Кипение

— Да мне вообще всё равно, с кем он там время проводит, — Слава закатил глаза и упёр голову в кулак, пальцами второй руки прокручивая уже пустую рюмку. Стекло скользило по мокрому от конденсата столу, и этот тихий скрип действовал на нервы. Вечер начинался неплохо, даже хорошо. Кацпер сидел рядом с ним в баре по правую руку и грел бок, Йонас - по левую, постоянно выкатывал локти на стол и занимал лишнее место. Святослав никогда не любил сидеть за столом посередине, но когда Йонас вернулся из туалета, почему-то предпочёл зажать именно Славку, а не сесть рядом с лучшим другом, как было раньше. Это раздражало. Тепло чужого плеча жгло сквозь рубашку, и хотелось то придвинуться ближе, то отодвинуться, но Слава сидел неподвижно, будто прилип. Они оба стали раздражать. Мужики, ну мужики, конечно. Кроме как пиво пить, что они ещё могут делать? Правильно, шутить гейские шутки. Слава сжал рюмку сильнее, ногтем провёл по грани. — Да ну? Между тобой с Уоллесом такое напряжение, гомоэротическое, — небрежно выпалил Кацпер, и Йонас загоготал. — Ничего, мы тебя и такого, пидорка, примем, — сквозь хихиканья добавил литовец. — Просто заткнитесь, — Евтушенко нахмурился и улыбнулся одним уголком губ, глядя в стол. Голос прозвучал ровнее, чем он рассчитывал. — Ниче вы не знаете. Он хороший парень, типа, реально. Он не посмотрел ни на Йонаса, ни на Кацпера. Специально не посмотрел. Дома было совсем тихо. Слава стянул ботинки, не развязывая, пнул их к стене и прошел на кухню. Включил чайник, просто так, Славе нравился сам процесс ожидания вскипания чайника. Пока вода грелась, он завис у окна, глядя на огни соседних домов. «Гомоэротическое напряжение». Идиоты. Кацпер вечно несёт всякую херню, когда напьётся. Никакого напряжения не было. Уоллес просто... Слава сглотнул. Уоллес просто заходил к нему на днях после конференции. Впервые. В квартиру в Киеве. Задержался на пару часов... Они разговаривали на кухне, Уоллес сидел на этом самом подоконнике, болтал ногами, и свет из окна ложился ему на лицо: на скулы, на переносицу, высвечивал рыжие пряди. Слава запомнил, как он смеялся над какой-то глупой шуткой - запрокидывал голову, и кадык дёргался, и горло обнажалось, бледное, с россыпью веснушек у ключиц. Слава тогда отвернулся. Сделал вид, что смотрит время. Он провёл ладонью по лицу. Ну и что? Люди смеются. Это нормально. Дружба это называется, черт возьми. Чайник щёлкнул. Слава так и не налил воду. Он достал телефон. Два непрочитанных от Йонаса - мемы какие-то. Одно от Кацпера: «извини если че перегнул». Ничего от Уоллеса. Хотя почему должно быть? Они виделись позавчера. Слава начал листать их переписку вверх. Остановился на фотографии, которую Уоллес прислал неделю назад, - что-то про смешную вывеску. На заднем плане было видно его размытое, но узнаваемое отражение в витрине. Слава увеличил снимок. Рассмотрел силуэт в пальто, рыжую макушку. Потом осёкся, понял, что делает, и швырнул телефон на стол. «Хороший парень», — сказал он тогда в баре. Это правда. Уоллес хороший. Умный. Обаятельный. С ним легко, у них общие вкусы, общие интересы и похожие взгляды. С ним хорошо говорить, хорошо гулять, хорошо молчать. Вообще что угодно. Поэтому он и был хорошим. И смотреть на него хотелось чаще, чем следовало. И слушать этот голос, особенно когда Уоллес говорил тихо, наклонившись ближе, чтобы его было слышно в шумном месте. И чувствовать, как от него пахнет дорогим одеколоном и чем-то еще. И обнимать. Обнимались они только мельком - при встрече и на прощание, и этих нескольких секунд всегда было мало. Уоллес обнимал крепко, всем телом, и от этого становилось тепло и как-то... безопасно. А потом он отпускал, и Слава чувствовал себя идиотом, потому что не хотел отпускать в ответ. Но ничего не поделаешь: если обнимешь просто так, Уоллес наверняка спросит «почему?», а Слава понятия не имел почему. Наверное, ему просто одиноко. Когда Слава последний раз девушку обнимал? Давно. До войны ещё, наверное. От того и тошно. А ещё они с Уоллесом частенько ходили по кафе. Спустя время работа завела их в Мюнхен. Выбор пал на совсем небольшое заведение в центре города. Слава пришёл раньше. Сказал себе, что просто преждевременно освободился. Сел у окна. Заказал себе эспрессо и начал листать почту, хотя на самом деле просто ждал. Уоллес вошёл неспешно, стаскивая шарф. От холода щёки порозовели, рыжие волосы слегка растрепались, несколько прядей выбились из-за уха. Он был крупнее Славы, шире в плечах, выше на полголовы, и когда он вошёл, то заполнил собой всё пространство. Заметил Славку, улыбнулся. — Привет, — Уоллес опустился на стул напротив, и тот тихо скрипнул под его весом. Пальто он аккуратно повесил на спинку, обстоятельно разгладил рукав. Пальцы скользнули по ткани. — Заказал уже? — Да. И тебе латте, как обычно. — О, спасибо, — Уоллес улыбнулся ещё шире, и уголки глаз собрались в морщинки. Уоллес начал рассказывать о каком-то случае на работе, иногда делая паузы, чтобы отпить кофе. Слава слушал, кивал, но половину слов пропускал мимо ушей. Сосредоточиться никак не получалось. От Уоллеса исходило какое-то странное спокойствие. Он не был похож на европейских коллег, которые постоянно о чём-то перешептывались и куда-то деловито спешили. Он сидел расслабленно, широко, локоть на столе, одна нога закинута на другую, и занимал пространство так естественно, будто всегда здесь был. Сегодня он пах мятой и чем-то ещё, может, этим самым свитером, мягким, немного мешковатым, в котором хотелось зарыться лицом. Славе вдруг стало не по себе от этой мысли. Он представил - на секунду, совсем на секунду - как прижимается лицом к этому свитеру, к плечу под ним. Как вдыхает этот запах. Как Уоллес обнимает его в ответ, большой рукой гладит по затылку... — ... я-то думаю, это решаемо, пусть и не сейчас. А ты?... Слава? Слава вздрогнул, будто его ударило током. — А? Да, конечно. Уоллес чуть наклонил голову, изучающе посмотрел, слегка прищурился. — Ты слушал? — Слушал, — соврал Слава и для убедительности отпил кофе. Обжёгся. И поделом. Уоллес молчал пару секунд, потом вздохнул и откинулся на спинку стула. Обхватил чашку обеими руками. Большими руками, с широкими ладонями и длинными пальцами. Тёплыми, наверное. На левом запястье виднелся старый шрам, тонкий, бледный. Слава заметил его ещё месяц назад и с тех пор каждый раз ловил себя на том, что смотрит туда. Хотелось спросить, откуда. Хотелось провести пальцем по этой линии. «Прекрати», — одёрнул себя Слава и сжал кулаки под столом. — Ты какой-то нервный в последнее время, — мягко сказал Уоллес. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый. — Работы много? — Ага. Просто устал. Уоллес не ответил, только кивнул, но взгляд у него был... заботливый что ли. Как будто он и правда переживал. Брови чуть сдвинулись, между ними залегла маленькая складка. И от этого стало ещё хуже, потому что Слава вдруг в деталях представил, как было бы просто встать, обойти стол, обнять его. Прижаться лбом, почувствовать, как Уоллес коснётся шеи, скажет что-нибудь успокаивающее. Низким голосом, почти шёпотом. Жар полоснул по спине, поднялся к шее. «Господи, что за херня», — подумал он, зажмурившись на секунду. Уоллес снова медленно, не торопясь, отпил латте и облизнул красноватые губы. Язык скользнул по нижней губе, слизывая пенку, коснулся уголка рта. И Слава смотрел. Нет, скорее пялился. Не мог не пялиться . Взгляд сам прилип к его рту, к тому, как губы сомкнулись после. Слава резко отвернулся к окну, будто его что-то там невероятно заинтересовало. «Хватит. Просто хватит», — он сжал чашку обеими руками. — Слав, — голос Уоллеса стал тише, осторожнее. Он наклонился вперёд, и Слава почувствовал - нет, показалось, наверное - как воздух между ними сгустился. — Ты точно в порядке? Слава поднял глаза. Уоллес внимательно смотрел на него, слишком близко. Локти на столе, подбородок почти на переплетённых пальцах. Между ними было меньше метра. Если бы Слава подался вперёд... Он резко откинулся на спинку стула. — Да, — выдавил он. Голос прозвучал глухо. — Всё нормально. Просто... Он замолчал. Уоллес не торопил. Слава вдруг понял, что если сейчас не отведёт глаз, то сделает что-то идиотское. Скажет что-то, чего говорить нельзя. Или потянется через стол, коснётся его руки, пальцев. Или не отпустит, когда они будут прощаться. Обнимет и не отпустит, зароется лицом в шею, в эту проклятую одежду... — Просто не высыпаюсь, — закончил Слава и снова отпил кофе. Уоллес кивнул, но продолжал смотреть ещё пару секунд, будто пытался что-то вычитать. Потом опустил взгляд на свою чашку, медленно по кругу провёл указательным пальцем, и ноготь тихо поцарапал керамику. Иногда ему казалось, что Уоллес специально над ним издевался. Козлоногий, наверняка видел ведь, что своими действиями творит. И продолжает. А что он творит? Живет? Пьет кофе? Обнимает его при встрече, как хороший друг? Странно это всё. Ну уж очень странно. А потом однажды Уоллес вёз его обратно после какой-то встречи с послами за городом, Евтушенко уже и не помнил точно. Слава мог бы поехать на своей, но Уоллес предложил, мол, всё равно в одну сторону, зачем две машины, и Слава согласился, не особо думая. Теперь он об этом жалел. Потому что машина Уоллеса была тесной. Не объективно тесной, обычный седан, нормальный салон, но субъективно. Слишком мало пространства между ними. Слишком много тепла. Печка работала на полную, за окном темнело, мелькали огни редких фонарей, в салоне пахло кожей сидений и чем-то ещё. Уоллесом, наверное. Слава сидел вполоборота, глядя в окно, но краем глаза всё равно наблюдал как Уоллес держит руль: небрежно, одной рукой, вторая лежит на коробке передач. Как переключает скорость. Пальцы обхватывают рычаг, сжимаются, отпускают. Слава смотрел на руку. На запястье, торчащее из рукава куртки. На шрам, который он уже выучил наизусть. — Чего молчишь? — Уоллес вдруг повернул голову и бросил на него быстрый взгляд. — Устал? — Не, нормально, — Слава пожал плечами. — Думаю просто. — О чём думаешь? «Догадайся, идиот» — О работе, Уоллес хмыкнул. — Врёшь ведь, Слава повернулся к нему. — С чего вдруг? — Ты в такое время не думаешь о работе. — уголок губ дёрнулся в усмешке. Слава уставился на него. Сердце ёкнуло. — Ты меня недооцениваешь, — Да ну, — Уоллес пожал плечом. Переключил передачу. Пальцы снова обхватили рычаг. Слава проследил за движением. — Так какие мысли? «О тебе». — Никакие, — выдавил Слава. Отвернулся обратно к окну. Уоллес не ответил. Несколько минут ехали в тишине, слышен был только шум мотора и шелест колёс по асфальту. Потом Уоллес включил поворотник, свернул на обочину и заглушил двигатель. Слава обернулся. — Ты чего? — Устал, — Уоллес потянулся, запрокинул голову на подголовник. — Глаза слипаются. Постою пять минут. Канадец закрыл глаза. И что это значит? Ну точно издевается. Слава смотрел на него, на профиль, освещённый приборной панелью, на горло, на кадык, на еле заметную рыжую щетину на подбородке. На то, как медленно, размеренно поднимается и опускается его грудь. Уоллес выдохнул, провёл рукой по лицу. Пальцы скользнули по щеке, по губам. Слава смотрел, как большой палец касается нижней губы, чуть оттягивает её. — Слав. Слава вздрогнул. Уоллес открыл глаза, повернул голову. Смотрел прямо на него. — А? — Постыдился бы пялиться, Жар полоснул по лицу. Слава резко отвернулся. — Я и не пялюсь. — Пялишься, — в голосе Уоллеса была усмешка. Но не похожая на злую. — Уже не в первый раз замечаю. Слава сжал кулаки. Сердце колотилось так, что, казалось, Уоллес должен был слышать. — Ты чего несёшь, — пробормотал он. Тишина. Долгая, тягучая тишина. Слава чувствовал на себе изучающий взгляд. Хотел обернуться. Боялся обернуться. — Слав, — тихо позвал Уоллес. Слава не пошевелился. — Посмотри на меня. Он медленно повернул голову. Уоллес сидел к нему вполоборота, локоть на руле, подбородок на кулаке. Между бровей залегла складка. — Что происходит? — спросил он. Голос совсем низкий, почти шёпотом. — Какой-то ты... странный. Уже давно. — Ничего не происходит. — Опять врёшь. Слава сглотнул. Горло пересохло. — Уоллес... — Если я что-то не то сделал, скажи, — Уоллес подался вперёд, и расстояние между ними сократилось. — Если я... не знаю, что-то не так. Скажи. «Тебя мать родила. Ты существуешь. Вот, что ты сделал». Слава молчал. Смотрел на него, на зеленые глаза, на веснушки на переносице, на губы, которые чуть приоткрылись в ожидании ответа. Уоллес моргнул. Взгляд на секунду скользнул ниже: на губы? И потом обратно. Слава заметил. Воздух в машине стал густым. Он подался вперёд. Совсем чуть-чуть. Сам не понял, как. Уоллес замер. Смотрел, не моргая. Между ними было сантиметров двадцать. Может, пятнадцать. Слава даже чувствовал его тёплое, ровное дыхание. «Скажи что-нибудь. Сделай что-нибудь. Пожалуйста». Телефон Уоллеса звякнул. Уоллес вздрогнул, моргнул, откинулся обратно. Выудил телефон из кармана, посмотрел на экран. — Извини, — пробормотал он. — Это... работа. Слава кивнул. Говорить и так не мог. Уоллес ответил на сообщение, сунул телефон обратно, потом откашлялся и завёл машину. — Поехали, — прохрипел он. — Уже поздно. Они доехали до города в полной тишине. Слава всю дорогу смотрел в окно, но видел только своё отражение. И отражение Уоллеса, который крепко сжимал руль обеими руками. А потом как-то съезд конгресса в Париже затянулся на три дня. Их поселили в один отель, разные этажи, правда, но всё равно странно было знать, что Уоллес где-то здесь, этажом выше. Обычно их разделял целый океан. Слава лежал в номере, листал рабочие документы, но буквы расплывались. Было за полночь. Телефон завибрировал. Уоллес: не спишь? Слава уставился на сообщение. Сердце пропустило удар. Слава: нет Уоллес: я тоже Уоллес: душно у меня в номере. кондиционер не работает Уоллес: хз как уснуть Слава: открой окно Уоллес: открыл. не помогает Пауза. Слава смотрел на три точки - Уоллес печатал что-то, потом стёр. Уоллес: слав Слава: да? Три точки. Долго и томительно. Потом пропали. Потом снова появились. Уоллес: можно вопрос? Слава: валяй Уоллес: что случилось тогда в машине? Слава замер. Телефон задрожал в руке. Слава: та ничего Уоллес: врешь ведь Слава: да не я реально Уоллес: нет Уоллес: потому что я не понимаю что происходит Уоллес: ты смотришь на меня странно Уоллес: избегаешь меня Уоллес: а потом вот так Уоллес: в машине Уоллес: ты типа Три точки пропали, не появились снова. Слава сидел, уставившись в экран и пальцы его зависли над клавиатурой. Слава: я что? Прошла минута. Две. Уоллес: неважно Уоллес: извини Уоллес: спокойной ночи Слава: подожди Три точки не появились. Слава: уоллес Ничего. Слава: ты где? в каком номере? Пауза. Долгая. Уоллес: 407 Уоллес: зачем? Слава встал с кровати. Сердце колотилось. Руки тряслись. Он натянул футболку, сунул ноги в кроссовки. «Не делай этого. Не надо. Это идея из идиотских идей». Но он уже шёл к двери. Слава: откроешь дверь? Евтушенко вышел в коридор. Пустой, тихий, только гул лифта где-то вдалеке. Нажал кнопку вызова. Ждал, считая удары сердца. Лифт приехал. Зашёл. Нажал «4». Двери закрылись. «Ещё можно вернуться. Написать, что пошутил. Что передумал». Лифт остановился. Двери открылись. Слава вышел. Коридор четвёртого этажа такой же, как у него. Таблички на дверях: 401, 403, 405... 407. Он остановился перед дверью. Поднял руку, чтобы постучать. Дверь открылась раньше. Уоллес стоял на пороге в домашних штанах и футболке, босиком, волосы растрёпаны. Смотрел на Славу, удивлённо, непонимающе, и ещё как-то... испуганно что ли. — Ты... — начал он. Замолчал. Слава молчал. Не знал, что сказать. Зачем пришёл. Что, блин, он вообще делает. — Зайди хоть, — тихо сказал Уоллес и отступил в сторону. Слава переступил порог. Дверь за ним закрылась с негромким щелчком. Номер действительно был душным. Окно открыто, шторы колыхались от ветра. Кровать не разобрана, Уоллес, видимо, тоже не мог уснуть. Они стояли посреди комнаты, в метре друг от друга. Наверное, даже меньше. — Слав, — Уоллес сделал шаг ближе. — Что происходит? Просто скажи мне. Пожалуйста. Ты же мой друг. Слава смотрел на него, на встревоженное лицо, на сжатые в кулаки руки. — Я... — голос сел. Он облизнул губы, попробовал сказать снова. — Не знаю я, как такое сказать. Уоллес качнул головой. — Просто скажи. Я не осужу. Сердце переползло из груди куда-то в горло, кровь горячей пульсацией зазвучала в ушах. Ладони вмиг сделались мокрыми, кислорода стало нехватать, пальцы мелко задрожали. Слава сделал вдох. Выдох. Снова вдох. Сейчас? Или никогда? Когда накипит достаточно, чтобы сказать ему? Слова выбежали из рта быстрее чем Слава успел сообразить. — Ты типа мне нравишься. Наверное. Не знаю. Но будто бы да. Но я типа до этого парней не любил так что не знаю. Извини. Тишина. Оглушительная тишина. Только ветер за окном, шелест штор. Уоллес не двигался. Смотрел на него с широко раскрытыми глазами, губы приоткрыты. — Что? — выдохнул он. — Ты мне нравишься, — повторил Слава, и с каждым словом становилось всё страшнее, но и легче одновременно. — Прям ну очень... нравишься. Уже давно. Я не знаю что с этим делать. Поэтому веду себя... ну, вот так и веду. Уоллес моргнул. Сглотнул. Кадык дернулся. — Слава... — Если это... если ты не... — Слава сделал шаг назад, к двери. — Я пойду. Извини снова. Забудь, что я... Уоллес схватил его за руку. Слава замер. Смотрел на пальцы, крепко обхватившие его запястье. Поднял глаза. Уоллес смотрел на него, и на лице его было столько всего: страх, и надежда, и что-то ещё, что-то горячее, что заставило Славу перестать дышать. — Не уходи, — прошептал Уоллес. — Но... — Слав, — Уоллес притянул его ближе. Совсем близко. Он не закончил. Просто смотрел, и взгляд его опустился куда-то ниже, задержался там. — Я думал, мне кажется, — тихо сказал Уоллес. — Что ты... что я тебе не... Слава качнул головой. Снова не мог говорить. Уоллес поднял вторую руку, коснулся его шеи. Спину окатило мурашками. — Так все это странно, — негромко хмыкнул он. Слава кивнул. Или не кивнул. Просто подался вперёд, закрыл глаза. Уоллес медленно, несмело поцеловал его, губы коснулись губ, тёплые и мягкие. Слава замер на секунду, потом выдохнул в поцелуй и обхватил его лицо ладонями, притянул ближе, отвечая. Уоллес издал тихий звук, что-то среднее между вздохом и стоном, и обнял его за талию, прижал к себе. Слава почувствовал всё его тело: широкую грудь, тепло, исходящее сквозь тонкую ткань футболки. Поцелуй углубился. Уоллес провёл языком по его нижней губе, и Слава приоткрыл рот. Языки скользнули друг о друга, и от этого ощущения волна жара прокатилась по всему телу: от затылка вниз по позвоночнику. Стивенс оторвался от его губ всего на пару сантиметров, но не отпустил, крепко прижимал к себе, будто боялся, что тот сейчас рассыплется или, что хуже, передумает. Слава смотрел на него и чувствовал, как внутри всё дрожит. Это Уоллес, реально Уоллес. Тот самый, из их бесконечных переписок и звонков, из вонючих кафе, тот самый младший брат сверхдержавы. Весь мир сузился до Парижа и до веснушек на переносице, которые сейчас были так близко, что расплывались перед глазами. ​— Ты сейчас серьезно? — хрипло выдохнул Слава, всё ещё не до конца веря, что его не вытолкнут за дверь. ​Вместо ответа Уоллес прижался своим лбом к его лбу, закрыл глаза и рвано выдохнул, и в этом выдохе было столько облегчения, что у Славы наконец-то отпустило горло. Весь страх, копившийся месяцами, просто стёк вниз, оставляя горячую пустоту, которую хотелось немедленно заполнить. ​Святослав не помнил, как они оказались на кровати, как летели на пол лишние вещи. Всё смешалось в один сплошной поток из тепла кожи, хриплых звуков и невыносимой, долгожданной близости. Время просто перестало существовать. Оно растворилось в душном воздухе номера, в горячем шепоте и прикосновениях, которые Слава столько раз представлял, но которые на деле были острее и правильнее любых фантазий. Оказывается, Кацпер был прав. Обидно прав и вообще во всем. Как там говорил Йонас - они его и таким примут?