Давай увидимся завтра

Химэно не в первый раз ловит себя на мысли, что последняя сигарета в пачке всегда горит как-то особенно. Будто куда медленнее и ярче — с осознанием конца. Она прислоняется лбом к прохладному стеклу окна, наблюдая за тем, как дождь омрачает его бесконечными косыми полосами. Мышцы её спины и плеч ноют в привычной, почти родной усталости. А голова вновь забита невесть чем, но думать как-то совсем не хочется. От вида кипящего жизнью ночного города Химэно съëживается и, разминая затекшую шею, делает несколько ленивых шагов вглубь комнаты. Рассеянный под конец дня взгляд падает на грубый деревянный стул, поверх спинки которого вот уже как пару часов накинут её служебный жакет. Рядом висит ремень из тёмной кожи с совершенно незамысловатой стальной пряжкой. Аки оставил его здесь сегодня утром, придя к ней, чтобы отобрать ключи от служебной машины, которые после вчерашнего выезда она по старой привычке сунула себе в карман. Тогда он без лишних слов шагнул за порог — в квартиру, пропахшую знакомым ему табаком — пока она, зевая, махнула рукой в сторону брошенной где-то в спальне куртки. Задумчиво хмурясь, он рылся в её бардаке, одновременно с чем Химэно разливала по двум жестяным кружкам, как выяснилось позднее, неприятно горчащий от перестоя кофе. Победно найдя ключи и выпрямившись, Хаякава встретился с ней глазами. Его напарница с абсолютно неприкрытой усталостью во взгляде протягивала ему напиток, и ранний солнечный свет, отливающий малиновыми бликами на её мокрых после душа волосах, особенно подчëркивал это. С кивком в знак благодарности Аки принял предложенное — отпил пару глотков, невольно сморщился. После чего расстегнул ремень, с ловкостью стянул его с петель и, всё так же молча, повесил на спинку стула у прикроватной тумбочки. Это выглядело как всецело бытовой, почти механический жест. «Мешает», — только и сказал он тогда, словно поясняя больше самому себе, чем ей. Так они стояли ещё какое-то время, изредка перекидываясь парой слов о работе. А когда Аки допил свой кофе и вернул кружку точно Химэно в руки, то, бережно сложив ключи в карман, обыкновенно-поспешно ушёл. И теперь ремень висит здесь, оставленный и чужой, разбавляя аскетичный порядок её комнаты. Он кажется сложенным слишком аккуратно даже в столь базовом положении. Впрочем, как и всё, что когда-либо принадлежало или как-то касалось Аки. Прерывая праздный поток нескончаемых мыслей, Химэно тушит окурок в переполненной пепельнице. Проходит нужное расстояние и нетерпеливо останавливается перед стулом. Рука сама тянется к вещи на спинке и снимает её. Прохладная кожа, чуть шершавая по краям, с едва заметным, приятным ворсом, цепляется за собственную. Лёгкие впадины с внутренней стороны ремня, где пряжка месяцами давила на одну и ту же точку, прослеживаются пальцами. И от этого простого тактильного ощущения что-то в её груди вдруг заходится. Утробная волна дрожи ползëт до мышц живота и вниз, а в горле внезапно становится до противного горько. Ей на мгновение кажется, что время пришло, и выверенный до автоматизма цинизм сейчас придушит её своими невидимыми руками. Все чувства разом смешиваются в порыве неправильного желания. А мозг, уставший от постоянных тисков, начинает сдавать позиции. Химэно медленно опускается на край кровати, не выпуская из рук неприхотливого ремня, стальная пряжка которого неприлично громко звякает о металлическую ножку кровати. «А что, если допустить? Всего на одну ночь. Пусть и не в реальности — хотя бы в голове... Только её. Единственную грязную мысль в этой унылой казëнной квартире среди запаха пороха и сырости». Она откидывается на подушки, заводя руки с ремнём за голову. Пряжка снова бренчит, но уже приглушённо: о ткань. Химэно прикрывает свой глаз и представляет, как через минуту во входную дверь раздастся чёткий, несуетливый стук — ровно два удара. Это придёт Аки. И будет уже совсем неважно, что его сердце занято призраком в лице женщины, которой нет равных. Бессмысленной станет и досада от того, что он, всегда такой умный и проницательный, слеп в одном-единственном, самом коварном — слеп к тому, что его идол высечен изо льда, а не из плоти. Пусть Хаякава никогда и не посмотрит на неё так, как она, возможно, давно этого хотела. Но в этой первой и последней фантазии перед завтрашним адом ей разрешается всё. Химэно благоговейно и глубже вжимается в подушку, позволяя бесцветному мраку под веками смениться другим — насыщенным и полным обещаний. Её пальцы сжимают кожу ремня чуть сильнее. И она начинает рисовать в воображении картину, которой никогда не суждено будет сбыться. Стук повторился. Скупо. Два раза. Без нажима, но с непререкаемой чёткостью, по которой она всегда и безошибочно узнавала его. Сердце ёкает где-то в гортани, но тело, уже вовсю подчиняясь фантазии, реагирует быстро: её голова, повернувшаяся к двери, издаёт хриплый голос: — Открыто. Словно по строгой команде, силуэт перетëк по стенам в спрятанную от освещения спальню. В свете далëкой коридорной лампы острые углы его лица казались ещё более резкими, а в глазах вместо привычной ледяной дали плескалась едва уловимая тень беспокойства. Аки не улыбался ни малейшей мышцей — только изучающе осматривал её, лежащую в нижнем белье на кровати. Под сканер внимательного взгляда попал и его поясной ремень, слабо и, видимо, наскоро обвязанный вокруг её запястий. Он не задавался вопросами «что это?» или «зачем?», детально осознавая, как они пошатнули бы эту хрупкую атмосферу. Химэно не двигалась, позволяя ему даже в своей голове установить желаемую для них дистанцию. Но когда заправленная простынь ощутимо глубоко промялась в матрас ей стало понятно: он сократил расстояние почти до минимума. Его слегка проваливающиеся в кровать колени стали опорой для всего тела. И вслед за этим дыхание Хаякавы влажно обожгло её щëку. — Сигареты... и порох, — тихо произнёс Аки, и его голос прозвучал так хрипло, будто он не говорил уже очень давно, — ...Настоящая Химэно-сэмпай. Слова, прозвучавшие в столь интимной обстановке словно сироп — тяжело и тягуче — моментально содрали с неё все уверенные маски. Стоило только его губам выпустить из своих оков последнюю букву её имени, как она почувствовала себя полностью обнажённой. Силясь выдавить из забившегося от эмоций горла хоть что-то, она немо раскрыла рот. — Можно? — почти тут же, будто вдогонку, спросил он шёпотом; его глаза искали незамедлительный ответ в её единственном, широко распахнутом. Честный кивок был отдан на уровне инстинктов точно чей-то приказ. И Химэно не нужно было искать этому причину. Она была ясна ей, как нечто насильно выученное: потому что это был он. Потому что об этом спрашивал именно Аки. Химэно замерла в ожидании, готовясь, наконец, ощутить теплоту его губ и жар его рта — ненавязчивый привкус их общего табака на языке. Однако Аки не сдвинулся даже с погрешностью. Лишь только его скептический взгляд переместился с её глазной повязки наверх — к самозаточëнным в каверзную ловушку рукам. Отыскав и ловко подцепив один из концов своего ремня, он тут же принялся его распутывать. Каждое движение Хаякавы отличалось особой кропотливостью. С всё новыми сантиметрами освобождаемой кожи, предплечья Химэно одолевал странный, леденящий восторг. Это было сродни разминированию: каждое последующее действие облегчало дыхание, при этом обнажая свежую степень риска и уязвимости. Тем временем её ноги, соблазнительно подминающие под себя постельное бельё, заходились дрожью от лёгкого напряжения. Мелкая, почти невидимая, она пробегала от нагих бёдер к икрам, заставляя пальцы ног эпизодично сжиматься. Химэно пыталась унять её, противостоя пятками упругому материалу матраса. Но это лишь усиливало трепет. Осознанный физический отклик на столь сосредоточенную работу его рук распалял без жалости и контроля. Когда основная петля ослабла, ремень, тёплый от лëгкого трения с её кожей, мягко подсполз с запястий. Красноватые полосы, оставленные на них, приковали к себе собранный взгляд, и, будучи его обалдателем, Аки подвис, всерьёз оценивая ущерб. Реакция Химэно была лишëнной изящества — моментальной, неуловимой. В пик наивысшей чужой отвлечëнности она всей тяжестью своего веса, словно лавина, обрушилась на Хаякаву. Её колени деревянными кольями вбились в матрас по обе стороны от его таза, плотно зажав между бёдер. И теперь вместо белой рубашки и щекочущего лоб галстука перед ней застыло недоумение. Дрожь в ногах превратилась в постоянную вибрацию, исходившую из самого центра тяжести, где бархатистая ткань её трусиков соприкасалась с его свободными от натяжения брюками. Аки попытался пошевелиться, но встречное движение поймало его обрëтшую свободу ладонь, с силой вцепившись пальцами в сухожилия. Появившееся напряжение между двумя телами окончательно кристаллизовалось в неоспоримую форму женского доминирования. — Готов? — привычная дерзкая полуулыбка, которую обычно можно было увидеть только днём, невзначай налезла на её лицо. — ...К чему? — Хаякава ответил вопросом, ощутив, как гладкие шустрые кисти задрали его выбившуюся из брюк рубашку и с жадностью впились по бокам. Пристально проследив за эротично сползшей бретелькой бюстгалтера, Аки больше чем признавал, что периодически подскакивающая перед ним грудь выглядела восхитительно. Размер, идеально сочетающий в себе внушительную силу, мягкую эластичность и скульптурный объём, не оставлял для этого никаких сомнений. Он никогда не видел её голой, но благодаря проявившимся под тканью белья соскам представить это было не трудно. — Подожди. Химэно медленно приподняла голову, встречаясь с его смотрящими сквозь глазами. — А? — тонкая бровь поползла вверх, а пальцы стиснули прохладную кожу в области рёбер, успев оставить первые, едва заметные следы. — Я сказал «подожди», — повторил Аки, и его взгляд, наконец, сфокусировался на её лице, потеряв ту рассеянную дымку, что была в нём мгновение назад. Аки — человек тотального самоконтроля. Стремительный натиск не выбил бы его из колеи и не заставил бы реагировать инстинктами вместо расчёта. Его «подожди», скорее всего, нужда во времени, за которое он успеет поставить между собой и Химэно «щит». Но совсем не для того, чтобы отвергнуть — чтобы впустить её на своих условиях. И тогда он не просто позволит ей продолжать — он включится сам: немедленно, осознанно, с той же гармоничной точностью, с какой ведёт бой, чем окончательно сотрёт её поспешность вместе со своим абиссальным вниманием. Шероховатые подушечки его пальцев наощупь нашли спавшую бретельку бархатистого кружева и аккуратно подтянули обратно — ткань мягко легла на красивое рельефное плечо, скрывая от бдительного взгляда то, что секунду назад так очевидно соблазняло. — Ты торопишься. В точности как и на миссиях, когда знаешь, что времени в обрез. Хаякава позволил себе извилисто скользнуть по вернувшейся на место лямке кончиком ногтя, остановив его движение в центре ажурной перемычки. — Если ты хочешь меня, то будь здесь полностью. Не прячься за похотливой игрой, — его тон, пропитанный откровенностью, не оставлял Химэно пространства для возражений, — Изучай и трогай моё тело с той же искренностью, с какой изо дня в день отправляешься на неотсрочную смерть. Или... не прикасайся совсем. Возникший шанс заменить атаку на взаимодействие был одновременно и страшнее, и честнее, чем всё, что она пыталась представить. Даже её собственная иллюзия заметила эту отчаянную спешку — желание проскочить через неловкость близости и возможные последствия, как через зону обстрела. Своими словами Аки захватил темп происходящего, откатив её сумбурный порыв до нуля. И застыл в ожидании реакции. «Взбесится? Взбешусь? Уйдёт в себя? Уйду в себя? Или же на её моëм лице промелькнёт то самое — голодное и настоящее — что заставило её меня начать?» Химэно никогда не мечтала о нежных прикосновениях. Её разум, отравленный насилием и сгнивший от потерь, рисовал иное. Горячо приникая к его неподвижным губам, она однажды хотела бы с силой швырнуть Аки на кровать, о матрас которой глухо ударилась бы его спина, отозвавшись в костях несправедливой болью. Хотела бы вцепиться в его всегда идеально собранные волосы не для ласки, а чтобы растрепать этот порядок, увидеть в его глазах ту же дикую, неконтролируемую ярость. Её привлекала не столько его красота, сколько его сдержанность — и допотопное, животное желание сломать её. Химэно жаждала услышать, как этот всегда контролирующий себя голос срывается из-за неё на хрип. И при случае ей было бы жизненно необходимо оставить на его коже следы не ногтями в страсти, а синяками от хаотичных захватов в доказательство тому, что они оба могут быть одинаково жестокими. Это желание голое и сырое, как асфальт после дождя. Оно всегда возникало внезапно: когда Аки просто проходил мимо, и рукав его куртки нечаянно задевал её плечо; когда, разминаясь перед заданием, он закатывал рукава до локтей, обнажая предплечья, кожа которых слегка обтягивала рельеф лучевых мышц с виднеющимися очертаниями давно забытых на ней царапин. Или когда, допивая воду из бумажного стаканчика, Хаякава запрокидывал голову, и пара хитрых кристальных капель скатывалась по напряжённому сухожилию его шеи, бесследно исчезая под воротником. Несмотря на неисполнимость всех этих желаний, ей периодически хочется вложить в его расслабленные кулаки свои пальцы и с напором, до хруста суставов сжать, ощутив каждую мелкую мозоль. Оставаясь с ним наедине в такие моменты, как сегодня утром, Химэно нередко грезит опозданием на работу. Причиной всегда остаётся тяга опрокинуть Аки на себя — не столь важно на пол, или кровать — а после приложить его ладонь к своему горлу для лёгкого удушья в возможности почувствовать шероховатость его кожи на своём самом уязвимом месте. В конце тяжёлого трудового дня она зачастую отговаривает себя от мысли прижаться лицом к ткани его рубашки со стороны спины и вдохнуть полной грудью запах его усталости — горьковатый, но абсолютно реальный, без сладкой лжи духов или хлопкового мыла — запах Аки, который ещё жив. Иногда Химэно в шутку сравнивает свои глубинные чувства с отчаянной попыткой согреться у чужого костра, даже если его огонь постепенно обугливает её лицо и руки. В мире, где все заведомо рождаются с клеймом «обречён на смерть», любая привязанность к другим самоубийственна. Химэно многое пережила и знает это лучше всех. Влюбиться в Аки — значит заранее оплакивать его. Или, наконец, себя. Однако за всë то время, приводившее каждого из её напарников к гибели, Хаякава — первый, кто не выглядел хрупким. «Любое романтическое чувство с моей стороны станет не началом, а эпитафией» — самозапрет на то, что из-за человеческого фактора обычно не контролируется ничем, изначально был только предлогом оставаться рядом. А тактильная потребность в единственном человеке, который её понимает, не следовала за светлой влюблëнностью с самого её зарождения. Подтверждение совместного существования в аду — одна из первопричин такой нужды. Это секрет, который сгинет в пылающую бездну небытия вместе с ней, ведь кто в этом мире не знает, что умрёт скоро. Она увлечëнно прокручивает в голове выдуманные мелочи, от которых сжимается живот. Но вдруг в сердцевине выстроенной ею иллюзии что-то щёлкает. — Я не добыча, Химэно. Убери руки. Плечо под её ладонью по-спящему расслабляется, а взгляд без вызова или гнева — пустой — смотрит ровно в узоры на потолке. Аки начинает терять чёткость: черты его лица расплываются, истончаясь и становясь двухмерными. Он больше не говорит, и под пальцами, перетекающими от его дельты до ключицы, не чувствуется даже трепета — только струящаяся гладь, напоминающая натянутую ткань. Властная дуга её спины вздрагивает от леденящего осознания. Неприятно напряжённые мышцы обмякают мгновенно, словно из них выдëргивают стержень. Она обессиленно оседает, а дыхание, прежде тяжёлое от страсти, перекрывается комом в горле. Химэно не просто представила себе все эти сцены — она так остро и отчаянно захотела их, что порождённый собственной тоской мираж просто перестал её слушаться. Фантазия оказалась хрупкой и в итоге потрескалась, обнажая голую, одинокую реальность: однотонные обои, душный воздух и её саму, сидящую верхом на скомканном одеяле в пустой комнате. Пока холод не отзывается мурашками в районе затëкших колен, Химэно статична. Через время движение приходит само — тело, как тряпичная кукла, медленно сползает с кровати. Босые ноги, ещё недавно сковывающие его тëплые бëдра, ощущают ватную невесомость и ведут её к балконной двери. Подрагивающие пальцы прожимают ручку до естественного щелчка, и в духоту врывается ночной воздух — сырой, пахнущий городской пылью и известью. Она по-обыденному выуживает из почти полной и забытой здесь пачки сигарету, подносит ко рту и чиркает зажигалкой. Оранжевый свет от пламени на миг освещает её лицо — бледное, с тёмной тенью под глазом. Губы примитивно закуривают, и клуб дыма от первой затяжки тут же растворяется во тьме. Опираясь о балконный косяк безо всякого комфорта, Химэно смотрит на редеющие к концу квартала огни. Она никогда не получит то, чего так постыдно хочет, — близкого, недосягаемого. И от осознания этого мучительный голод, как уголь в остывшем мангале, тлеет в груди, согревая теплом никому не высказанных желаний. Всё было на своих местах: она, сигареты, пустота под повязкой и обжигающий жар под рёбрами. Ничего не изменилось за эту ночь, потому что и не могло измениться. Вдыхать носом дым и периодически воздух, в очередной раз дожидаясь рассвета, — вот, что ей остаётся. Химэно не ждëт от нового дня облегчения, ведь опыт подсказывает ей, что она уже знает, как просто он сменит собой предыдущий. Последнее, что она почувствует после созерцания малиновых лучей вставшего солнца — слабое жжение в лёгких и знакомый, незаменимый ничем холод наволочки под щекой. «Реальность — это единственное, что нельзя обмануть до конца».