happy new ears

— Дядя точно против не будет? Чуя лежал на кровати, подкидывая в воздух «ленинградца» — жёлтый, уже слегка облезший теннисный мяч с напечатанным названием города. Подкидывал и ловил у самого лица, краем глаза наблюдая за тем, как Осаму каждый раз слегка дёргается, стоит тому опуститься слишком низко. Волнуется, зараза. Парень говорил вполголоса, хотя кроме них и мамы в доме никого не было — привычка. — Ты что, смеёшься? — шатен лишь закатывает глаза на чужую ухмылочку. — Его уже второй день дома нет. Не думаю, что явится. Дядя, а по совместительству сожитель и единственный опекун, у Дазая был... непостоянным. Осаму никогда ни в чём не нуждался — его обеспечивали не только едой и одеждой, но и некоторой «роскошью» вроде недешёвого магнитофона или наручных часов. Однако слишком часто подросток оставался один в пустом, скрипящем доме. Дядя — а в посёлке его прозвали «Заячья Губа» — часто мог пропасть на целые недели, а после вернуться как ни в чём не бывало. И работай он в таком месте, где требуются постоянные отъезды, Дазай бы и бровью не повёл, но разве трактористы должны пропадать на несколько дней? Но Осаму уже привык. Привык не обращать внимания. Привык не делать вид, что ему одиноко. Привык сбегать к Чуе и ночевать у него, когда стены и тишина в доме начинают давить на мозг. И даже сейчас, когда до нового года оставалось всего пару часов, Дазай был здесь, на кровати Чуи Накахары, готовясь встречать новый год с единственной семьёй, которая у него осталась — с, непосредственно, Чуей и его мамой. — Неужели он даже в новый год не может быть не мудаком? — Чуя на секунду останавливается, словно о чём-то задумываясь, а после продолжает бросать мяч в потолок. Тот стучал о ладонь, успокаивая нервы — кажется, Чуя о чём-то напряжённо думал. — Так даже проще. Не то чтобы я мечтал о его компании. Мяч снова застыл в ладони Накахары. А ведь это первый новый год, который они проведут в новом статусе их взаимоотношений. Они, вроде как, пара. Осаму сидел на полу спиной к кровати, опустив на неё макушку, и Чуя поймал себя на мысли, что без зазрения совести и абсолютно законно может сейчас взять и запутать руку в каштановых волосах, гладя или сжимая: они пара и такая тактильность для них абсолютно нормальна. Но только здесь, в четырёх стенах, где пахнет домом. Как казалось Чуе, только у этих стен нет ушей. Он может прямо сейчас привстать на локтях и наклониться, касаясь губами чужой щеки или губ. Он может прямо сейчас коснуться рукой чужого плеча, а после провести ниже, забираясь под футболку, туда, где Осаму никому и никогда не позволял себя касаться... Туда, где, как знает Чуя, прячутся страшные ожоги, которые Дазай предпочитал скрывать от всех. И от самого себя. Чуя садится, сжимая мяч в руке. Осаму приоткрывает один глаз, смотря на него заинтересованно, пока его губы не растягиваются в довольной улыбке — будто знает, о чём именно сейчас подумал рыжий. Взгляд Накахары на секунду скользнул к двери — пусто. Только тогда он наклоняется, сгибаясь пополам, и именно в тот момент, когда шатен слегка поморщился от горячего дыхания на своей коже, раздаётся голос. — Осаму, — Чуя резко отпрыгивает, больно стукаясь спиной о стену односпальной кровати — даже ковёр не смягчил удара. Это было инстинктивное, давно выученное движение. Сердце в испуге громко билось о рёбра, а рука, только что желавшая прикоснуться, беспомощно повисла в воздухе. Мать Чуи — прекрасная, слегка полноватая женщина в домашнем халате, один вид которой так и просит сказать «мама» — стояла в проходе, касаясь рукой покрашенного белой краской деревянного косяка. — У тебя есть яйца дома? Мне на «шубы» не хватает, а магазин-то уже закрыт. Женщина словно и не заметила заминки между двумя парнями — сейчас она больше была обеспокоена недостающим ингредиентом. Дазай повёл плечом. Яйца у него были, а вот желания тащиться до дома по темноте — нет. Но разве он мог отказать человеку, который заменил ему и маму, и папу, и всех остальных старших родственников, не имея с ним ни капли родства? Тем более когда она смотрит на него как на последнюю надежду? Конечно нет. — Не парься, мам, мы смотаемся, чё тут, — Чуя мгновенно включается в диалог, щёлкая пальцем по теннисному мячу и отправляя его в угол. Он соскальзывает с кровати и хватает со стула чёрную шапку-«головку», постоянно сползающую на затылок. Осаму ведёт бровью, снова замечая эту забавную деталь — голос рыжего погрубел, стал жёстче и серьёзнее, обрастая характерной уличной шелухой, стоило их уединению нарушиться. А в «головке» и наспех натянутой чёрной олимпийке с побелевшей от стирок молнией он был уже не его Чуей, а Накахарой из дома на углу, с которым лучше не связываться. — Да, тёть Марин, — Дазай поднимается на ноги, бросая взгляд на часы — час и сорок минут до полуночи. — Мы принесём всё в срок, но не забывайте: в полночь яйца превратятся в тыкву! Чуя закатывает глаза под тупой хохот одноклассника. Это было даже не смешно, но мама со смехом покачала головой, отступая в сторону, чтобы дать парням пройти. В новогоднюю ночь, как и ожидалось, на улице ни единой живой души. Да и кому в голову вообще может прийти шастать по сугробам в кромешной тьме? Все нормальные люди сейчас сидят дома и украдкой подъедают салаты, ещё не добравшиеся до новогоднего стола. Но в этой тишине парни чувствовали себя комфортно — Дазай с усмешкой протягивает руку, тут же чувствуя, как мозолистые пальцы — наверняка от одной из «бабочек» — сжимают её, а после засовывают в карман. Так теплее. Добраться до соседней улицы не должно было занять много времени: летом прогулочным шагом они могли за десять минут дойти туда и успеть вернуться, но пробираться через сугробы по сумраку оказалось куда сложнее. Снег задувал под воротник, заставляя тихо выругиваться, ёжась от холода — тонкая куртка плохо спасала от мороза. А вот в доме у Дазая было тепло. Чуя собственными руками несколько часов назад вытопил печь — Осаму всегда старался избегать любого контакта с огнём, а Накахаре не сложно было помочь, делая вид, что повёлся на очередное: «Я ударил руку и теперь никак не могу поднять даже одно полено!» Задерживаться тут они не собираются. Чуя подходит ближе к печке, словно желающее пригреться у костра животное, пока Дазай копошится на кухне: он вынимает из холодильника лоток с магазинными яйцами, уже зная, какие причитания о «ненатуральных» продуктах услышит от тёти Марины. Это не было обидно — скорее очередная забавная деталь. Но стоило повернуться на пятках спиной к холодильнику, открыть рот, чтобы дать отмашку уходить, Дазай резко замирает. Что-то не так. Нож. В подставке не хватает одного ножа. Осаму помнил, как своими руками оставлял его там два дня назад. — Ты там чё, примёрз? — Чуя заметно расслабился, перестав горбиться в попытках сохранить хоть какие-то крохи тепла, как делал то на улице. На его лице даже появилась небольшая улыбка, хотя довольной его не назвать — не одному Дазаю не нравится атмосфера этого дома. — Нет... — шатен на несколько секунд задерживает взгляд на подставке. Поджимает губы. Наверняка просто забросил куда-то... А может он упал за шкаф. Просто нелепость, которая не стоит внимания. — Идём, коротышка. И Осаму шагает к двери, прежде чем на него замахиваются, грозясь не то стукнуть, не то придушить — отвлечь внимание Чуи оказалось слишком легко. Дорога домой прошла заметно быстрее. Чуя бурчал что-то о Ромке, который уже «заманал» в своих попытках завоевать даму сердца, пока мысли шатена были совершенно не здесь. — Что ж вы долго-то так? Совсем продрогли небось? — женщина стягивает с плеч Дазая куртку, отряхивая от снега, и пытается повторить то же самое со своим сыном, на что Накахара скалится, мол, сам справлюсь, а после шагает вглубь дома, поджимая замёрзшие пальцы на ногах. Вымыв руки, они вместе уселись на кухне у печки: и пока Ипполит на экране сетовал на заливную рыбу, они крошили остатки овощей для салата, уже чувствуя, как урчат желудки. За полчаса до нового года их скромное празднество официально началось. Женщина поставила на стол три бокала. За разговорами о школе, улице, работе и прочих делах насущных и прошли последние минуты. Осаму цедил свой несчастный первый бокал шампанского, не питая огромного удовольствия — оно просто было не по его вкусу, а чего покрепче взрослый ему уж точно не нальёт. А вот Чуя разошёлся: он заметно опьянел и уже не стеснялся сжимать бедро Дазая под столом, словно совсем не боясь разоблачения. И в тот момент, когда Накахара почти был готов уткнуться носом в его шею, Ельцин наконец-то закончил свою речь: двенадцать ударов курантов сопровождались судорожной попыткой мамы Чуи успеть сжечь записку с желанием. Чуе не доверили огонь. У Осаму не было желаний. — Ну что, коротышка, с новым годом? — Осаму шепчет это прямо на ухо рыжему, потрепав рыжие волосы. Тётя Марина отлучилась за бенгальскими огнями, и они могли позволить себе каплю нежности. — С новым годом... Весь год будешь таким же говнюком? Осаму усмехнулся. — Буду. ...Через три дня тишину дома разрушил телефонный звонок. Чуя остановил руку, перебирающую каштановые пряди, и нехотя поднялся, беря трубку. — У аппарата. Бля, Бяха, ты пиздец как невовремя, — но недовольное выражение лица Накахары быстро сменилось на иное недовольство. Задумчивое. Ничего хорошего это не предвещало. Стоило рыжему положить трубку, Осаму осторожно спросил: — Что-то случилось? Чуя хмурится. Уводит взгляд в сторону, сжимает руки в кулаки и пустым голосом наконец-то признаётся: — Матюхин пропал. Ну, Вовка, в началке учится, — а после небольшой паузы забивает последний гвоздь. — Прям в новогоднюю ночь.