Возраст лишь цифры

**** Чимин стянул с плеча тяжелый рюкзак, едва переступив порог их небольшой, но уютной квартиры. Усталость после трех пар классического танца давала о себе знать, и единственным его желанием было доползти до кровати. Но не успел он снять кроссовки, как из гостиной выбежала мама. Её глаза сияли так ярко, как Чимин не видел уже много лет. Она буквально влетела в него, сжимая в объятиях. — Чимин-и! Боже, ты не поверишь! — она чуть отстранилась, её щеки горели румянцем. — Он сделал мне предложение. Мы переезжаем! Чимин замер, пытаясь переварить услышанное. Мама упоминала, что встречается с кем-то «серьезным», но он и представить не мог, что всё зайдет так далеко и так быстро. — Переезжаем? К кому, мам? Кто он? Хани глубоко вдохнула, поправляя волосы, и в её голосе послышался трепет: — Чон Чонгук. Тот самый, из «Чон Групп». Самый влиятельный человек в городе, Чимин. Он… он невероятный. У Чимина внутри всё похолодело. Имя Чон Чонгука гремело во всех новостях: жесткий бизнесмен, статный мужчина с тяжелым взглядом, которому подчинялись даже политики. В свои 46 он выглядел как сошедший с обложки божество — властный и пугающий. — Но мам… у него же, кажется, двое детей? — осторожно спросил Чимин. — Как мы будем жить все вместе? — О, милый, они уже взрослые, почти как ты! — мама радостно засуетилась, уже планируя сборы. — Чонгук сказал, что хочет большую семью. Он ждет нас на ужин в это воскресенье в своем поместье. Пожалуйста, надень тот белый пиджак. Ты должен ему понравиться. *** Зал самого дорогого ресторана города был закрыт для спецобслуживания. Когда Чимин вошел вслед за матерью, он почувствовал, как десятки взглядов впились в него. На нем был наряд, который он выбрал почти в вызове: белоснежная шелковая рубашка с глубоким вырезом, открывающим ключицы, и облегающие брюки. Он выглядел как ангел, случайно попавший в логово хищников. За массивным столом уже сидели трое. Семья Чон: • Чон Чонгук (46 лет): Запах: Дорогой коньяк, жжёное дерево и выделанная кожа. Сидел во главе. Его взгляд, тяжелый и обволакивающий, мгновенно зафиксировался на Чимине. Никто не знал, что в его сейфе хранятся сотни фотографий этого парня за последние три года. Для него этот брак — просто легальный способ запереть Чимина в своем доме. • Чон Ын У (23 года): Дикий мускус и холодный эспрессо. Старший сын. Избалованный красавец, который привык получать всё. Как только он увидел Чимина, его скучающий вид сменился хищным интересом. Он медленно обвел парня взглядом с ног до головы, прикусив губу. • Чон Нара (18 лет): Запах: Полынь и черный перец. Младшая дочь. На ней было вызывающее мини-платье. Она скрестила руки на груди, смерив Чимина и его маму презрительным взглядом. Ей не нужны были конкуренты в этом доме. — Ты выглядишь... ослепительно, Чимин-и, — низкий, бархатный голос Чонгука заставил парня вздрогнуть. В этом голосе не было отеческой теплоты, только скрытая угроза и владение. — Спасибо, господин Чон, — тихо ответил Чимин, стараясь не смотреть ему в глаза. — Зови его «папочкой», милый, раз уж наши родители решили поиграть в любовь, — ядовито вставила Нара, громко звякнув вилкой по тарелке. — Нара, следи за манерами, — коротко бросил Чонгук. Одно его слово — и девушка мгновенно замолчала, хотя испепеляющий взгляд остался. Джихён же, воспользовавшись моментом, наклонился ближе к Чимину: — Не обращай внимания на сестру. Она бесится, потому что теперь в этом доме она не самая красивая. Кстати, белое тебе очень идет. Подчеркивает то, что хочется... потрогать. Чимин почувствовал, как краска заливает лицо. Он поднял глаза и встретился взглядом с Чонгуком. Тот видел и слышал всё. В глазах старшего Чона промелькнула опасная вспышка — он не собирался делиться своей добычей даже с собственным сыном. За столом повисла тяжелая, удушливая тишина после слов Джихёна. Чимин еще сильнее вжал голову в плечи, чувствуя на себе липкий взгляд сводного брата и ледяной, пронизывающий — будущего отчима. Чонгук медленно отложил приборы. Этот жест был тише шепота, но все за столом замерли. Он не поднял голоса, но его тон стал подобен острому лезвию. — Ын У, — произнес Чонгук, и в этом одном слове послышался рокот надвигающейся бури. Старший сын, который еще секунду назад самодовольно улыбался, моментально выпрямился, а его наглая ухмылка слегка дрогнула. — Да, отец? Чонгук медленно повернул голову к сыну. Его глаза сузились, а в челюсти заиграли желваки. — Чимин — член этой семьи. И если я еще раз услышу в его адрес твои двусмысленные шутки или увижу, как ты нарушаешь его личное пространство, ты забудешь дорогу в этот дом. Я ясно выразился? Ын У сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холод. Он знал, что отец не шутит. Чонгук редко проявлял эмоции, но если он начинал защищать что-то с такой яростью, это означало только одно: эта вещь принадлежит ему. — Прости, отец. Я просто хотел... подружиться, — пробормотал Ын У, опуская глаза в тарелку, хотя внутри него вскипала обида и еще большее любопытство к Чимину. Чонгук перевел взгляд на Чимина. Его выражение лица мгновенно изменилось — жесткость никуда не ушла, но в глазах появилось что-то темное, голодное. — Не бойся его, Чимин-и, — мягко, но властно произнес Чонгук, и от этого «-и» у парня пошли мурашки по коже. — В моем доме тебя никто не посмеет обидеть. Я лично за этим прослежу. Мама Чимина, сидевшая рядом, лишь неловко улыбнулась, приняв это за обычную заботу главы семейства, даже не подозревая, что Чонгук только что публично обозначил свою территорию. Машина плавно скользила по ночным улицам. Как только Хани уснула, атмосфера в салоне изменилась. В воздухе начал густеть запах Чонгука — тяжелый, обволакивающий аромат дорогого коньяка и жженого дерева. Для обычного человека это был приятный парфюм, но для Чимина, который был Омегой, этот запах ощущался как физическое давление. Чимин почувствовал, как его собственные инстинкты начинают бить тревогу. Его нежный, едва уловимый аромат персика и утренней росы затрепетал, пытаясь спрятаться, сжаться под натиском мощной ауры альфы. Чонгук глубоко вздохнул, буквально втягивая в себя воздух, пропитанный страхом Чимина. Его глаза потемнели, становясь почти черными — зрачки расширились от возбуждения. Он смотрел на Чимина жадно, не скрывая своего превосходства. — Твой запах... — хрипло произнес Чонгук, сокращая расстояние. — Он изменился. Ты напуган, Чимин-и? Или твое тело так реагирует на меня? Чимину стало по-настоящему плохо. К горлу подступил ком, а перед глазами поплыло. Альфа-феромоны Чонгука были настолько сильными и «статными», что у омеги подкосились ноги, даже несмотря на то, что он сидел. Это было чувство полной беззащитности перед хищником, который преследовал его три года. Чонгук медленно протянул руку и накрыл ладонью колено Чимина. Сквозь тонкую ткань белых брюк Чимин почувствовал обжигающий жар его кожи. — Ты такой хрупкий, — прошептал Чонгук. — Намного нежнее, чем на тех снимках, что я видел. Чимин вздрогнул. Снимках? Он хотел спросить, о чем речь, но мощная волна альфа-запаха Чонгука буквально лишила его дара речи, заставляя лишь судорожно ловить ртом воздух. — Не сопротивляйся, — приказал Чонгук, и его голос отозвался вибрацией в самом низу живота Чимина, пугая его еще сильнее. — Теперь ты под моей защитой. В моем доме ты быстро привыкнешь к моему присутствию. Я сделаю так, что ты не сможешь дышать ничем, кроме моего запаха. Когда машина остановилась у огромных ворот особняка, Чимин был в полуобморочном состоянии. Он понял: этот огромный, богатый дом станет для него не новым началом, а золотой клеткой, где хозяин уже давно наметил свою жертву. Когда Чимин переступает порог дома Чонов, его «персик» буквально тонет в смеси «полыни», «дикого мускуса» и доминирующего «коньяка» Чонгука. Это вызывает у него головокружение и тошноту — его организм понимает, что он попал в логово, где каждый из присутствующих сильнее его. Нара ждет их в холле. Она стоит, облокотившись о перила, в своем вызывающе коротком платье, и в руках у нее бокал с чем-то янтарным. Ее взгляд — острый, как бритва — впивается в Хани, а затем медленно переходит на Чимина, задерживаясь на его полурасстегнутой белой рубашке Запах полыни и черного перца резко бьет Чимину в нос, смешиваясь с коньячными нотами Чонгука, который идет прямо за его спиной.Нара не скрывает своих феромонов; её аромат буквально сочится ядом. — Добро пожаловать в ад, «семья», — выплевывает она, даже не пытаясь изобразить вежливость перед отцом. Хани делает шаг вперед, пытаясь улыбнуться: — Нара, дорогая, мы так рады... — Избавь меня от этого, — перебивает её девушка, делая глоток из бокала. Она подходит вплотную к Чимину, так что он чувствует жар её злости. — Ты думаешь, если надела кольцо, то стала здесь хозяйкой? А ты, — она переводит взгляд на Чимина, — думаешь, что твои невинные глазки и запах персика помогут тебе здесь выжить? Чимин инстинктивно втягивает голову в плечи, чувствуя, как за спиной опасно замолчал Чонгук. Но Нара слишком зла, чтобы бояться даже отца в этот момент. Она наклоняется к самому уху Чимина и шепчет так, чтобы слышала и его мать: — Я уничтожу вас. Обоих. Я выживу вас из этого дома так быстро, что вы не успеете потратить ни единой воны из папиного кошелька. Ты здесь никто, Чимин. Просто временная игрушка, которую мой отец выкинул бы на помойку, если бы я не сделала это первой. — Нара! — голос Чонгука гремит под сводами холла. Его запах жженого дерева мгновенно заполняет всё пространство, подавляя колючую полынь дочери. — В свою комнату. Живо. И молись, чтобы я не лишил тебя доступа ко всем счетам до конца года. Нара вздрагивает, её лицо на секунду бледнеет от мощи отцовского приказа, но она лишь криво усмехается. Бросив пустой бокал на ковер, она разворачивается и, стуча каблуками, уходит вверх по лестнице, оставляя после себя удушливый шлейф ненависти. Если Нара была открытым пламенем, то Ын У — это глубокий, затягивающий омут. Как только разъяренная сестра скрылась на втором этаже, из тени бокового коридора, ведущего в сторону бильярдной, неспешно вышел Ын У. Он выглядел расслабленным, но его запах холодного эспрессо и дикого мускуса стал густым и вязким. Он не сводил глаз с Чимина, игнорируя присутствие Хани и даже тяжелый, предупреждающий взгляд отца. Ын У медленно подошел к ним, держа руки в карманах дорогих брюк. Он остановился всего в полуметре от Чимина, намеренно нарушая границы личного пространства. — Пап, ты слишком суров с Ханой, — лениво произнес он, но голос его был направлен на Чимина. — Она просто боится конкуренции. Ведь теперь в этом доме появилось кое-что по-настоящему... редкое. Ын У глубоко вдохнул, и его ноздри чуть дрогнули, когда он уловил испуганный аромат персика. Он улыбнулся — не той злой ухмылкой, как сестра, а хищной, многообещающей улыбкой человека, увидевшего самую дорогую ставку в казино. — Добро пожаловать, Чимин-и, — его голос стал на тон ниже. — Не бойся Нары. Она кусается, но я умею её дрессировать. Если тебе станет слишком одиноко или страшно в этих огромных коридорах... ты всегда можешь прийти ко мне. Моя комната в конце правого крыла. Я отличный слушатель. Он протянул руку, словно хотел поправить воротник белой рубашки Чимина, но Чонгук мгновенно перехватил его запястье. Воздух в холле буквально затрещал от столкновения двух Альф. Запах коньяка Чонгука стал настолько едким, что у Чимина заслезились глаза. — Ын У, я дважды повторять не буду, — процедил Чонгук, сжимая руку сына до белых костяшек. — Чимин под моим личным присмотром. Тебе запрещено приближаться к его комнате. Ты меня понял? Ын У на секунду замер, глядя отцу прямо в глаза. В этом взгляде читался вызов. Он был моложе, дерзче, и Чимин явно стал для него тем трофеем, ради которого он был готов рискнуть даже гневом отца. — Конечно, пап. Я просто хотел быть гостеприимным, —Ын У легко высвободил руку и, прежде чем уйти, подмигнул Чимину. — Увидимся за завтраком, Чимин-и. Постарайся уснуть... на новом месте это бывает трудно. Чимин чувствует себя так, словно он попал в изысканный вольер к хищникам. Его бьет мелкая дрожь, а в голове пульсирует одна мысль: «Они все безумны». Мама, ослепленная блеском бриллиантов, Нара, сочащаяся ядом, Ын У с его липким интересом и, самое страшное — Чонгук, чье присутствие ощущается как тяжелая плита. Комната, которую выделил ему Чонгук, была огромной и вызывающе роскошной. Стены в глубоких серых тонах, мебель из темного дерева и огромная кровать с белоснежным бельем. Но Чимину здесь не дышалось. Ему казалось, что из каждого угла за ним следят скрытые камеры (судя,зная Чонгука, это могло быть правдой). Чимин забрался под тяжелое одеяло, свернувшись калачиком. Он чувствовал себя маленьким и беззащитным. Его собственный запах персика почти угас, подавленный чужой силой. «Я должен уйти. Завтра же. Заберу маму, и мы убежим», — лихорадочно думал он, хотя в глубине души понимал: из хватки Чон Чонгука еще никто не уходил живым или свободным. Вдруг в тишине комнаты раздался едва слышный щелчок. Чимин замер, задержав дыхание. Это был звук открывающегося замка. Но не его входной двери, а потайной двери-панели, которая вела прямиком в хозяйское крыло. В проеме показался высокий статный силуэт. Чонгук даже не снял пиджак, только ослабил галстук. В полумраке его глаза казались двумя бездонными провалами. Он не вошел полностью, просто стоял в тени, втягивая носом воздух, наслаждаясь тем, как аромат испуганного омеги наполняет пространство. — Спи, Чимин-и, — раздался его низкий, рокочущий голос, от которого у парня потяжелело внизу живота вопреки воле. — Я просто зашел убедиться, что тебе не снятся кошмары. В моем доме ты в полной безопасности... от всех, кроме меня. Чонгук медленно закрыл панель, оставляя Чимина в звенящей тишине. Юноша натянул одеяло до самых глаз, понимая, что в этом доме даже сон не принадлежит ему. Чонгук закрывает потайную дверь, ведущую в спальню Чимина, и направляется в конец коридора. Вход в этот кабинет защищен биометрическим замком — ни дети, ни прислуга, ни Хани никогда не переступали этот порог. Секретный кабинет Внутри царит полумрак, прерываемый лишь мягким светом десятка мониторов. На центральном экране — Чимин. Камера в его спальне установлена под таким углом, что виден каждый вздох омеги, каждый испуганный взгляд в сторону двери. Чонгук садится в кожаное кресло, переплетая пальцы, и жадно смотрит, как юноша натягивает одеяло до самого подбородка. Стены кабинета — это безумный алтарь. Тысячи фотографий: Чимин в университете, Чимин ест мороженое в парке, Чимин смеется с друзьями, Чимин плачет у окна три года назад, когда умер его отец. Чонгук знает о нем всё: группу крови, любимый сорт чая, расписание циклов и даже размер обуви. Чонгук закрывает глаза, и запах коньяка в комнате становится невыносимо острым, когда на него накатывает флешбэк. Флешбэк: 3 года назад Это был дождливый вечер. Чонгуку тогда исполнилось 43, он был на пике своего могущества, но чувствовал лишь бесконечную скуку. Он выходил из здания мэрии, когда его машина едва не сбила неосторожного подростка, выскочившего на дорогу. Чонгук в ярости вышел из авто, готовый уничтожить любого, кто встал у него на пути. Но он замер. Перед ним стоял семнадцатилетний Чимин. Промокший до нитки, в огромном худи, он выглядел как сломленный цветок. Его отец только что погиб, и Чимин шел по улице, не видя ничего из-за слез. Когда он поднял взгляд на Чонгука, их глаза встретились. В ту же секунду в воздухе вспыхнул аромат незрелого персика — чистый, невинный и такой манящий, что у Чонгука внутри всё перевернулось. Его внутренний Альфа, до этого дремавший годами, взвыл от первобытного желания: «МОЁ». Чимин тогда прошептал: «Извините», и убежал, не зная, что в этот момент его судьба была предрешена. Чонгук не поехал домой. Он вызвал начальника своей охраны и отдал короткий приказ: — Найдите его. Узнайте всё. Кто он, где живет, с кем дышит. И подготовьте почву, чтобы я мог забрать его... когда он станет достаточно взрослым. Чонгук открывает глаза и касается пальцами экрана монитора, поглаживая изображение щеки Чимина. — Три года, — шепчет он, и его голос звучит как приговор. — Я ждал три года, пока ты созреешь, Чимин-и. Я разорил твою мать, я подстроил каждую «удачу» в её жизни, чтобы ты оказался здесь. И теперь, когда ты в моих руках, я не позволю тебе даже смотреть на кого-то другого. Он видит на экране, как Чимин ворочается во сне, и его взгляд становится безумным. Он знает, что завтра Ын У попробует подойти к омеге, а Нара — сделать гадость. Но Чонгук лишь ухмыляется. Он — главный кукловод в этом доме, и он уже начал свою финальную игру. Утро в особняке начинается с запаха дорогого кофе и свежей выпечки. Чимин спускается в столовую, бледный и осунувшийся после бессонной ночи под прицелом камер Чонгука. Он видит маму, Хани, которая сидит за длинным столом. Она выглядит великолепно: на ней шелковое платье, а на шее сияет бриллиантовое колье, которое стоит больше, чем их старая квартира. Как только Чимин садится рядом, он пытается говорить шепотом: — Мам, нам нужно уйти. Прямо сейчас. Этот дом... Чонгук... он не тот, кем кажется. Он следит за мной, я чувствую это. И его дети... они ненавидят нас. Хани отставляет чашку и смотрит на сына с мягкой, почти жалостливой улыбкой. Она берет его за руку, и Чимин видит на её пальце массивное обручальное кольцо. — Чимин-и, милый, ты просто перенервничал. Переезд — это всегда стресс, — она поглаживает его ладонь, но её глаза светятся восторгом от новой жизни. — Посмотри, как Чонгук заботится о нас! Он подарил мне это колье просто так, за завтраком. Он сказал, что я — украшение его дома. А тебе он выделил лучшую комнату и уже оплатил твою учебу на год вперед! — Мам, ты не понимаешь! — голос Чимина дрожит от отчаяния. — Вчера в машине он... он вел себя странно. Его запах... он пугает меня. Хани звонко смеется, и этот звук режет Чимина по живому. — Глупенький, он — доминантный Альфа. Конечно, его аура сильная. Ты просто еще не привык к мужчине такого уровня. Ын У и Нара просто избалованы, они привыкнут к нам. Будь благодарен, Чимин. Если бы не Чонгук, мы бы сейчас тонули в долгах твоего покойного отца. В этот момент в столовую входит Чонгук. Его запах коньяка мгновенно заполняет комнату, заставляя Чимина замолчать. Чонгук подходит к Хани, целует её в висок, но его глаза прикованы к Чимину. Он видел и слышал весь их разговор через скрытые микрофоны. — О чем секретничаете? — бархатно спрашивает Чонгук, кладя руку на плечо Чимина и слегка сжимая его. — Надеюсь, Хани, ты объяснила сыну, что теперь он может просить меня о чем угодно? Я здесь, чтобы исполнять все его желания. Чимин чувствует, как его «персиковый» запах от ужаса становится почти металлическим. Он понимает: мама не просто не поможет ему — она сама заперла клетку и отдала ключи Чонгуку. После завтрака, когда Хани, окрыленная подарками, уезжает по делам, Чонгук жестом просит Чимина остаться в столовой. В воздухе мгновенно сгущается запах коньяка и жженого дерева, становясь тяжелым и давящим. — Чимин-и, я принял решение относительно твоего обучения, — Чонгук медленно обходит стол, останавливаясь прямо за спиной омеги. Его руки ложатся на хрупкие плечи Чимина. — В университете слишком много посторонних глаз и... ненужных запахов. С сегодняшнего дня ты будешь учиться дома. Лучшие профессора будут приходить сюда. — Что? Нет! — Чимин вскакивает, его голос дрожит. — Я не могу сидеть здесь взаперти! У меня там друзья, у меня... — У тебя здесь есть всё, что мне нужно, — перебивает его Чонгук, и в его голосе звучит сталь. — Это для твоей безопасности. Мир снаружи слишком опасен для такого редкого омеги. Мои люди уже забрали твои документы. Чимин чувствует, как земля уходит из-под ног. Это не просто опека — это похищение, обернутое в шелковую бумагу. В этот момент тишину дома нарушает резкий звук — входная дверь распахивается, игнорируя протесты охраны. В холл врывается парень, чья аура едва ли уступает по силе самому Чонгуку. Это Ким Тэхен (21 год). Альфа. Его запах — дикая вишня и ледяная сталь. Острый, свежий и невероятно притягательный. Он — сын конкурентов Чонгука и единственный, кого Чонгук не смог «купить» или запугать. Тэхен быстро находит глазами Чимина. Его взгляд, обычно холодный и отстраненный, вспыхивает нежностью и яростью одновременно. Он делает шаг к Чимину, игнорируя направленные на него взгляды охраны. — Тэ... Тэхен? — Чимин шепчет его имя, чувствуя, как его «персик» тянется к запаху вишни, словно к глотку чистого воздуха. Тэхен останавливается перед ним, его плечи напряжены, а глаза горят золотистым блеском доминирующего альфы. — Чимин, — его голос звучит глубоко и уверенно. — Я искал тебя всё утро. Почему ты не отвечал на звонки? Чонгук делает шаг вперед, закрывая Чимина собой. Запах коньяка становится горьким, почти удушливым. — Ким Тэхен. Ты перепутал дома. Это частная территория, и моему... сыну не о чем с тобой разговаривать. Тэхен усмехается, глядя Чонгуку прямо в глаза. Он не боится «хозяина города». — Твоему сыну? — Тэхен делает еще один шаг, так что они с Чонгуком стоят почти вплотную. — Оставь этот спектакль для прессы, Чонгук. Чимин — мой омега. Мы связаны еще с академии, и я не позволю тебе запереть его в этом склепе. Чимин замирает. Он знал, что между ними с Тэхеном была искра, но Тэхен никогда не заявлял об этом так открыто. Чонгук делает резкий знак охране. Тэхен сопротивляется, его запах ледяной стали искрит в воздухе, но против десятка обученных людей он бессилен. Его вышвыривают за ворота, но его пронзительный взгляд на Чимина остается в памяти юноши как последний луч света. Чонгук поворачивается к Чимину. Его лицо — маска из холодного камня, но в глазах полыхает безумие. Он хватает Чимина за локоть и буквально тащит его вверх по лестнице, игнорируя всхлипы парня. — Твой альфа? — шипит Чонгук, заталкивая Чимина в спальню. — Ты принадлежишь мне с того самого дня, как я увидел тебя под дождем. Ты будешь сидеть здесь до тех пор, пока запах этого щенка полностью не выветрится из твоей памяти. Он захлопывает дверь, и Чимин слышит тяжелый щелчок электронного замка. Теперь он официально заключенный. *** Неделя спустя: Почтовая пытка Проходит неделя. Чимину запрещено выходить. Еду приносит прислуга, которая не смеет поднимать глаз. Но Чонгук не учел одного — связей Ким Тэхена. Каждое утро к особняку прибывает курьер. Чонгук лично перехватывает почту, и его кабинет теперь завален письмами. Письма от Тэхена: Написанные от руки на дорогой бумаге, они насквозь пропитаны ароматом дикой вишни. Тэхен пишет о том, как он сожжет этот дом дотла, если Чимин не выйдет к нему. Он называет его «мой истинный», «моя душа». Чонгук сидит в своем секретном кабинете, окруженный этими письмами. Он вскрывает каждое. Его трясет от ярости. Он комкает их, швыряет в камин, но запах вишни преследует его повсюду. Ему кажется, что даже кожа Чимина на мониторах начинает пахнуть этим проклятым соперником. **** Чонгук довел свой план до совершенства. Он устранил каждую фигуру на шахматной доске, которая могла встать между ним и его одержимостью. Теперь особняк превратился в настоящий склеп, где эхо шагов Чонгука звучит как приговор. Прошел месяц. В доме воцарилась мертвая тишина. • Хани далеко — Чонгук организовал для неё «важнейшие переговоры» в Европе, обеспечив ей бесконечные приемы и шопинг, лишь бы она не задавала лишних вопросов. • Нара сослана в глухую провинцию под надзор жестких охранников, без телефона и доступа к деньгам. • Ын У… Чонгук не дрогнул, когда подбрасывал улики собственному сыну. Глядя, как на руках Джихёна защелкиваются наручники за торговлю наркотиками, Чонгук лишь холодно произнес: «Я предупреждал тебя не трогать то, что принадлежит мне». Дверь в спальню распахивается с оглушительным грохотом. Чонгук стоит на пороге, его рубашка расстегнута на несколько пуговиц, а глаза затянуты темной пеленой альфа-гона. Запах коньяка и дыма врывается в комнату подобно шторму, выбивая воздух из легких Чимина. — Я проверил твою медицинскую карту, Чимин-и, — голос Чонгука звучит хрипло, вибрируя от сдерживаемого вожделения. — Твой цикл должен начаться со дня на день. Я чувствую, как твой запах персика становится слаще... он зовет меня. Чонгук делает шаг вперед, и Чимин в ужасе вскакивает с кровати. Когда старший Чон пытается схватить его за талию, Чимин, ведомый чистым адреналином, проскальзывает под его рукой и бросается в коридор. — Беги-беги, малыш, — раздается сзади низкий смех Чонгука. — В этом доме нет выхода, который я бы не запер. Чимин несется по темному коридору, сердце колотится в самом горле. В панике он толкает одну из дверей в конце коридора, которая обычно всегда была закрыта. На этот раз, в спешке, Чонгук оставил её приоткрытой. Чимин влетает внутрь и захлопывает дверь, судорожно нажимая на все кнопки. Тишина. Щелчок замка. Чимин оборачивается и замирает, забывая, как дышать. Он оказался в святилище своего безумия. Свет мониторов озаряет комнату мертвенно-голубым сиянием. На стенах — тысячи его лиц. Чимин делает шаг назад, натыкаясь на стол, заваленный папками. Он открывает одну из них дрожащими руками: • «Отчет о посещении стоматолога, 2024 год» • «Список всех парней, с которыми он заговаривал в академии» • «Чеки из кафе, где он покупал латте» • На стене висит его выпускная лента, которую он потерял три года назад. — Боже... — шепчет Чимин, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Он следил за мной всё это время... Это был не случайный брак... — Ты наконец-то увидел это, — раздается спокойный, властный голос прямо за его спиной. Чимин резко оборачивается. Чонгук стоит у двери, прислонившись к косяку. Он не выглядит рассерженным из-за вторжения. Напротив, он выглядит довольным, что его коллекция наконец-то представлена «экспонату». — Ты... ты монстр, — задыхается Чимин, прижимаясь спиной к мониторам, на которых транслируется пустая спальня, из которой он только что сбежал. Чонгук медленно сокращает расстояние, пока между ними не остается и десяти сантиметров. Он упирается руками в стол по обе стороны от бедер Чимина, загоняя его в капкан. — Я не монстр, Чимин-и. Я — твой создатель. Я три года выстраивал твою жизнь так, чтобы ты оказался здесь, в этой комнате, со мной. Я убрал всех, кто мог помешать нам насладиться твоей течкой. Чонгук глубоко вдыхает запах персика, исходящий от шеи Чимина, и его зрачки расширяются, почти полностью поглощая радужку. — Теперь, когда ты знаешь всё... тебе больше не нужно бояться секретов. Ты знаешь, как сильно я тебя хочу. И ты знаешь, что я никогда тебя не отпущу. Его рука медленно поднимается и ложится на шею Чимина, большой палец нежно поглаживает пульсирующую венку. — Твоя течка начнется сегодня ночью. И ты встретишь её здесь, среди моих доказательств любви к тебе. Воздух в кабинете накалился до предела, став настолько тяжелым от феромонов Альфы, что Чимин начал задыхаться. Окруженный изображениями самого себя, он чувствовал, что стены этого святилища безумия сжимаются, лишая его пространства для маневра. Чонгук не дает ему опомниться. Он рывком подхватывает Чимина за талию и насаживает на край массивного стола, прямо поверх папок с отчетами о его жизни. Мониторы за спиной юноши мерцают, отражая этот акт доминирования. — Твое тело пахнет страхом, но твое естество уже зовет меня, — рычит Чонгук, вжимаясь в него всем телом. Прежде чем Чимин успевает вымолвить хоть слово, Чонгук резко хватает его за затылок, обнажая изгиб шеи. В следующую секунду Чимин вскрикивает от резкой, обжигающей боли — клыки Альфы глубоко впиваются в его нежную кожу, оставляя метку. Это клеймо собственности, которое теперь будет кричать каждому встречному альфе, что Чимин принадлежит Хозяину города. Чонгук отрывается от шеи, слизывая каплю крови с губ, и тут же впивается в рот Чимина глубоким, властным поцелуем. Это не нежность — это захват территории. Он выпивает стоны Чимина, не давая ему даже возможности вздохнуть. Когда Чонгук начинает избавляться от одежды, нависая над ним, Чимин, охваченный первобытным ужасом, срывается на крик: — Стой! Пожалуйста! Я... у меня никогда не было... я никогда ни с кем не был! Он надеется на жалость, на остатки человечности в этом мужчине. Но Чонгук лишь замирает на секунду, и на его лице расцветает пугающая, торжествующая улыбка. — Я знаю, малыш, — его голос звучит как бархатный приговор. — Я лично следил за тем, чтобы к тебе никто не прикоснулся за эти три года. Ты думаешь, почему те парни в академии исчезали после первой же попытки пригласить тебя на свидание? Я хранил тебя для этого момента. Чонгук разводит колени Чимина, его взгляд становится абсолютно черным от желания и безумия. — Я буду брать тебя здесь, в этом кабинете, в нашей спальне, в каждой комнате этого дома. Я докажу тебе свою любовь так глубоко, что ты будешь чувствовать меня в своих венах до конца своих дней. Ты — мое величайшее достижение, Чимин. И сегодня ты узнаешь, что значит принадлежать Альфе полностью. Он входит в него одним мощным толчком, заглушая крик Чимина новым поцелуем, окончательно скрепляя их судьбы в этой золотой, пропитанной запахом коньяка и боли, клетке. Прошло три бесконечных часа, которые превратились для Чимина в тягучий кошмар наяву. Кабинет, который раньше был просто пугающим музеем одержимости, теперь стал местом его окончательного слома. В воздухе висела тяжелая, липкая взвесь: агрессивный запах коньяка Чонгука смешался с металлическим привкусом крови и сладким, почти приторным ароматом персика, который теперь сочился из Чимина не от радости, а от биологического отчаяния. Чонгук не останавливался. Его статное тело двигалось в ритме первобытного гона, полностью игнорируя мольбы и тихие всхлипы омеги. Он был подобен стихии — неумолимый и беспощадный. Повсюду следы: Поверхность стола, на которой лежали папки с «жизнью» Чимина, была залита биологическими следами их близости. Сперма смешивалась с каплями крови, стекающими с искусанных губ Чимина и его разорванной девственности. Со стен на это действо смотрели тысячи глаз «прошлого» Чимина. Счастливый, невинный мальчик с фотографий словно наблюдал за тем, как этот статный мужчина в настоящем уничтожает остатки его свободы. Каждое движение Чонгука сопровождалось шелестом разлетающихся снимков, которые прилипали к влажной коже. — Смотри на себя! — рычал Чонгук, приподнимая Чимина за подбородок и заставляя смотреть в один из мониторов, где транслировалось их соитие. — Видишь, как ты принимаешь меня? Ты создан для этого. Ты создан для моей метки и моего семени. Чимин уже не кричал — у него не осталось сил. Его пальцы судорожно скребли по полированному дереву, оставляя глубокие царапины на тех самых отчетах, которые Чонгук собирал три года. Он чувствовал, как внутри него всё горит, как узел течки затягивается всё туже, заставляя его тело предательски выгибаться навстречу своему мучителю. Чонгук улыбался — это была улыбка победителя. Он брал его везде: на столе, прижав к стене с мониторами, на полу среди разорванных снимков. Он хотел не просто секса, он хотел запечатления. Чтобы каждая клетка Чимина знала: теперь в нем нет места ни для кого другого. — Я буду наполнять тебя снова и снова, — шептал Чонгук, покрывая искусанную шею новыми засосами. — Пока ты не пропитаешься мной до самого костного мозга. Ты — мой алтарь, Чимин-и. И сегодня я приношу твою невинность в жертву своей любви. Когда Чимин окончательно провалился в забытье от боли и изнеможения, Чонгук не отпустил его. Он продолжал двигаться, вбивая свою власть в обмякшее тело, окруженный доказательствами своей трехлетней охоты. Когда Чимин окончательно провалился в темноту, мир для него исчез, но для Чонгука всё только начиналось. Бессознательное состояние омеги не только не остановило его, но, казалось, раззадорило ещё сильнее. Он продолжал безжалостно брать то, что считал своей законной наградой за три года ожидания, вбивая свою власть в обмякшее, беззащитное тело. Его внутренний Альфа рычал от триумфа, наконец-то насыщаясь тем самым «персиком», о котором мечтал тысячи ночей. Спустя час, когда кабинет превратился в поле битвы, залитое кровью и семенем, Чонгук, тяжело дыша, подхватил Чимина на руки. Юноша был похож на сломанную куклу — голова безвольно откинута назад, на шее багровела свежая, глубокая метка. Чонгук отнес его в огромную ванную комнату, напоминающую римский терм. Он включил горячую воду, и густой пар мгновенно заполнил пространство, смешиваясь с едким запахом коньяка. Когда они вместе опустились в глубокую чашу, вода окрасилась в розовый цвет. Чонгук медленно смывал следы своей жестокости с кожи Чимина, но его движения не были нежными. Он собственнически оглаживал каждое клеймо, каждый синяк, который оставил сам. Глядя на то, как горячая вода заставляет кожу омеги порозоветь, Чонгук почувствовал, как внутри снова вскипает первобытная жажда. Чимин пришел в себя от резкого всплеска воды и жара, обжегшего его измученное тело. Он открыл глаза, и первое, что увидел — это лицо Чонгука в тумане пара. Старший Альфа выглядел как демон из древних легенд: мокрые волосы откинуты назад, глаза горят неугасающим огнем, а на губах играет та самая статная, хищная улыбка. — Проснулся, малыш? — голос Чонгука провибрировал прямо в грудной клетке Чимина. — Нам еще рано отдыхать. Твоя течка только входит в полную силу, а я еще далеко не закончил доказывать тебе свою любовь. Чимин попытался оттолкнуться, его охватил ужас от осознания: Чонгук ненасытен. Это было не просто желание, это была патологическая, черная дыра потребности, которую невозможно заполнить. — Пожалуйста... Чонгук-ши... я больше не могу... — прохрипел Чимин, но его голос сорвался. — Ты сможешь всё, что я захочу, — отрезал Чонгук. Он рывком развернул Чимина спиной к себе, прижимая к холодному мраморному борту ванны. Резкий контраст ледяного камня и горячей воды заставил Чимина вскрикнуть, но его крик тут же захлебнулся, когда Чонгук снова, без всякой подготовки, вошел в него. В тумане ванной комнаты, под шум бегущей воды, Чонгук продолжал свой безжалостный ритм. Чимин смотрел на свое отражение в зеркалах, запотевших от пара, и видел лишь тень того юноши, которым он был. Он понял, что Чонгук не остановится, пока не выпьет его до дна, пока не превратит его в пустую оболочку, наполненную только его семенем и его волей. Когда наступил рассвет, Чонгук наконец вынес измученного, спящего тяжелым сном Чимина из ванной. Он уложил его в свою огромную кровать, накрыв тяжелым одеялом, и сел рядом, не сводя с него глаз. Рассветное солнце пробивалось сквозь тяжелые портьеры, окрашивая спальню в тревожные багровые тона. Чимин открыл глаза, чувствуя, как каждое движение отзывается невыносимой, тягучей болью во всем теле. Простыни пахли коньяком, кровью и персиком — запахом его окончательного падения. Он повернул голову и вздрогнул. Чонгук сидел на краю кровати совершенно нагой. Его статное тело, покрытое татуировками и каплями пота, в утреннем свете казалось изваянием какого-то жестокого божества. Он не спал ни минуты; он просто сидел и наблюдал за тем, как Чимин дышит. — Ты проснулся, — голос Чонгука был низким и довольным, как рычание сытого льва. Чимин попытался прикрыться одеялом, его руки дрожали. Слезы сами покатились по щекам, обжигая кожу. — Как... как вы можете так поступать? — прошептал он, едва узнавая собственный голос. — Мне всего двадцать. Я ровесник вашего сына... вашей дочери. Хани... она ваша жена! Она моя мама! Это же... это безумие. Вы чудовище. Чонгук медленно повернулся к нему. В его глазах не было ни капли раскаяния — только ледяная, абсолютная убежденность в своей правоте. Он издал короткий, пренебрежительный смешок, который больше походил на фырканье хищника. — Ровесник моих детей? — Чонгук наклонился к Чимину, обдавая его своим властным ароматом. — Ын У и Нара — это просто побочные эффекты моей скучной жизни до тебя. Ошибки молодости, которые слишком много о себе возомнили. А Хани... — он провел тыльной стороной ладони по мокрой щеке Чимина, — она была лишь ключом от твоей комнаты. Удобным инструментом, чтобы легально ввести тебя в этот дом. Чимин сжался, глядя на него с ужасом. Чонгук подался еще ближе, его взгляд стал безумным. — Если ты думаешь, что родство или мораль остановят меня, ты плохо меня знаешь. Если мои дети еще раз посмеют заявить на тебя права или встать между нами... я уничтожу их. Если твоя мать станет помехой — она исчезнет. Я готов стереть с лица земли любого, кто мешает мне владеть тобой. Он схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть на глубокую, багровую метку на его шее. — Ты больше не сын «его жены». Ты — мой омега. Моя собственность. И если для того, чтобы ты это понял, мне нужно превратить этот город в пепел — я сделаю это, не моргнув и глазом. Чонгук снова навалился сверху, придавливая Чимина своим весом к матрасу. — И не надейся, что наступило утро и всё закончилось. Твоя течка только начинается. И мы проведем эти дни так, чтобы ты навсегда забыл, что у тебя когда-то была другая семья. Чимин продолжал рыдать, но его всхлипы начали меняться. Горькие слезы обиды смешались с тяжелым, прерывистым дыханием. Его запах персика в одно мгновение стал невыносимо сладким, сочным, почти липким — это был запах омеги, которая готова к оплодотворению. Чонгук замер, наблюдая за этой трансформацией. Он видел, как зрачки Чимина расширились, поглощая радужку, а его тело начало мелко дрожать не от страха, а от пробудившегося вожделения. — Жжет... — прохрипел Чимин, впиваясь ногтями в собственные плечи. — Пожалуйста... Чонгук... она так сильно жжет! Чимин больше не пытался оттолкнуть его. Напротив, ведомый инстинктами, он подался вперед. Его разум кричал: «Беги! Это монстр!», но тело, помеченное Чонгуком, теперь принадлежало только Альфе. Чимин буквально осел на Чонгука, обхватывая его ногами за талию и прижимаясь пылающей шеей к его холодному лицу. — Возьми меня... — простонал Чимин, теряя остатки гордости. — Сделай что-нибудь... мне больно... я хочу тебя... Чонгук замер от удивления. Он ожидал сопротивления, ожидал, что придется ломать Чимина неделями, но не думал, что его собственная Альфа-энергия и метка сработают так быстро. Его губы растянулись в торжествующей, почти безумной ухмылке. Он прижал Чимина к себе, чувствуя, как тот сам ищет его губы. — Посмотри на себя, Чимин-и, — прошептал Чонгук, наслаждаясь его беспомощностью. — Всего час назад ты называл меня чудовищем, а теперь ты умоляешь меня войти в тебя. Ты видишь? Твое тело умнее твоего разума. Оно знает, кому ты принадлежишь. Чонгук подхватил его под бедра, и Чимин сам начал двигаться, насаживаясь на него, ища облегчения от той биологической пытки, в которую превратилась его течка. В этот момент Чимина словно подменили: скромный, запуганный мальчик исчез, осталась только омега, одержимая своим Альфой. — Ты никогда не уйдешь, — рычал Чонгук, вбиваясь в него с новой силой. — Теперь, когда ты сам этого просишь, я никогда не отпущу тебя. Ты будешь моей маленькой зависимой куклой. В эту ночь в особняке Чонов окончательно умер тот Пак Чимин, которого знал мир. Остался только изломанный, помеченный и полностью подчиненный омега, чья жизнь теперь была зациклена на запахе коньяка и тяжелых руках Чон Чонгука. Они не удерживаются на кровати. В порыве исступления они буквально сваливаются на пол, на дорогой ковер, который теперь становится свидетелем их общего безумия. Чимин, чьи глаза затуманены и влажны от не прекращающихся слез, впивается пальцами в плечи Чонгука. Он ведет себя так, будто его подменили: страх исчез, осталась лишь голая, выжигающая нутро потребность. Чимин с силой оседлает Чонгука, прижимаясь к нему всем своим пылающим телом. Его движения резкие, отчаянные, полные биологического голода. Он сам насаживается на Альфу, вскрикивая от того, как глубоко и болезненно-сладко метка на шее отзывается на каждое движение. — Да... так... — хрипит Чонгук, его голос больше похож на рычание зверя. Он не ожидал такой отдачи. Он видит, как Чимин теряет себя, как его личность растворяется в инстинктах. Чонгук перехватывает его за талию, его пальцы оставляют глубокие следы на бедрах омеги. Он с силой надсаживает Чимина на себя, контролируя каждый толчок, доводя их обоих до предела человеческих возможностей. Стоны заполняют комнату, становясь всё громче и надрывнее. В этом звуке — всё: и три года ожидания Чонгука, и сломленная воля Чимина, и торжество хищника над жертвой. — Ты мой... — рычит Чонгук, впиваясь в губы Чимина, заглушая его крик. — Ты сам этого хочешь... Почувствуй, как я заполняю тебя! Чимин запрокидывает голову, его шея с багровым клеймом напряжена. Он больше не думает о маме, о Ын У или о своей прошлой жизни. В этот момент для него существует только запах коньяка, только обжигающая сталь внутри и эта мучительная, связывающая их навеки метка. Они стонут в унисон, теряя связь с реальностью. Это не любовь и не близость — это полное, безвозвратное поглощение одной души другой. Чимин окончательно сдается, позволяя Чонгуку забрать всё, что от него осталось, пока пол кабинета усеян фотографиями того мальчика, которого больше нет. В момент самого мощного пика, когда Чимин, обессиленный, содрогался в его руках, Чонгука прошибло током. Глубоко внутри, на уровне самых древних инстинктов, он осознал то, чего не понимал все эти три года слежки: Чимин не просто его «игрушка» или «трофей». Он его Истинный. Это осознание ударило в голову Чонгуку, как чистый спирт. В ту же секунду его собственный Альфа-гон, дремавший в ожидании достойного партнера, вспыхнул с разрушительной силой. Его запах стал настолько едким и мощным, что в комнате, казалось, стало нечем дышать. — Мой... истинный... — прорычал Чонгук, и этот звук был полон первобытного обладания. Теперь это была не просто страсть — это была стихия. Чонгук перевернул Чимина, вминая его в пол, и начал трахать его с силой, на которую способен только Альфа в состоянии гона. Он потерял всякий контроль над собой. Каждый толчок был настолько мощным и сокрушительным, что Чимин чувствовал, как кости таза едва выдерживают это давление. Чимин кричал, но звуки тонули в грохоте его собственного сердца. В какой-то момент он перестал чувствовать нижнюю часть тела. Ноги онемели, превратившись в вату, чувствительность исчезла, оставив только ослепляющую вспышку боли и удовольствия, смешанных в одно целое. Чонгук был безжалостен. Он вбивал себя в Чимина снова и снова, ставя узел за узлом, заполняя его до краев, помечая каждую клетку его организма своим присутствием. Он хотел выжечь на душе Чимина свое имя, чтобы даже если тот когда-нибудь сбежит, он никогда не смог бы принадлежать другому. — Ты чувствуешь это, Чимин?! — рычит Чонгук, прижимая измученного парня к себе. — Это не просто похоть. Мы — одно целое. Твоя кровь отзывается на мою. Ты мой Истинный! Это признание становится детонатором. Гон Чонгука вспыхивает с такой мощью, что он теряет последние капли самообладания. Ему мало спальни, ему мало тишины. Он хочет заявить права на свою добычу там, где каждый угол пропитан его властью. Он рывком подхватывает Чимина на руки. Юноша, чьи ноги полностью отказали, висит на нем, судорожно вцепившись в плечи Альфы, а его запах персика становится настолько густым, что кажется, его можно коснуться рукой. Чонгук выносит его на широкую балюстраду второго этажа и спускается в центр огромной гостиной, прямо к подножию мраморной лестницы. Там, под светом массивной хрустальной люстры, Чонгук насаживает Чимина на себя с дикой, первобытной жестокостью. — А-а-а-ах! Стой! Чонгук! — кричит Чимин, и его голос срывается на хрип. Его тело выгибается дугой, голова запрокидывается назад, а по щекам текут слезы от невыносимого сочетания боли и истинного экстаза. Звуки плоти, тяжелое дыхание Альфы и надрывные крики омеги эхом разлетаются по огромному пустому залу. В этот момент Чонгук берет его так, словно хочет разорвать пополам, заставляя Чимина содрогаться в конвульсиях. В разгар этого безумия входная дверь с грохотом распахивается. Нара , которая сбежала из своей ссылки, не в силах терпеть изгнание, влетает в дом, готовая закатить скандал. — Отец! Я не собираюсь гнить в этой дыре... — её голос обрывается на полуслове. Она замирает в дверях, и её бокал, который она сжимала в руке, со звоном разбивается о мрамор. Перед её глазами разворачивается картина, достойная ада: её отец, великий и недосягаемый Чон Чонгук, полностью обнаженный, в состоянии дикого гона, жестоко берет её ровесника прямо на ковре в гостиной. Мина видит всё: багровую метку на шее Чимина, его безумные от боли и течки глаза, и кровь, смешанную со спермой, на его бедрах. Запах в доме настолько тяжелый, что ей становится физически тошно. Её собственный запах полыни меркнет, подавленный аурой истинной пары. — Папа?.. — шепчет она, и в её глазах впервые появляется настоящий, животный ужас. Она понимает, что человек перед ней — больше не её отец. Это хищник, который уничтожил всё ради своего Истинного. Чонгук даже не оборачивается. Он лишь сильнее вжимает Чимина в пол, издавая утробный рык, предупреждая дочь: приблизишься — убью. Чимин встречается взглядом с Наройу кп. В его глазах — мольба о смерти и полное осознание того, что спасения больше нет. Его крик затихает, превращаясь в тихий, надломленный стон, когда Чонгук снова входит в него до самого упора, окончательно ставя точку в истории этой семьи. Чонгук даже не замедляет темп. Услышав голос дочери, он лишь сильнее впивается пальцами в бедра Чимина, оставляя на бледной коже иссиня-черные пятна. Его глаза, затянутые пеленой гона, сверкают первобытным торжеством. —Стой и смотри, Нара! — рычит Чонгук, не оборачиваясь. Его голос, низкий и вибрирующий от похоти, заполняет всё пространство гостиной. — Смотри, как выглядит истинная власть. Смотри на того, кого ты смела называть «мусором». Нара стоит неподвижно, прижав руки к лимфатическим узлам на шее — аура отца настолько тяжелая, что ей трудно дышать. Она видит, как Чимин вздрагивает от каждого толчка, как его тело, не слушающееся из-за парализованных ног, безвольно дергается на мраморе. — Видишь, как он принимает меня? — Чонгук резко приподнимает голову Чимина за волосы, заставляя его смотреть прямо на дочь. — Он мой. До каждой клетки, до каждого вздоха. Ты хотела быть хозяйкой в этом доме? Забудь. Теперь здесь только один закон — его нужды и моя воля. Чимин пытается закрыть лицо руками, но у него нет сил. Его взгляд, мутный от слез и изнуряющей течки, встречается со взглядом Нары. В нем — бесконечная агония и стыд. Он хочет исчезнуть, провалиться сквозь землю, но Чонгук держит его мертвой хваткой. — Смотри на его метку, — приказывает Чонгук дочери, специально обнажая истерзанную шею Чимина. — Я выжег на нем свое имя. Ни ты, ни твой брат, ни его мать больше не имеете на него прав. Он — сердце этого дома. А ты... ты здесь теперь лишь гостья, если я позволю тебе остаться. Нара начинает дрожать. Её гордость, её надменность — всё рушится под этим зрелищем. Она видит, как её отец, которого она всегда боялась и уважала, окончательно превращается в одержимого монстра. Чонгук снова вбивается в Чимина, заставляя того вскрикнуть так громко, что под сводами зала дребезжит хрусталь. Он делает это намеренно напоказ, с особой, показательной жестокостью, демонстрируя дочери, насколько Чимин «принадлежит» ему. — Иди к себе, Нара, — бросает он через плечо, не прерывая движений. — И запомни этот звук. Это звук того, как рушится твоя старая жизнь. Завтра ты поклонишься ему как моей паре. Или ты последуешь за братом в тюрьму. Нара, всхлипнув от ужаса и отвращения, разворачивается и бежит вверх по лестнице, закрывая уши руками. Но стоны Чимина и властный рык отца преследуют её даже за закрытыми дверями. Нара, бледная, с дрожащими руками, прокралась к дверям главной спальни. Ей было тошно, её всю трясло от отвращения и страха, но любопытство и остатки человечности погнали её внутрь. Она осторожно толкнула дверь. Запах в комнате был настолько густым, что глаза начало щипать. Чимин лежал на огромной кровати, брошенный там, как сломанная игрушка. Одеяло лишь наполовину прикрывало его тело, усыпанное багровыми пятнами и укусами. — Эй... — шепнула Нара, делая шаг к кровати. — Чимин? Юноша медленно повернул голову. Его лицо было серым, губы искусаны в кровь, а глаза — пустые, словно выгоревшие изнутри. Он попытался приподняться, оперевшись на локти, но тут же со стоном рухнул обратно. — Я... я не чувствую ног, — прохрипел он. Его голос был почти неузнаваем. — Нара... помоги мне... Нара подошла ближе и в ужасе отпрянула. Ноги Чимина, белые и тонкие, лежали неподвижно. От того, насколько жестоко и долго Чонгук брал его в состоянии гона, у Чимина наступил временный паралич на почве шока и физического истощения. Он был полностью обездвижен. — Он сумасшедший, — прошептала Нара, глядя на страшную, опухшую метку на шее Чимина. — Он превратил тебя в... в это. — Пожалуйста, — Чимин протянул к ней дрожащую руку, в его глазах вспыхнул последний огонек надежды. — Там, в тумбочке... его второй телефон. Вызови помощь. Тэхен... найди Тэхена. Если я останусь здесь еще на одну ночь... я просто умру. Нара замерла. Она знала, что если отец поймает её, он не посмотрит на то, что она его дочь. Но, глядя на раздавленного Чимина, она поняла: завтра на его месте может оказаться любая «ошибка» Чонгука. — Я не смогу тебя вынести, — быстро заговорила она, оглядываясь на дверь ванной, откуда доносился шум воды. — Но я отправлю геолокацию. В этот момент шум воды в ванной стих. В наступившей тишине шаги Чонгука за дверью прозвучали как удары молота по гробу. В комнате мгновенно стало холодно, несмотря на жар работающих обогревателей. Чонгук стоял в дверном проеме, полуобнаженный, с полотенцем на плечах. Его мокрые волосы облепили лоб, а взгляд был лишен всякой теплоты — в нем осталось только ледяное, расчетливое безумие. Нара замерла, выронив телефон. Аппарат глухо стукнулся о ковер, но сообщение уже ушло. Чонгук медленно подошел к дочери. Его аура была настолько тяжелой, что девочка не могла даже вскрикнуть. — Ты думала, что ты умнее меня в моем собственном доме? — тихо произнес он. В следующее мгновение его рука резко взметнулась. Хлесткий удар пришелся Нара прямо по щеке, отчего она отлетела к стене, схватившись за пылающее лицо. — Отец! — вскрикнула она, захлебываясь слезами. — Замолчи, — отрезал Чонгук. — Ты предала свою семью ради этого щенка Ким Тэхена. Теперь ты будешь смотреть, к чему приводит непослушание. Смотри внимательно, Нара. Это — финал твоей сказки. Он рывком запрыгнул на кровать, срывая с Чимина остатки одеяла. Юноша, который все еще не чувствовал ног, попытался отползти, извиваясь всем телом, но Чонгук грубо схватил его за бедра, притягивая к себе. — Нет... Чонгук, пожалуйста! Не надо! Она же твоя дочь! — рыдал Чимин, его голос превратился в надрывный сип. Но Чонгук был неумолим. Прямо на глазах у парализованной страхом Нары, он снова вошел в Чимина — еще более жестоко, еще более властно, чем раньше. Каждый его толчок был пропитан яростью и желанием окончательно растоптать волю обоих. Чимин кричал, задыхаясь от боли и стыда. Его слезы капали на подушку, а пальцы судорожно сжимали простыни. Он видел через пелену слез, как Мина забилась в угол, закрывая рот руками, чтобы не закричать. Чонгук же, двигаясь в безумном ритме гона, смотрел прямо в глаза дочери, демонстрируя ей свою абсолютную власть над «истинным». — Видишь? — выдохнул он, нависая над Чимином. — Он мой. И каждый, кто попытается его забрать, закончит хуже, чем ты сейчас. *** Нара после той ночи сломалась. Она больше не спорила, не язвила и почти не выходила из своей комнаты. Её некогда яркие глаза потускнели: каждый раз, когда она слышала шаги отца или приглушенные крики Чимина из-за стены, её начинало трясти. Она видела истинное лицо тирана и поняла, что для Чонгука люди — это просто глина, из которой он лепит свои извращенные фантазии. Чимин же за этот месяц почти перестал существовать как личность. Он больше не пытался бежать. Его ноги восстановились, но он редко ими пользовался — Чонгук почти не выпускал его из постели, считая, что омега должен быть всегда «готов» и «наполнен». Прошло месяц: Хани вернулась из Европы внезапно. Она соскучилась по сыну и мужу, везя с собой ворох подарков и радостных новостей. Она вошла в дом, сияя от счастья, но тишина в холле её насторожила. — Чимин-и? Чонгук? — позвала она, поднимаясь по лестнице. Нара, стоявшая в тени коридора, посмотрела на мачеху с такой смесью жалости и ужаса, что у Хани похолодело внутри. Хани направилась к их с Чонгуком главной спальне, уверенная, что муж там работает. Она распахнула дверь без стука, с улыбкой на губах: — Дорогой, я верну... Слова застряли в горле. Улыбка сползла с лица, а чемодан с грохотом выпал из рук. На её семейном ложе, под балдахином, который она сама выбирала, разворачивалась сцена, уничтожившая её мир за секунду. Её муж, Чонгук, был сверху. Он двигался с той самой звериной жестокостью, которую Хани никогда не видела, направленной на неё. А под ним, вцепившись в спинку кровати, извивался её единственный сын. Чимин стонал — громко, надрывно, в такт каждому сокрушительному толчку Чонгука. Его шея была покрыта темными пятнами, а та самая багровая метка горела на бледной коже как клеймо позора. — Чонгук... Чимин... — Хани прижала ладони к губам, её ноги подкосились. Чонгук даже не подумал остановиться. Он лишь повернул голову к жене, и в его глазах Хани увидела не испуг, а вызов. Он специально вошел в Чимина еще глубже, заставляя парня выкрикнуть её имя в агонии удовольствия и боли. — О, Хани, ты вовремя, — прохрипел Чонгук, не прерывая своего ритма. — Ты как раз успела к самому интересному. Твой сын оказался гораздо более податливым, чем ты когда-либо была. Чимин обернулся на голос матери. Его глаза, затуманенные течкой и безумием, встретились с её взглядом. — Мама... — выдохнул он, и в этом звуке было столько боли, что Хани почувствовала, как её сердце буквально рвется на части. Ярость Чонгука, подогретая гоном и внезапным вмешательством, вспыхнула подобно лесному пожару. Когда Хани, обезумев от увиденного, вцепилась в его плечи, пытаясь оттащить его от истерзанного сына, он среагировал мгновенно и жестоко. Чонгук резко развернулся и одним мощным движением руки отшвырнул Хани. Женщина отлетела к стене, ударившись плечом о тяжелый комод, и сползла на пол, задыхаясь от шока. — Не смей касаться меня своими руками, — прорычал Чонгук. Его голос вибрировал от животной угрозы. — Ты здесь никто. Ты всегда была лишней. Он снова навалился на Чимина, который в ужасе прикрывал лицо руками, содрогаясь от рыданий. Чтобы наказать Хани за её дерзость, Чонгук схватил Чимина за волосы, заставляя его прогнуться в спине, и вошел в него с такой сокрушительной силой, что из груди юноши вырвался не крик, а надрывный хрип. — Смотри на него, Хани! — выплюнул Чонгук, продолжая безжалостно вбиваться в Чимина на глазах у матери. — Смотри внимательно! Ты думала, я выбрал тебя? Ты думала, я полюбил вдову с долгами? Хани, глотая слезы, смотрела, как её муж уничтожает её сына, превращая его в живую плоть для своих утех. — Ты была лишь удобным пропуском в его спальню, — продолжал Чонгук, его движения становились всё более яростными и дикими. — Я увидел его три года назад и понял: он будет моим. Весь этот брак, все эти подарки тебе, твоя «карьера» — всё это был лишь циничный план, чтобы законно запереть его в этом доме. Ты — пешка. Дешевая декорация, которую я терпел только ради того, чтобы каждое утро видеть его за завтраком. Чимин кричал, зовя мать, но Чонгук заглушал его звуки своими толчками. — Теперь маски сброшены, — Чонгук наклонился к уху Чимина, но смотрел прямо в расширенные от ужаса глаза Хани. — Теперь мне не нужно притворяться. Твой сын помечен мной. Его тело принадлежит мне. А ты... ты можешь остаться в этом доме как прислуга, или убираться на улицу в том же рванье, в котором я тебя нашел. Но Чимин останется здесь. До своего последнего вздоха. Хани смотрела на эту картину и понимала: она сама, своими руками, привела своего ребенка в логово зверя. Она видела, как Чимин, окончательно сломленный болью и истинной связью, начинает бессознательно тянуться к Чонгуку, ища защиты у того, кто его мучает. Это было окончательное падение их семьи. Три недели особняк жил в ритме тягучего, липкого кошмара. Хани и Нара, сломленные железной волей Чонгука, превратились в призраков. Они молча накрывали на стол, пока из спальни доносились стоны Чимина, и отводили глаза, когда Чонгук выносил на руках измученного омегу к обеду. Они привыкли к запаху крови и семени, ставшему частью этого дома. Но однажды утром Чимина вывернуло прямо за столом. Хани, чьё материнское сердце еще билось под слоем страха, всё поняла. **** Пока Чонгук был на важной встрече, Хани дрожащими руками протянула сыну тест. Две ярко-красные полоски стали приговором. — Он никогда не отпустит тебя теперь, Чимин-и, — прошептала Хани, обливаясь слезами. — Ты станешь его инкубатором. Мы должны бежать. Нара, ненавидевшая отца больше жизни, достала припрятанный телефон. Один звонок Тэхену — и план был готов. Тэхен ждал их у черного входа в аэропорт, подготовив частный рейс. Это был их единственный шанс. Они бежали ночью. Чимин, бледный и слабый, едва держался на ногах, поддерживаемый матерью и сестрой. Казалось, свобода уже близко — впереди светились огни терминала, а Тэхен уже махал им рукой у входа. Они почти дошли. Но вдруг пространство вокруг залил ослепляющий свет фар черных внедорожников. Из центральной машины, не спеша, вышел Чонгук. Он не выглядел злым — он выглядел разочарованным. — Вы правда думали, что моя дочь и моя жена смогут украсть у меня мою Истинную пару? — его голос, усиленный ночной прохладой, заставил Чимина рухнуть на колени. Чонгук подошел к ним. Охрана мгновенно скрутила Тэхена, вжимая его лицом в асфальт. Хани и Нара оттащили в сторону, несмотря на их крики и мольбы. Чонгук опустился перед Чимином на корточки и мягко приподнял его лицо за подбородок. — Ты хотел забрать моего наследника и сбежать к этому щенку? — он коснулся еще плоского живота Чимина, и тот вздрогнул от ужаса. — Глупый, маленький омега. Ты ведь знаешь, что твоя метка связывает нас крепче любых цепей. Ты бы не выжил без моего запаха и недели. Чонгук резко поднялся, рывком заставляя Чимина встать. — В машину. Живо. Когда они вернулись в особняк, Чонгук не стал кричать. Он запер Хани и Нару в подвале, а Чимина отнес в спальню, где на окнах уже устанавливали кованые решетки. — Ты променял мою милость на попытку побега, — прошептал Чонгук, снимая ремень. — Теперь ты не выйдешь из этой комнаты до самых родов. А чтобы ты не скучал по своему Тэхену... я пришлю тебе его пальцы завтра к завтраку. Чонгук снова навалился на Чимина, игнорируя его мольбы и слезы. Течка, усиленная беременностью и стрессом, вспыхнула с новой силой. — Теперь я буду трахать тебя еще жестче, — рычал он в самую метку. — Чтобы ты каждую секунду помнил, чьего ребенка ты носишь. Чтобы ты забыл само слово «свобода». В спальне особняка разворачивался финал этой безумной главы. Чонгук, охваченный яростью из-за попытки побега и триумфом от осознания беременности Чимина, брал его с первобытной мощью. Он вбивал свою власть в омегу так глубоко, что крики Чимина тонули в грохоте пульса в ушах. — Ты никогда не уйдешь... — рычал Чонгук, впиваясь зубами в и без того истерзанную метку. — Ты будешь рожать мне альфу за альфой, пока не забудешь, как тебя зовут! В это время в сыром подвале Хани, окончательно потерявшая рассудок от горя и унижения, наткнулась на старый рычаг системы газового отопления и вентиляции. Её глаза лихорадочно блестели. Она поняла, что это единственный способ остановить монстра. — Мы все очистимся, — шептала она, с силой потянув рычаг на себя. Шипение газа заполнило подвал, а затем и всё здание. Запах смерти начал просачиваться сквозь вентиляционные решетки. Чонгук, чьи чувства были обострены до предела из-за гона, замер. Его звериное чутье мгновенно уловило опасность. Он не стал тратить время на спасение дочери или жены — в его мире существовал только Чимин и плод внутри него. Он сорвал со стены тяжелое одеяло, обернул в него обессиленного, лишенного чувств в ногах Чимина и, выбив окно спальни, спрыгнул на крышу пристройки, а затем на землю. Как только его ноги коснулись асфальта в нескольких десятках метров от дома, раздался оглушительный взрыв. Пламя взметнулось до самого неба, поглощая всё: историю семьи Чон, улики его преступлений, Нара и Хани. Особняк превратился в огромный погребальный костер. Чонгук даже не обернулся. Его лицо освещалось всполохами огня, а на губах играла холодная улыбка. — Вот и всё, малыш. Прошлого больше нет. Спустя несколько дней частный самолет приземлился на удаленном острове в Латинской Америке. Здесь, среди непроходимых джунглей, стояла современная вилла-крепость, о которой не знал никто. Чимин очнулся в комнате, где пахло морем и неизменным коньяком. Он попытался пошевелиться, но почувствовал на лодыжке тяжелую золотую цепь, прикрепленную к кровати. В комнату вошел Чонгук. Он выглядел отдохнувшим и абсолютно счастливым. Он подошел к Чимину, нежно погладил его уже заметно округлившийся живот и поцеловал его в лоб. — Здесь нас никто не найдет, Чимин-и. Здесь только ты, я и наши будущие дети. Я позабочусь о том, чтобы ты был беременным постоянно. Ты будешь приносить мне наследников, а я буду любить тебя так сильно, что ты сам захочешь забыть, что когда-то был свободен. Чимин смотрел в окно на бескрайний океан, понимая, что его жизнь превратилась в вечный цикл из течек, беременностей и обладания Чонгука. У него не осталось никого — только этот мужчина, ставший его богом, его мучителем и отцом его детей. **** Прошло восемь месяцев. Чимин превратился в тень самого себя, запертую в роскошных покоях виллы на краю мира. Его живот был огромным, тяжелым, мешающим дышать — Чонгук с гордостью заявлял, что там не один наследник, а как минимум трое. Вся жизнь Чимина теперь вращалась вокруг его состояния и ненасытных аппетитов Альфы, который не прекращал брать его, несмотря на поздний срок. Ын У сын Чонгука, вышел из тюрьмы раньше срока, используя старые связи и жажду мести. Он не забыл, как отец подставил его, и не забыл Чимина. Он пробрался на остров, вырезав половину охраны, и выкрал омегу, когда Чонгук был в отъезде. Он перевез Чимина в безопасный дом в горах другой страны. — Я спасу тебя, — шептал Ын У, глядя на измученного, бледного Чимина, чей живот ходил ходуном от толчков детей. — Он больше не тронет тебя. Но Ын У недооценил безумие своего отца. Дверь убежища разлетелась в щепки. Чонгук вошел в дом, окутанный черной аурой первобытной ярости. Он не кричал. Он просто поднял пистолет с глушителем. — Ты украл то, что принадлежит мне, — холодно произнес Чонгук. — Отец, остановись! Он же человек, а не вещь! — закричал Ын У, загораживая собой Чимина. Раздался сухой щелчок. Пуля прошла точно между глаз Ын У. Сын Чонгука рухнул на пол, и его кровь брызнула на лицо Чимина, на его белую сорочку и на огромный живот. Чимин зашелся в беззвучном крике, закрывая рот руками. Чонгук медленно подошел, переступив через тело собственного сына, как через мусор. Он схватил Чимина за затылок и с силой притянул к себе, впиваясь в его губы страстным, кровавым поцелуем. Вкус железа смешался с солеными слезами Чимина. — Видишь, что происходит с теми, кто пытается тебя забрать? — прошептал Чонгук, отрываясь от его губ. Его глаза горели безумным огнем. — Ты — колыбель для моих детей. Ты — моя жизнь и моя собственность. Несмотря на восьмой месяц беременности, несмотря на труп сына, лежащий в метре от них, Чонгук сорвал с Чимина одежду. Он развернул его, прижимая животом к холодной стене, и вошел в него с пугающей жестокостью. Чимин кричал, чувствуя, как дети внутри него начинают биться в панике, чувствуя запах крови своего брата и запах ярости своего отца. Чонгук трахал его прямо там, в луже крови Ын У, заставляя Чимина содрогаться в конвульсиях боли и невольного, позорного экстаза, который дарила ему метка. — Ты никогда не забудешь этот день, — рычал Чонгук, вбиваясь в него. — Ты будешь помнить вкус этой крови каждый раз, когда я буду входить в тебя. Ты принадлежишь только мне, Чимин. Навеки. Италия встретила их обманчивым солнцем и запахом моря. Маленький городок на скалах казался раем, но для Чимина это была лишь очередная декорация его бесконечного плена. Он был на девятом месяце, его живот стал настолько тяжелым, что каждый шаг давался с трудом. В один из редких дней, когда Чонгук позволил Чимину выйти в сад перед домом, омега оступился на неровной каменной плитке. Вес детей потянул его вниз, и он неизбежно рухнул бы на живот, если бы не случайный прохожий — молодой итальянец-альфа, помогавший с доставкой продуктов. — Attenzione! — вскрикнул парень, вовремя подхватив Чимина за плечи и талию. Это секундное прикосновение стало смертным приговором. Чонгук, наблюдавший с террасы, в один прыжок оказался рядом. Его лицо исказилось от такой ярости, что воздух вокруг, казалось, затрещал. — Убери от него свои грязные лапы, — прошипел Чонгук. Не дав парню вставить ни слова, он схватил его за запястья. Раздался тошнотворный хруст — Чонгук с нечеловеческой силой вывернул и сломал ему обе руки. Крик несчастного утонул в шуме прибоя. — Ты тронул самое чистое существо в этом мире, — прорычал Чонгук, глядя на корчащегося от боли альфу. — Ты осквернил его своей кожей. Чонгук схватил задыхающегося от страха Чимина и буквально потащил его в дом. Он запер дверь на все замки и швырнул омегу на кровать. — Ты слишком расслабился, Чимин-и! — кричал он, срывая с себя одежду. — Ты позволил чужому альфе обнимать тебя?! Я выбью из тебя память об этом прикосновении! Он вошел в него грубо, безжалостно, игнорируя то, что живот Чимина был напряжен как камень. Чимин кричал, его тело содрогалось от боли, и в какой-то момент эта боль изменилась. Она стала острой, ритмичной, разрывающей нутро. — Чонгук... остановись... — простонал Чимин, впиваясь ногтями в простыни. — Дети... они выходят! Чонгук замер. Он почувствовал, как кровать намокает — отошли воды. Но вместо того чтобы вызвать врачей, он лишь безумно улыбнулся. Его глаза сверкали фанатичным огнем. — Ни один врач, ни один посторонний человек не увидит тебя таким. Никто не посмеет коснуться твоей чистоты, — прошептал он, разводя колени Чимина. — Я сам приму своих детей. Я — твой альфа, твой бог и твой врач. Следующие несколько часов превратились в кровавое таинство. Чимин кричал до хрипоты, теряя сознание от боли, пока Чонгук, перепачканный в крови и околоплодных водах, сам принимал роды. Он действовал уверенно, его руки не дрожали — он воспринимал это как окончательный акт владения. Один за другим на свет появились трое сыновей. Все они, едва издав первый крик, уже имели едва уловимый, но отчетливый запах коньяка. Чонгук, держа на руках первого младенца, наклонился к измученному, едва живому Чимину и поцеловал его в лоб. — Видишь, Чимин-и? Теперь мы действительно одно целое. Я сам достал их из тебя. Ты — моя святыня. Моя маленькая фабрика по производству идеальных альф. Теперь ты никогда не выйдешь за порог этого дома. Тебе больше не нужен мир, ведь весь твой мир теперь здесь — в моих руках. Чимин смотрел на своих детей, понимая, что в их жилах течет кровь монстра, и теперь он навсегда привязан к этому человеку не только меткой, но и тремя новыми жизнями, которые станут его продолжением. Прошел месяц после тех страшных родов в Италии, но для Чонгука этого времени было достаточно, чтобы его одержимость вспыхнула с новой силой. Чимин едва успел восстановиться, его тело еще помнило боль, а руки дрожали, когда он прижимал к себе троих младенцев. Но Чонгук не видел в нем человека, нуждающегося в отдыхе — он видел в нем свой личный рай, свою святыню, которая должна плодоносить вечно. — Посмотри на них, Чимин-и, — шептал Чонгук, заходя в детскую, пропитанную запахом присыпки и молока. — Они идеальны. Но мне мало. Я хочу, чтобы этот дом был полон наших детей. Ты даруешь мне мир, о котором я мечтал, и за это я никогда тебя не отпущу. В ту же ночь, проигнорировав слабые просьбы Чимина о пощаде, Чонгук снова взял его. Это было методичное, властное обладание. Он вбивал в Чимина новую жизнь, не давая его организму ни шанса на свободу. Для Чонгука Чимин стал «живым алтарем», на котором он приносил жертвы своей ненасытной любви. Три года спустя: Прошло три года. Особняк в Италии превратился в закрытую крепость, окруженную высокими стенами и вооруженной охраной. Внутри этого замка время словно остановилось. У Чимина теперь пятеро детей. Пятеро маленьких альф, которые как две капли воды похожи на своего отца. Самым старшим — три года, младшим близнецам — всего несколько месяцев. Вечером Чонгук сидит в кресле у камина, держа на коленях младшего сына, а Чимин сидит у его ног, положив голову на колено мужа. Чонгук перебирает его мягкие волосы, вдыхая ставший родным запах персика и коньяка. — Ты счастлив, мой ангел? — тихо спрашивает Чонгук, хотя ответ ему не нужен. Чимин закрывает глаза. Он знает, что за пределами этих стен мира для него больше не существует. Хани, Мина, Джихён, Тэхен — все они превратились в пепел и тени прошлого. Его мир — это эта комната, эти пятеро детей и этот мужчина, который разрушил его жизнь, чтобы построить на её руинах свою империю. Это его приговор. Быть с Чонгуком до самого конца, рожать ему детей и быть единственным смыслом его безумного существования. Ловушка захлопнулась окончательно, и ключ от неё Чонгук давно выбросил в пучину итальянского моря.