Фарфоровый изъян

Я помню момент, когда перестал чувствовать внутреннюю сторону своих ладоней. Кончики ногтей сильно вдавились в кожу — так крепко я сжимал кулаки. Внутри поднималась глухая, вязкая агрессия, и одновременно хотелось разрыдаться от бессилия и безысходности. Мороз резал щёки. От непривычной физической нагрузки не хватало воздуха, и с каждым жадным вдохом холод проникал всё глубже, беспощадно скребя стенки лёгких изнутри. Хотелось сесть. Закурить. Снова ощутить тепло тлеющей сигареты и обжечь пальцы вспышкой зажигалки. Хотелось лечь на снег — на место почти окаменевшего тела у ног — и больше не бояться холода. Не бояться вообще ничего. От рук поднимался горячий пар — такой же, как и от огромного кровавого следа на белоснежном снегу. Тело оставалось волочить недолго, но поднять столь драгоценную ношу и нести её на руках, как того требовало внутреннее чувство перфекционизма и порядка, не позволяли усталость и окоченевшие от сильного мороза мышцы. Так не должно было быть. Это не то. Это не идеально. Мысли путались — внутренняя паника нарастала с каждой секундой, хотя движения оставались выверенными: потянуть — пауза — потянуть вновь. На всё было отведено лишь полчаса, но я не учёл внезапно усилившийся накануне снегопад и резкое похолодание, что заметно усложнило выполнение плана. Злость придавала сил, а колющее раздражение сжимало голые лодыжки крепче, оставляя кровавые следы от ладоней на белоснежной коже жертвы. Дверь маленькой лесной лачуги у самой кромки леса поддалась не сразу. Когда я наконец протиснулся внутрь, тепло ударило в лицо, и я выдохнул — резко, почти со стоном. Помещение было насквозь пропахшим гнилью и плесенью. Старый камин дремал в углу комнаты два на два, и кроме него здесь почти ничего не было: узкая кровать, едва заслуживающая этого названия, и дубовый стол, местами покрытый серым мхом. Добро пожаловать домой, дорогая. Внутренняя паника понемногу отпускала. Дышать становилось легче, а мороз больше не беспокоил голые руки — кровь на них застыла и неприятно стягивала кожу. Она лежала посреди комнаты. Моё творение. Тусклый тёплый свет от дотлевающих углей красиво ложился на голое, замершее тело. Фарфоровая кожа блестела ещё не оттаявшим снегом. С грудей медленно стекали капли воды, приманивая взгляд. Кукольное лицо было обращено в мою сторону, но глаз я не видел; ресницы больше не дрожали, а снежинки не спадали и не таяли так быстро. Синие губы под тенями будто больше не казались такими синими — словно в них снова циркулировала кровь, словно они снова были тёплыми на вкус. Она так красива, господи. Внутренний страх и неуверенность с каждой секундой, с каждой минутой любования ею отступали, уступая место восхищению и детской непосредственности. Так когда-то на Рождество мне подарили щенка — и я сразу понял, что теперь за ним нужно ухаживать. Заботиться. Следить. За ней тоже нужно ухаживать. Руки больше не дрожали от холода. Тело мелко, против воли, вибрировало — от тёплого, неправильного возбуждения. Не идеально. Но ничего. В следующий раз будет лучше.