Была только любовь. Настоящая, густая, как мед.

Всё изменилось в три часа ночи.

Сначала погас свет. Тишина сельской местности внезапно стала звенящей, неестественной. Затем послышался звук, который Чонгук не забудет до конца своих дней — нечеловеческий, утробный хрип, доносящийся со стороны соседского участка. А потом... первый крик. Всё превратилось в кровавый калейдоскоп. Отец выбежал на крики, крикнув Чонгуку забирать маму и Джию. Секунды растянулись в вечность. Чонгук помнил вспышки фонарика, тень чего-то неестественно изогнутого на заборе и ужасающий хруст, за которым последовал обрывистый стон отца. — В машину! Быстро! — Чонгук схватил Джию за руку, его пальцы до боли впились в её тонкое запястье. Мать споткнулась на пороге, оборачиваясь назад, туда, где в темноте сада что-то чавкало и рычало. Она закричала, и этот крик стал сигналом для существ. Они посыпались из темноты, словно тени, обретшие плоть. — Мама! — Джиа вырывалась, пытаясь броситься к ней, но Чонгук удержал её, буквально заталкивая на заднее сиденье машины. Он прыгнул за руль. Руки дрожали так, что ключ никак не попадал в замок зажигания. В зеркале заднего вида он видел, как тени поглотили маму. Он не слышал её голоса — только рычание. — Заводись! Чонгук, пожалуйста, заводись! — Джиа билась в истерике на заднем сиденье, прижавшись лицом к стеклу. Стартер издал мучительный, сухой скрежет. Машина чихнула и заглохла. Чонгук ударил по рулю, чувствуя, как холодный пот заливает глаза. — Пожалуйста... пожалуйста... — шептал он, снова поворачивая ключ. В этот момент боковое стекло со стороны Джии разлетелось вдребезги. Существо — когда-то это был их сосед, мистер Ли, который всегда угощал их яблоками — просунул внутрь изуродованные, костлявые пальцы. Джиа закричала. Это не был просто крик страха. Это был звук рвущейся души. Она кричала так громко, что у Чонгука заложило уши. Громче, чем рычание монстров, громче, чем звуки борьбы на улице, громче, чем его собственное бьющееся сердце. Он схватил её за плечи, пытаясь перетянуть на переднее сиденье, но пальцы существа уже впились в её шею, в её нежную кожу, которую он так часто рисовал. — Джиа! Нет! — Чонгук тянул её на себя, но проклятый ремень безопасности заклинило, а машина так и не заводилась. Он видел её глаза — расширенные, полные неописуемого ужаса и боли. Она смотрела на него, и в этом взгляде была мольба, которую он не смог исполнить. Её крик внезапно перешел в бульканье. Через секунду заднее окно окончательно вынесли. Их было слишком много. Чонгука вышвырнуло из машины инерцией удара с другой стороны. Он упал на гравий, обдирая кожу до мяса, и смотрел, как салон автомобиля заполняется тьмой и кровью. На миг всё стихло, в голове остался только этот звук. Её крик. Он не уходил. Он резонировал в черепе, вибрировал в позвоночнике, как бесконечное, пронзительное эхо. Чонгук поднялся. Его красивое лицо было залито чужой и своей кровью. Взгляд художника, когда-то искавший нюансы света, стал мертвым, как обсидиан. В нём больше не было жизни — только холодная, ледяная ярость и пустота. Он не пошел спасать родителей. Он знал — там некого спасать. Он поплелся к соседскому гаражу, наступая на разбитые очки отца, которые валялись в пыли. В гараже пахло бензином и старым железом. На верстаке лежала тяжелая, массивная бензопила. Чонгук взял её. Она была тяжелой, холодной. Он дернул за трос. Раз. Второй. Третий. Двигатель взревел. Этот оглушительный, яростный, механический рев был единственным, что смогло хоть на мгновение приглушить крик Джии в его голове. Чонгук нажал на рычаг газа, и цепь со свистом завращалась, выбрасывая облако едкого дыма. Он вышел из гаража, волоча пилу за собой. Первое существо, кинувшееся на него из тени — то, что осталось от мистера Ли — даже не успело коснуться его. Чонгук не содрогнулся. Он не зажмурился. Он сделал широкий, точный взмах, как будто проводил линию на холсте. Только вместо краски во все стороны брызнула густая, черная, кровавая масса. Он не чувствовал жалости. Он не чувствовал страха. Каждый раз, когда пила вгрызалась в плоть, шум мотора становился громче, и крик сестры в его памяти становился чуть тише. Тот Чонгук, который любил утренний кофе и нежные рассветы, умер в той машине вместе с Джией. Теперь осталась только оболочка — эффективная, безжалостная и смертоносная. Он посмотрел на свои руки, теперь полностью покрытые кровью, и в первый раз за это утро его губы искривились в подобии усмешки. Его картина мира была разрушена. И он собирался уничтожить всё, что посмеет приблизиться к его новому, кровавому «холсту». Рев бензопилы стал его новой мантрой, его единственной реальностью. Он не видел лиц, не различал форм – только движущиеся мишени, которые преграждали путь. Каждое взмахивающее движение было точным, выверенным, как мазок на холсте, только теперь вместо цвета он разбрызгивал багряную жидкость. Дым и запах бензина смешивались с удушливым запахом разлагающейся плоти, но Чонгук не замечал ни тошноты, ни усталости. Внутри него кипела чистая, кристально холодная ярость, заглушающая всё, кроме этого пронзительного крика Джии, который эхом отдавался в его черепной коробке. Он методично прочесал каждый уголок родительского двора, каждый куст, каждый угол дома. Не осталось никого и ничего, что могло бы напомнить о прежней жизни, кроме кровавых брызг на стене и отвратительного чавканья, доносящегося из глубины сада, куда он не пошел. Там, под старой яблоней, лежали обломки его мира. Когда бензобак опустел, и пила затихла, наступила оглушительная тишина. Чонгук стоял посреди залитой лунным светом поляны, окруженный изуродованными телами. В его руках мертвым грузом висела тяжелая машина. Её блестящая цепь была покрыта густой коркой. Он не чувствовал дрожи в руках, не чувствовал жалости. Лицо его было бесстрастным, как маска, а глаза – пустыми, но острыми, как лезвия. Ему нужно было идти. Здесь, в этом проклятом месте, его больше ничего не держало. Ни любовь, ни боль. Только жажда движения, жажда того, чтобы крик Джии хотя бы на секунду отошел на второй план. Первым делом он вернулся в дом. Шаги были механическими. Он не искал фотографий, не брал никаких сувениров. Ему нужны были только необходимые вещи. Из кухни он забрал небольшой рюкзак, воду в пластиковых бутылках, несколько упаковок печенья, батончики мюсли – все, что можно было съесть на ходу, не требуя приготовления. Из спальни родителей он взял тёплую куртку отца – плотную, непромокаемую, и пару чистых, крепких ботинок. Его взгляд задержался на мольберте, стоявшем в гостиной, на котором ещё вчера вечером Джиа оставила забавный набросок их кошки, играющей с клубком. Он даже не моргнул. Кисти и краски остались стоять нетронутыми. Тот Чонгук, который рисовал, умер. Затем он заглянул в сарай. Там, помимо садового инвентаря, стоял старый внедорожник отца. Он был пыльным, но выглядел надежно. Чонгук вспомнил, как отец учил его менять масло, как показывал, где находится запасной набор инструментов. С механикой он был не так силен, как с кистью, но это было единственное, что давало надежду на быстрое передвижение. Он быстро нашел ключи, висевшие на крючке у двери, и, к его удивлению, внедорожник завелся с пол-оборота, урча старым, но мощным двигателем. В бардачке нашлась карта района. Чонгук бегло пробежал по ней взглядом. Город был слишком опасен, слишком много людей, а значит, и слишком много... их. Ему нужны были глухие места, дороги, по которым редко ездят. Он выбрал направление на запад, в сторону гор, где, по рассказам, были заброшенные охотничьи домики и почти непроходимые леса. Он выехал из ворот, не оглядываясь. Двигатель внедорожника гудел, и этот звук стал вторым барьером от криков в его голове. За окном проносились знакомые пейзажи: деревья, дома соседей, которые теперь превратились в безмолвные могильники. Он ехал, не останавливаясь, не притормаживая даже на поворотах. Его скорость была безрассудной, но это была та самая грань, на которой он теперь жил. Первый раз ему пришлось остановиться на заправке, в десятках километров от дома. Она была заброшена. Пустые колонки, разбитые стекла магазина, разбросанный мусор. Запах крови и разложения был здесь сильнее. Чонгук вышел из машины, держа в руках тяжёлый гаечный ключ, который нашел под сиденьем. Бензопила покоилась на пассажирском сиденье, ждала своего часа. Внутри магазина, среди опрокинутых полок и разбросанных чипсов, сидело существо. Оно издало тот же утробный хрип и поползло к нему, волоча по полу сломанную ногу. Чонгук не почувствовал отвращения или страха. Только механическую необходимость устранить угрозу. Его движения были быстрыми, расчетливыми. Металл врезался в кость с отвратительной силой. Череп существа треснул, и из раны брызнула густая, тёмная жидкость, смешанная с осколками кости и гноем. Второй удар последовал мгновенно, ещё более яростный. Гаечный ключ снова ударил, на этот раз чуть выше, прямо в висок. Кость поддалась, разлетевшись в стороны. Глаз существа, мутный и безжизненный, вывалился из глазницы, упав с противным шлепком, а из образовавшейся дыры хлынула ещё одна порция мерзкой жижи, смешанной с обрывками плоти. Он не прекращал, пока голова не начинала превращаться в кровавое месиво. Третий удар. Чонгук вложил в него всю свою силу, всю свою ярость, все свое отчаяние. Гаечный ключ с оглушительным треском вонзился в череп, раздробив его на мелкие кусочки. Мозг, превратившийся в студенистую массу, выплеснулся наружу, забрызгав одежду. Чонгук стоял над ним, тяжело дыша. Его руки дрожали, но не от страха, а от напряжения и адреналина. На гаечном ключе блестела кровь и остатки плоти. Он смотрел на поверженную тварь, и в его глазах не было ни жалости, ни облегчения. Только холодная, безжалостная решимость выжить. Он безэмоционально осмотрел заправку. Нашел канистры, полный топливный бак одного из брошенных грузовиков. Перекачка заняла время, но он действовал аккуратно, без спешки, словно выполняя рутинную работу. Каждый литр топлива был золотом. Чонгук стал другим. Это была жестокость выживающего, а не злодея. Его глаза, которые раньше видели красоту в закате, теперь выискивали опасность в каждой тени. Его уши, настроенные на мелодии птиц, теперь ловили малейший шорох, отличая ветер от шагов. Руки, которые нежно держали кисть, теперь сжимали оружие с мертвой хваткой. Он научился не спать долго, довольствуясь короткими периодами дремоты в машине, прислушиваясь к каждому звуку. Еда была лишь топливом, вода – необходимостью. Воспоминания о Джие, о её крике, не отпускали. Они были его постоянным, жгучим спутником. Теперь эти крики не парализовали его, а подстегивали. Каждый раз, когда он сомневался, каждый раз, когда он чувствовал усталость, крик Джии вспыхивал в его сознании, и он продолжал двигаться. Он не мог быть слабым, он не мог позволить себе остановиться. Он был тем, кто остался. И единственное, что осталось от его прежней, доброй натуры, было это бесконечное, изнуряющее чувство вины. И оно, вперемешку с её криком, превратило его в орудие. Орудие выживания, которое не знало пощады ни к кому, кто встанет на его пути. Городские окраины задыхались в сером мареве пожаров. Чонгук вел внедорожник по разбитому шоссе, лавируя между брошенными машинами с выбитыми стеклами. Он искал не людей, а припасы. Его взгляд, когда-то различавший тысячи оттенков закатного неба, теперь видел только полезное: полные баки, целые аптечные витрины, закрытые двери складов. Возле небольшого фермерского рынка, зажатого между бетонными заборами промзоны, он услышал это. Не крик — скорее отчаянный, приглушенный хрип и суматошный стук металла о металл. Чонгук заглушил мотор. В голове тут же, словно по сигналу, включился «записанный» на подкорку голос Джии. «Чонгук-и, помоги...» Он сжал руль так, что побелели костяшки. Ему нужно было перекрыть этот звук. Срочно. Он вышел из машины, привычно потянувшись к заднему сиденью. Тяжелый корпус бензопилы лег в руки как родной. За углом рынка, прижатый к запертым сетчатым воротам, отбивался парень. Он был бледным, в испачканной светлой толстовке, и судорожно размахивал обломком железной арматуры. Против него было пятеро. Они наступали медленно, их челюсти клацали в предвкушении, а из разорванных глоток вырывался клокочущий звук. Парень — Чимин — уже почти сдался. Его руки дрожали, он всхлипывал, зажмуриваясь каждый раз, когда гнилые пальцы касались его одежды. Внезапно воздух разорвал оглушительный, захлебывающийся рев. Чимин распахнул глаза и замер. Из тени фургона вышел человек. Его лицо было забрызгано старыми бурыми пятнами, а в руках он держал рычащее чудовище из стали и цепей. Чонгук не произнес ни слова. Он не выкрикнул «берегись» и не позвал на помощь. Он просто пошел вперед. Первое существо развернулось на шум. Чонгук ударил сверху вниз. Цепь, вращающаяся на безумной скорости, вгрызлась в плечо мертвеца. Это не было похоже на чистый срез ножом. Бензопила именно рвала. Во все стороны полетели ошметки плоти, костная крошка и фонтан темной, густой жижи. Гнилое тело буквально развалилось надвое, а пила, не замедляясь, пошла дальше. Чимин вжался в сетку ворот, сползая на колени. Его стошнило. Он никогда не видел такой будничной, механической жестокости. Чонгук сделал шаг вправо, уходя от вытянутых рук второго мертвеца, и вонзил шину пилы прямо в грудную клетку существа. Раздался ужасающий треск ломающихся ребер. Двигатель взвыл сильнее, преодолевая сопротивление костей. Чонгук нажал на газ, и пила вышла из спины монстра, разбрасывая внутренности по асфальту и ботинкам Чимина. Третьего и четвертого он достал одним широким горизонтальным махом. Головы отлетели, как перезрелые плоды, а безголовые тела еще секунду продолжали стоять, извергая из обрубков шей фонтаны черного яда, прежде чем рухнуть в пыль. Чонгук стоял в центре этого кровавого круга. Его грудь тяжело вздымалась. Лицо оставалось абсолютно неподвижным, почти скучающим, если бы не дикий, лихорадочный блеск в глазах. Он отпустил рычаг газа, и пила перешла на низкое, утробное ворчание. Он посмотрел на Чимина. Тот сидел на корточках, закрыв рот руками, и его глаза были полны такого ужаса, какой не вызывали даже мертвецы. Для Чимина те, кто нападал, были монстрами.. но человек перед ним... он казался чем-то гораздо более страшным. — Вставай, — голос Чонгука был сухим и хриплым, как шелест наждачной бумаги. Чимин не пошевелился. Его трясло. — Ты... ты их... — прошептал он, глядя на то, что осталось от тел. Это было не убийство ради спасения, это была бойня. Чонгук подошел ближе. Капли крови капали с его подбородка на куртку. Он протянул свободную, свободную от пилы руку, но Чимин инстинктивно отпрянул, ударившись затылком о сетку. — Я не причиню тебе вреда, если будешь покорным, — отрезал Чонгук. — Имя? — Чи... Чимин, — выдавил парень, не сводя взгляда с цепи бензопилы, на которой повис кусок чьей-то одежды. — Иди к машине. Внедорожник на углу. — Почему? — Чимин едва обрел голос. — Зачем ты это сделал? Ты мог просто... я не знаю... оттолкнуть их или использовать нож... зачем так? Чонгук посмотрел на него сверху вниз. В его голове крик Джии наконец затих, перекрытый недавним ревом мотора. Наступила блаженная пустота. — Потому что шум — это единственное, что имеет значение, — холодно ответил он. — Быстрее. Второго приглашения не будет. Если останешься — сдохнешь через десять минут. Чимин посмотрел на растерзанные останки, потом на холодную фигуру Чонгука. Выбор был между смертью от зубов монстров и жизнью рядом с тем, кто сам стал монстром, чтобы выжить. Он поднялся на негнущихся ногах и, стараясь не смотреть под ноги, поплелся за Чонгуком. Когда они сели в машину, в салоне сразу воцарился запах бензина, металла и смерти. Чонгук бросил пилу на заднее сиденье, прямо за спину Чимина. Тот вздрогнул от металлического лязга. — Куда мы едем? — тихо спросил Чимин, прижимаясь к двери. — Туда, где тише, — ответил Чонгук, заводя мотор. — Но сначала нам нужно найти еще бензина. Моя музыка скоро закончится. Чимин посмотрел на профиль своего спасителя. Он видел тонкие пальцы художника, которые теперь сжимали руль с силой тисков. Он еще не знал, что эта поездка превратит его собственную жизнь в бесконечный кошмар, но он чувствовал: тот парень, которым Чонгук был раньше, похоронен так глубоко, что его не откопать даже самой острой пилой.

***

Они остановились через три дня пути в заброшенном спортивном комплексе на окраине небольшого городка. Место было идеальным: высокие заборы, крепкие двери и, главное, просторный гимнастический зал с уцелевшими матами и тяжелыми грушами. Чонгук не мог сидеть на месте. Тишина без рева бензопилы снова начинала наполняться далеким, едва слышным эхом крика Джии. Чтобы заглушить его, он истязал свое тело. Чимин, забившись в угол на матах, с трепетом наблюдал за ним. Чонгук, обнаженный по пояс, подтягивался на железной перекладине. Его спина, когда-то изящная и прямая, теперь превратилась в рельефную карту из вздувшихся мышц и переплетенных жил. С каждым рывком лопатки двигались, словно крылья хищной птицы, а по позвоночнику стекали капли пота, поблескивая в тусклом свете аварийных ламп. Он делал подход за подходом, доводя мышцы до жжения, до отказа, пока пальцы не начинали судорожно разжиматься. Закончив, Чонгук спрыгнул на пол. Его дыхание было ровным, несмотря на запредельную нагрузку. Он подошел к своей сумке и достал из чехла длинный, узкий армейский нож. — Вставай, — бросил он, не глядя на Чимина. — Что?.. — Чимин вздрогнул, его голос все еще дрожал. — Я сказал — вставай. Ты обуза, Чимин. Если я потеряю пилу или кончится бензин, ты сдохнешь в первую же минуту.. А я не собираюсь таскать на себе мертвеца. Чонгук повертел нож в руке. Его пальцы двигались с пугающей скоростью. В памяти всплыли обрывки другой, почти забытой жизни. Школа. Спортивный зал, где он, тихий и необщительный мальчик, проводил часы, метая ножи в деревянные мишени. Он был лучшим. Тренера хотели дать ему олимпийское будущее в стрельбе или фехтовании, но он выбрал кисть. «У тебя золотые руки, Чонгук-и», — говорил ему когда-то владелец галереи, разглядывая его первую персональную выставку. Тогда Чонгук стоял в дорогом костюме, с бокалом шампанского, а критики называли его «новым дыханием современного импрессионизма». Его картины продавались за тысячи долларов еще до того, как высыхала краска. Он должен был стать легендой искусства... Чонгук резко взмахнул рукой. Нож с глухим, сочным звуком «тюк» вошел точно в центр красного круга на боксерской груше в десяти метрах от него. — Я буду учить тебя убивать, — Чонгук повернулся к Чимину. Его взгляд был ледяным. — Ты не я. Ты маленький. Ты не сможешь махать пилой или бить с моей силой. Твое оружие — скорость и маневренность. Чимин сглотнул, глядя на нож в груше. — Я... я никогда не держал ничего тяжелее кухонного ножа. — Поэтому мы не дадим тебе тяжелое, — Чонгук подошел к ящику с инструментами, который он прихватил из больничного склада по пути. Он достал два хирургических скальпеля — тонкие, невероятно острые лезвия из высокоуглеродистой стали. Он взял руки Чимина в свои. Руки Чонгука были горячими, твердыми, как камень, и пахли бензином. Чимин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Чонгук начал обматывать ладони Чимина тонкими кожаными ремнями, фиксируя скальпели так, чтобы лезвия выходили из-под указательных пальцев, становясь продолжением костей. — Слушай меня, — прошептал Чонгук, затягивая ремень так туго, что Чимин охнул. — Твоя задача — не рубить. Твоя задача — резать сухожилия. Шея, пах, подколенные чашечки. Ты должен двигаться как танцор. Ты ведь танцевал раньше? Я вижу по твоей осанке. Чимин удивленно поднял глаза. — Да... современная хореография. — Забудь о танце для красоты, — Чонгук толкнул его в плечо, заставляя принять стойку. — Теперь твой танец — это смерть. Бей меня. Попробуй задеть скальпелем мою куртку. — Но я могу тебя поранить! — воскликнул Чимин. Чонгук коротко, зло рассмеялся. Это был сухой, безрадостный звук. — Так рань. Если сможешь. Кровь — это единственная краска, которая осталась в этом мире, Чимин. Давай! И тренировка началась. Чонгук был беспощаден. Он сбивал Чимина с ног, заламывал ему руки, заставлял повторять одни и те же движения часами. — Быстрее! — кричал он, когда Чимин, обливаясь слезами и потом, пытался подняться с матов. — Джиа кричала громче, когда её ели! Ты хочешь кричать так же? После этих слов в Чимине что-то сломалось. Страх перед Чонгуком внезапно смешался с яростью выживания. Он вскочил, его движения стали резкими, текучими. Он низко пригнулся к полу, делая стремительный выпад. Скальпели в его руках сверкнули, как когти кошки. Он пронесся мимо Чонгука, едва не задев его бок. Чонгук замер. На его предплечье появилась тонкая, как волос, полоска крови. Он медленно поднес руку к лицу, слизнул каплю и посмотрел на Чимина. Впервые за долгое время в глазах Чонгука промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Хорошо, — тихо сказал он. — Маленький, быстрый, смертоносный. Хирургическая точность. Завтра мы пойдем в город. Тебе нужно будет опробовать свои новые «когти» на практике. Чимин смотрел на свои руки, к которым были примотаны скальпели. Он чувствовал себя чудовищем, созданным другим чудовищем. Глядя на широкую, покрытую шрамами спину Чонгука, он понимал: в этом мертвом мире это была единственная форма любви и заботы, которую он мог получить. Чонгук не спасал его душу — он ковал из него оружие, чтобы Чимин не стал очередной тишиной в его голове.

***

Проверка боем состоялась на заброшенной автозаправке, кишащей «пустыми» — так Чонгук теперь называл мертвецов. Он стоял на капоте внедорожника, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Чимин, словно тень, скользит между ржавыми колонками. — Не замирай, идиот! — рявкнул Чонгук, когда Чимин замешкался перед одним из монстров. — Он не человек, это мешок с мясом. Режь сухожилия и уходи в слепую зону! Чимин задыхался, его легкие горели, но он слушался. Его движения действительно напоминали танец — жуткий, ломаный балет. Он нырнул под замах гнилой руки, и скальпели, примотанные к его пальцам, сверкнули в лучах полуденного солнца. Один точный разрез по колену, и мертвец рухнул; второй — по горлу, отделяя трахею. Чимин не убивал их сразу, он лишал их возможности двигаться, оставляя окончательную расправу Чонгуку. Чонгук спрыгнул с машины, заводя бензопилу. Рев мотора наполнил пространство, и он методично закончил работу. — Паршиво, — бросил он, вытирая капли крови с лица. — Ты слишком много думаешь. В следующий раз, если увижу сомнение в твоих глазах, я сам отрежу тебе эти пальцы. Нам не нужны те, кто боится испачкаться. Именно тогда из-за угла магазина вышли они — группа из пяти человек, вооруженных охотничьими ружьями. Напряжение повисло в воздухе. Чонгук даже не заглушил пилу, его палец лежал на рычаге газа. — Спокойно, парень, — поднял руку мужчина постарше. — Мы из лагеря «Гнездо», тут за холмом. Выглядите так, будто вам не помешал бы горячий ужин и нормальные стены. Чонгук окинул их взглядом хищника, оценивая слабые места. — Нам нужны припасы и отдых, — отрезал он. — Если дернетесь — я распилю вас раньше, чем вы успеете нажать на курок. Ведите. Лагерь располагался в бывшем торговом центре, обнесенном колючей проволокой и бетонными блоками. Внутри царило подобие цивилизации: горели костры в бочках, пахло едой, слышались детские голоса. Люди здесь пытались играть в «нормальную жизнь», и это вызывало у Чонгука лишь глухое раздражение. Для него это была декорация, которая рухнет от первого же серьезного удара. Вечером, когда Чимин ушел осматривать периметр, к Чонгуку, сидевшему в тени у бетонной колонны, подошел парень. Его звали Микаэль, он был из тех, кто искал в этом хаосе хоть каплю человеческого тепла, пусть даже иллюзорного. — Ты выглядишь так, будто носишь в себе целый ад, — тихо сказала он, присаживаясь рядом. Чонгук медленно повернул голову. Его взгляд прошелся по его лицу, холодный и лишенный интереса. — Хочешь облегчить мою ношу? — его голос был полон сарказма. — Или просто хочешь забыться на полчаса? Он не ответил, лишь протянул руку, коснувшись его напряженного плеча. Чонгук грубо перехватил его запястье, сжав до боли. В его голове на мгновение вспыхнул крик Джии, и он понял, что ему нужно — не нежность, а животный выплеск, чтобы заткнуть этот звук. Чонгук затащил его в подсобное помещение за складом. Там не было прелюдий, не было имен. Только холодный бетон под спиной и тяжелое, злое дыхание. Чонгук был груб, его движения были механическими, лишенными страсти, но полными ярости. Он брал то, что ему предлагали, как берут бензин на заправке — чтобы двигаться дальше. Для него это была лишь физиологическая разрядка, способ выплеснуть накопившееся напряжение в мышцах. Одежда летела прочь небрежно. Его прикосновения были властными, не дающими выбора, кроме как подчиниться волне. Пальцы скользнули по его коже, оставляя за собой дорожку мурашек, смешанных с ощущением жжения, но парень лишь выгнулся навстречу, не умоляя, а требуя большего, его собственные руки сжимали волосы Чонгука на затылке, оттягивали его ближе, как бы говоря: Давай.. Еще.. Дыхание обоих было прерывистым, горячим, каждое движение – резким, целенаправленным. Чонгук грубо прижимает парня к стене и раздвигает его ноги, обхватив ладонями тонкую талию, толкается членом меж булок, быстро на всю длину, притягивая второй рукой таз Микаэля за пояс к себе вплотную и громко выдыхает. В тишине старого помещения слышны только быстрые шлепки паха о ягодицы, двигаясь снова и снова, без остановок в бешеном ритме. Парень запрокидывает голову вверх, его руки соскальзывают со стены, а Чон в ту же секунду убирает руку с бедер и хватается за открывшееся горло, притягивая тело еще ближе к себе. Каждое движение было способом выбить из себя всю накопившуюся злость, превратить её в чистое, животное наслаждение. Он двигался, как будто пытаясь стереть что-то внутри себя, изгнать, испарить эту кипящую ярость через физический акт. Чонгук сжимал его бедра так сильно, что завтра останутся синяки, но ни один из них не обращал на это внимания. Их глаза были закрыты, их лица искажены смесью дикой отдачи, ярости и неудержимого удовольствия. Они стонали, не слова, а просто звуки, вырывающиеся из глубин их существа, чистый, необработанный звук освобождения. Микаэль двигался в ответ, в том же бешеном ритме, словно желая помочь ему избавиться от этого груза, вбирая в себя каждый его толчок, каждый всплеск его ярости. Чонгук замерает на мгновение, толкается в последний раз и кончает внуть. Застегивает ширинку, натягивает куртку и выходит, не сказав ни слова, оставив парня в темноте. Тем временем в другой части лагеря Чимин сидел на крыше, глядя на звезды. К нему подошел мужчина, который всё это время сидел в стороне, точа длинный нож. Он был мощным в теле, с смуглой кожей и глазами, в которых читалась глубокая, осознанная усталость. — Твой друг... он не человек, он стихийное бедствие, — произнес незнакомец. Его голос был тихим, с хрипотцой. — Меня зовут Юнги. — Он спас меня, — ответил Чимин, не оборачиваясь. — Он не спасал тебя, Чимин. Он сделал из тебя инструмент, — Юнги усмехнулся, глядя на скальпели на руках парня. — Но знаешь что? В этом мире инструменты живут дольше, чем люди. Я врач по образованию. Точнее, был им. Теперь я просто тот, кто знает, куда воткнуть нож, чтобы смерть была мгновенной. Юнги видел мир как огромный разлагающийся организм, и Чонгук с его бензопилой казался ему «необходимым хирургом». Между ними и Чимином завязался разговор — странный, полный цинизма и тихой печали. Юнги понял, что этот лагерь обречен. Слишком много правил, слишком много надежды на возвращение к старому. — Я пойду с вами, — внезапно сказал Юнги, когда рассвет начал окрашивать небо в серый цвет. — Вашему лидеру нужен кто-то, кто умеет зашивать раны, а не только их наносить. Чонгук встретил их у ворот. Он выглядел еще более хмурым, чем вчера. Его кожа казалась серой в утреннем свете. — Кто это? — Чонгук кивнул на Юнги. — Его зовут Юнги. Он медик. Он полезен, — твердо сказал Чимин. Чонгук подошел к Юнги вплотную, заглядывая в глаза. Он искал страх, но нашел только безразличие. — Полезен? Посмотрим. Если начнешь ныть или замедлишь нас — я брошу тебя на съедение первым же «пустым». Понял? — Взаимно, художник, — спокойно ответил Юнги. Они вернулись в свой спортзал, чтобы забрать остатки вещей. Чонгук действовал быстро: он упаковал дополнительные канистры с бензином, проверил заточку цепи и закинул в багажник несколько банок протеинового порошка, найденного в раздевалке. Это было его топливо. — Зачем мы возвращаемся за этим хламом? — спросил Юнги, глядя на старые маты. — Потому что это единственное место, где я слышу тишину, — бросил Чонгук, закрывая багажник. — Садитесь в машину. Мы уезжаем на север. Там меньше людей, а значит, меньше шума. Они выехали из города, когда солнце окончательно встало. Три сломленные души в одной старой машине. Чонгук сжимал руль, чувствуя, как мышцы спины ноют после вчерашней тренировки и ночи. Он смотрел в зеркало заднего вида на Чимина и нового спутника. нет привязанностей — нет боли. Но где-то в самой глубине его сознания, под слоями льда и крови, маленький мальчик-художник всё еще оплакивал Джию, чьи крики теперь стали чуть тише под мерный гул мотора и спокойное дыхание Юнги.