Ничего не моё

Натаниэль знал, что значит жить благодаря ненависти. Просыпаться из-за того, что ненавидишь, есть из-за того, что должен доказать, двигаться, потому что ярость в голове. Гнев давно стал его топливом, не позволявшим ему сделать неизбежный шаг в пропасть отчаяния. Веснински знал, что наступит момент, когда эта ярость сожжет всё. Сожжет на своём пути всё и его заодно. Нервно постукивая по деревянному столу, он смотрел, как молодой господин спокойно сидел и разговаривал с каким-то итальянцем. Сегодня 19 января, Натаниэлю Веснински исполнилось двадцать лет. Из этих двадцати лет он не имел своего выбора никогда. Быть по правую руку от молодого господина — Ичиро Мориямы, а потом раз за разом оказываться у него в постели — мерзко и унизительно, но он ничего не мог с этим сделать. Натаниэль подчинялся Ичиро и только ему он принадлежал по праву и закону. Кольцо на пальце — тому негласное подтверждение. Оно появилось ещё до его совершеннолетия, в день, когда ему только исполнилось шестнадцать. Никто не спросил его согласия. Спросили бы четыре года назад, когда двенадцатилетнего Натаниэля, только что потерявшего свою семью? Спросили ли его, когда его «взял под опеку» влиятельный господин Кенго Морияма? Тогда ему казалось это спасением, но спасение обернулось изощренной клеткой, где милость измерялась степенью покорности. Оторвав взгляд от кольца, Натаниэль снова уставился на Ичиро. Тот что-то чертил пальцем на столе, объясняя что-то итальянцу. Таким же точно жестом он когда-то объяснял Натаниэлю границы дозволенного. И тогда Натаниэль лишился всего, даже права на свой разум. Ни тело, ни время — ничего ему больше не принадлежало. Неожиданно Ичиро поднялся со своего места и подозвал его. Встав на ватных ногах, Натаниэль постарался держать спину ровно и не опускать взгляд, будто забитая собака, коей он и являлся. Взгляд Ичиро был холоден и безжалостен, стремясь в нём пробуравить дыру, и стараясь на это не обращать внимания, Натаниэль подошёл ближе. Морияма взмахнул рукой, давая понять, что выпроваживает итальянца. Натаниэль так всё это ненавидел и ненавидит. Он буквально собака на коротком поводке, ему даже дышать надо по регламенту, который непременно дадут ему после того, как воспользуются его телом. Он стоял напротив сидящего молодого господина, чья осанка была идеальна, а аура — убивающая, безжалостная и нагнетающая. Кенго ещё тогда, когда родители были живы, увидел в нём, в Натаниэле, идеальную партию своему сыну. Кенго не хотел, чтобы у сына была женщина в браке, хотя не был против того, чтобы младший Морияма ходил по ним. Ичиро дождался, когда уйдёт итальянец. На мгновение в его взгляде, скользнувшем по Натаниэлю, промелькнуло что-то сосредоточенное и собственническое — взгляд хозяина, что оценивает свою самую ценную собственность. Молодой господин неторопливо достал из внутреннего кармана пиджака узкую красную коробку и без сопровождающих слов положил её на стол между ними. — Поздравляю с днём рождения, Натаниэль, — произнёс Ичиро, и его голос был лишён привычной ледяной резкости, вместо неё слышалась опасная, удушающая и нездоровая нежность, от которой сводило скулы и пальцы мелко потряхивало. Это был не подарок. Это очередной ошейник, призванный навечно приковать его к хозяину. Не просто знак принадлежности, а демонстрация её всем. Только тогда, почти не слышно, Ичиро прошептал: «Подойди ближе» — почти угроза, но сказанная на японском, и Натаниэль не уверен, что готов был её исполнить, но знал все последствия, именно поэтому, обойдя стол, он совершенно не удивился, когда холодные и тяжёлые руки притянули его, услужливо посадив на колени молодого господина. Холодные ладони Ичиро плотно обхватили его талию, и чужие длинные пальцы впились в кожу сквозь белую рубашку, оставляя за собой дорожку боли; там точно будут мелкие синяки, с такой силой давили на кожу. И тут же одна рука оказалась на шее, ровно там, где при прикосновении мурашки бежали по коже, а голову хотелось запрокинуть, дать больше места. Тело Натаниэля отозвалось прежде, чем он успел осмыслить. Он замер, ненавидя себя, своё тело, что позволило отозваться на это мелкое действие. Это было унизительно. «Мерзость» — пронеслось в голове. Он ненавидел Ичиро, но сейчас он ненавидел себя, и эта ненависть была острее и ядовитее. За эту слабость. Ичиро, конечно, заметил. Конечно, ничего и ничто не ускользало от его бездонных глаз. В уголках его губ дрогнула тень чего-то, что могло бы сойти за улыбку, если бы в ней было хоть что-то, что не выдавало садистское удовольствие. Он не прокомментировал — ему не нужно было слов, чтобы унизить, чтобы уничтожить. Его молчание было красноречивее любых слов. Чужая рука вновь оказалась на талии, продолжая держать Натаниэля в неподвижности, а другой он открыл красную коробку. Внутри, на чёрной бархатной подложке, лежал браслет. Паутинное плетение из белого золота, в которое были вплетены чёрные сапфиры и бордовые рубины. И он был невероятно красив и невероятно дорог. И абсолютно похож на кандалы. — Руку, — приказал Ичиро, и в его голосе снова зазвучала та самая нежность, от которой сжималось горло и подступала тошнота. Натаниэль механически, будто во сне, поднял левую руку; пальцы уже не дрожали — они оцепенели, как и всё его тело, разум, и кажется, он перестал дышать. Холод металла коснулся запястья, щёлкнула застёжка. Браслет был идеально подобран по размеру, будто сделан со слепка его запястья. И он был тяжёлым. Намного тяжелее, чем казалось. Ичиро не отпустил его руку. Он повернул её и смотрел на украшение. Потом медленно, демонстративно, он склонил голову, и его губы, сухие и холодные, коснулись внутренней стороны запястья Натаниэля. Прикосновение чужих губ обожгло, как лёд или огонь. Натаниэль ощутил тошнотворный спазм где-то глубоко в животе и как страх откатил его леденящей волной. Его тело теперь застыло в омерзении. — С днём рождения, душа моя. — голос молодого господина прозвучал поверх гула отчаяния. Он ненавидел этот голос.