Порог храбрости.

𓆙𓆙𓆙

Рождество в Хогвартсе всегда было странным временем. Замок, обычно гудящий сотнями голосов, затихал — и в этой тишине становилось слышно то, чего не замечаешь в обычные дни. Как скрипят половицы под коврами. Как гудит ветер в каминных трубах. Как потрескивают свечи, догорая. Тишина была не пустой — она была плотной, вязкой, как вода в Чёрном озере, и так же давила на уши. Большой зал украсили ещё в середине декабря — двенадцать ёлок, сверкающих серебряной мишурой, гирлянды из омелы, парящие свечи, которые теперь горели как-то особенно мягко. Снег за высокими окнами падал медленно, крупными хлопьями, укрывая газоны и поле для квиддича белым безмолвием. Для кого-то — сказка. Для Драко — просто несколько дней, когда можно не натыкаться на чужие взгляды в коридорах. Большинство студентов разъехалось. Гриффиндорцы, когтевранцы, пуффендуйцы — все, у кого были семьи, дома, родители, ждущие у камина. Слизеринцы тоже разлетелись по фамильным поместьям — делать вид, что у них всё в порядке. Блейз уехал к матери в Флоренцию, даже не прощаясь — просто оставил записку на подушке: «Вернусь к Новому году. Не скучай». Тео исчез так же тихо, как делал всё остальное. Драко остался. Не потому что некуда было ехать — Мэнор стоял на месте, мать ждала. Отец, впрочем, тоже. Но возвращаться туда сейчас — значило снова быть наследником, ходить по струнке, отвечать на вопросы, сидеть на семейных ужинах, где каждое слово взвешивают, как золото на весах. Он не хотел. Не сейчас. Может, позже. Может, на сам праздник — на один день, не больше. Пэнси осталась. Кажется, только ради его постели. Она приходила каждый вечер. Стучала тихо, но настойчиво — три коротких удара костяшками по дубовой двери. Он открывал, потому что легче было открыть, чем объяснять, почему не хочешь. Она вплывала в комнату — всегда с бутылкой, всегда с ленивой усмешкой, всегда в чём-то тёмном и облегающем. От неё пахло мятой и чем-то алкогольным, даже когда она ещё не пила. Она всегда входила и сразу целовала его — без предисловий, без слов, будто имела на это право. Имела. Он позволял. Он ответил — лениво, без интереса, но руки уже стягивали с неё платье. Она помогла, выскользнула из ткани, осталась в чёрном кружевном белье. Короткие волосы, всегда уложенные идеально, теперь чуть растрепались — единственная деталь, выдававшая, что она не просто зашла поболтать. Он толкнул её на кровать. Не грубо — скорее нетерпеливо. Она упала на спину, откинулась на подушки, раздвинула ноги. Приглашающе. Покорно. Он не торопился. Разделся сам, встал над ней. Она смотрела снизу — губы приоткрыты, дыхание частое, зрачки расширены. Он вошёл в неё резко, без подготовки. Она вскрикнула — коротко, сдавленно. Он не остановился. Движения были жёсткими, глубокими, ритмичными. Рука легла ей на горло. Сжала — не сильно, но ощутимо. Она захрипела, глаза закатились, но тело отвечало — выгибалось навстречу, бёдра подавались вперёд. Он наклонился ниже, к её лицу. Смотрел, как она задыхается, как губы раскрываются в беззвучном стоне. Её рот был открыт, влажный, дыхание вырывалось толчками. Он навис над ней, замедлился на секунду. Внутри что-то щёлкнуло — тёмное, знакомое желание унизить, поставить на место. Он сплюнул ей в рот. Медленно, почти лениво, глядя, как слюна падает на язык, стекает вглубь. Пэнси вздрогнула, но рот не закрыла. Приняла. Сглотнула. Облизнула губы. В глазах — ни отвращения, ни удивления. Только покорность. — Хорошая девочка. Он ускорился. Пальцы на горле сжались сильнее. Она хрипела, лицо краснело, но она не пыталась убрать его руку. Только подавалась навстречу, принимая каждый толчок. Он снова навис над её лицом — слюна снова потекла с его губ в её приоткрытый рот. Она послушно сглотнула. — Смотри на меня. Она открыла глаза. Зелёно-болотные, влажные, покорные. Он держал её за горло, вбиваясь глубже, жёстче. Кровать скрипела. Её стоны становились громче. — Ещё, — выдохнула она. — Драко... Скажи моё имя ещё раз. Он ускорился. Пальцы на горле сжались до предела — она захрипела, лицо покраснело. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как тело бьётся в оргазме. И только тогда отпустил горло, давая вдохнуть. Она закричала — громко, без стеснения. Он кончил следом, резко, глубоко, и откинулся на спину. Пэнси дышала тяжело, приходила в себя. Потом прильнула к нему, уткнулась носом в плечо. Поцеловала — мягко, почти нежно. Провела пальцами по его груди. Что-то щебетала — про подруг, про сплетни, про то, как она соскучилась. Он не слушал. Боже, заткнись. Она говорила. Теребила край простыни. Смеялась чему-то своему. А он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как раздражение поднимается изнутри. Каждое слово. Каждое грёбаное слово. Даже дыхание её бесило. Слишком громкое. Слишком частое. Слишком — её. Он делал вид, что слушает. Кивал в нужных местах. А мысли уже скользили туда, где было тихо. Потом он шёл в душ. Стоял под ледяной водой, уперевшись ладонями в стену, пытаясь смыть с себя запах её духов — ваниль, мускус, эта чёртова мята. Вода стекала по плечам, по шрамам. Он ждал, пока кожа перестанет пахнуть чужой женщиной. Одевался. Провожал её до спальни девушек. — Спокойной ночи, Драко, — она тянулась за поцелуем. Он целовал — в щёку, быстро, чтобы не задерживаться. — Угу. И уходил, чувствуя облегчение. И усталость. Привычную. Липкую. После недели с Пэнси он был выжат как лимон. Она окончательно его съела. Вечное присутствие полного отсутствия. Мысль пришла сама. Он усмехнулся ей в пустоту комнаты. Куда он — туда и она. Вставал — она уже сидела за завтраком и махала рукой. Садился в гостиной — она тут же пристраивалась рядом, клала голову на плечо. Ложился спать — стук в дверь. Три коротких удара. Он был искренне рад, когда её подружки вернулись. Уроки стали глотком свежего воздуха. Потому что там она молчала. Сидела за своим столом, писала, изредка бросала взгляды — но молчала. И это было почти счастьем. Почти.

𓆙𓆙𓆙

Астрономия была последним уроком. Кабинет — просторный круглый зал в одной из самых высоких башен. Готические своды, узкие окна с тёмно-синими витражами, в которых поблёскивали золотые звёзды. Холодный голубоватый свет. По верхней части зала — металлические кольца, медленно вращающиеся, как модель солнечной системы. В центре — длинные изогнутые столы из тёмного дерева, расставленные полукругом. Вдоль стен — шкафы с картами, приборами, телескопами. Пахло мелом, старой медью и холодом высоты. Драко задержался после урока. Сидел на краю парты у окна и смотрел на небо — Орион, Большая Медведица, россыпь безымянных звёзд. Январская тьма стояла морозная, глубокая. Он ни о чём не думал. Почти. Когда вышел, часы показывали почти девять. Коридор был пуст. Факелы горели вполсилы. Его шаги гулко отдавались от камня. Он шёл один — в подземелья, к своей двери, к холодной постели. Тишина не давила, но и не отпускала. Это было почти хорошо. Почти. Он уже выходил из кабинета, когда заметил движение справа на лестнице. Сперва — лишь движение. Тёмный силуэт, скользнувший по краю освещённого коридора и тут же растаявший в полумраке. Затем — звук шагов, быстрых, почти бегущих, удаляющихся вверх по винтовой лестнице Астрономической башни. Красная окантовка мантии мелькнула в последний раз и исчезла за поворотом. Вероника. Он не думал. Ноги сами понесли его следом. Догнал он её быстро — там, где каменные ступени сменялись деревянными, старыми, потемневшими от времени и сырости. Схватил за локоть — резче, чем намеревался, пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости почти грубо. Она вздрогнула всем телом, обернулась рывком, и в расширенных зрачках на долю секунды плеснулся страх — чистый, животный, прежде чем его сменило узнавание. — Малфой. — Его фамилия сорвалась с её губ как выдох облегчения, смешанного с досадой. — Что ты здесь делаешь? — Я здесь учусь, Глоувуд. В отличие от некоторых, я не бегаю по башням после отбоя, как будто за мной гонится гиппогриф. Что на этот раз? Воздух? Звёзды? Или просто тяга к приключениям? — Просто тишина. — Она высвободила руку — не вырвала, а именно высвободила, твёрдо, — но не отступила. — Хочу побыть одна. Без компании. Он вскинул бровь. Ответить не успел — снизу, из глубины лестничного колодца, донёсся звук шагов. Тяжёлых. Торопливых. Кто-то поднимался, и поднимался быстро, с той особой бесцеремонной решимостью, которая выдаёт крайнюю степень отчаяния. — Вероника!!! — голос, молодой, мужской, сорванный на бегу. — Постой! Давай просто поговорим! Ты не можешь вечно убегать! Она закатила глаза — жест, в котором смешались усталость, раздражение и что-то ещё, почти беспомощное. Затем её взгляд упёрся в Драко. Пристально. Требовательно. Палец взлетел к губам в безмолвной мольбе. — Прошу, — шёпот, едва различимый, почти одними губами. — Спустись. Скажи, что наверху никого нет. Я не могу с ним говорить. Он преследует меня с обеда. — И что мне за это будет? — Малфой, ради Мерлина... — Хорошо, хорошо. — Он примирительно поднял раскрытые ладони. — Считай, что ты моя должница. С процентами. Она скользнула выше — бесшумно, как призрак, — и растворилась в темноте верхнего пролёта. А он развернулся и начал спускаться. Кашлянул — громко, демонстративно, — чтобы шаги снизу наверняка его услышали. Руки небрежно сунул в карманы мантии. Плечи расслаблены. Походка — ленивая, чуть раскачивающаяся, та самая, что бывает у человека, которому некуда торопиться и не перед кем держать ответ. Ступенька. Ещё одна. Ещё. Он растягивал спуск, как растягивают удовольствие. И когда фигура внизу наконец вынырнула из полумрака, Драко остановился. Средний рост, будто природа не смогла определиться, давать ему ещё пару дюймов или нет. Плотный, но не крепкий — скорее оплывший, с мягкой полнотой, которая обволакивала костяк и скрадывала любые намёки на мускулы. Лицо овальное, с нежной, почти девичьей кожей, лишённое единой резкой линии. Ореховые глаза смотрели растерянно, брови нахмурены — не грозно, а жалко, как у ребёнка, который вот-вот расплачется. Губы приоткрыты, влажные. Ни челюсти. Ни взгляда. Ни присутствия. Ходячее недоразумение. — Э-э-э... — протянул он, и голос оказался под стать внешности: жидкий, неуверенный, без единой твёрдой ноты. — Слушай, ты не видел, тут девушка не пробегала? Тёмные волосы, гриффиндорская мантия. Вероника. Вероника Глоувуд. Она где-то здесь, я точно знаю. Драко посмотрел на него. Спокойно. Без интереса. Как смотрят на дождь за окном — вроде есть, но тебя не касается. — Здесь никого нет. Астрономическое крыло обычно закрыто после девяти. Если ты не знал. Он шагнул вперёд, намереваясь обойти парня, но тот не двинулся с места. Напротив — выпрямился, расправил плечи, и в голосе зазвенела сталь: — Я знаю, куда мне ходить и где что закрыто. Я уверен, что девушка, которую я ищу, забежала именно сюда. — Ну, спешу тебя расстроить. — Драко остановился, обернувшись через плечо. — Я только что был наверху. Там никого нет. Парень прищурился. Подался вперёд. — А ты что там делал? Драко медленно повернулся к нему лицом. Голова чуть наклонилась вправо. Потом влево. Хищник, разглядывающий жертву. В этом движении не было угрозы — было что-то хуже. Было равнодушное, холодное любопытство. Так смотрят на насекомое, которое вдруг заговорило. — С чего ты задаёшь мне такие вопросы? Парень двинулся вверх — решительно, не оглядываясь. Драко не шевельнулся. Только голос — ровный, без эмоций — прозвучал в спину уходящему: — Я тебе ещё раз сказал: там никого нет. Крыло закрыто. Тебе нужно вернуться в свою комнату. Парень обернулся. В его глазах уже не было растерянности — было упрямство. Злое, почти отчаянное. — Почему я должен тебе верить? Драко пожал плечами. Медленно. Почти лениво. — Мне абсолютно плевать, веришь ты мне или нет. Просто если тебе не нужны проблемы — придерживайся правил Хогвартса. Сейчас отбой. Время уже почти десять. Поищи свою девушку — или кого ты там ищешь — в другом месте. Парень хмыкнул. Что-то в его лице дрогнуло — то ли злость, то ли усталость. Он расправил плечи, шагнул назад— и, проходя мимо Драко, толкнул его плечом. Намеренно. Провокация. Зашагал, быстро, тяжело, не оглядываясь. Сдался. Шаги его гулко отдавались от камня, затихая с каждым пролётом. Драко не шевельнулся. Когда-то давно он бы вспыхнул. Сейчас — ничего. Пусто. Он сам был таким провокатором когда-то, и это знание делало чужую попытку почти забавной. Почти. Но задело его не плечо. Задело другое. Она звала на помощь. Не словами — глазами. Он видел. Этот страх на долю секунды. Это отчаяние в шёпоте. Она просила — и он не смог отказать. Не захотел. Драко развернулся и пошёл наверх. Туда, где ждала она.

𓆙𓆙𓆙

Драко поднялся на смотровую площадку. В лицо ударил холодный январский воздух. — И где ты? — позвал он в темноту. Голос упал в тишину и не вернулся. — Фуф… это ты… Вероника вышла из-за самой дальней колонны — той, что пряталась в густой тени у восточного края площадки. Направилась к нему. — Это что такое было? — Он качнул головой в сторону лестницы, туда, где только что растворились шаги незваного гостя. — Что за пухляш? — Мой однокурсник. — Она машинально поправила лямку сумки на плече — жест, который он уже видел раньше. . — Маркус Фиксли. Имя ударило под дых. Драко замер. Не внешне — внутри. Фиксли. Гарет Фиксли. Тот, кто вставляет палки в колёса отцу. Тот, кто не верит Малфоям. И этот пухляш — его сын. Мгновенный подсчёт. Холодный. Машинальный. Такой, каким он привык оперировать на заданиях. Проблемы с аврором Фиксли ему не нужны. Тем более — из-за неё. Из-за полукровки с гриффиндорским шарфом, которая для него ничего не значит. — Пристаёт? — спросил он вслух. Она помолчала. Потом вздохнула — не театрально, а так, как вздыхают перед тем, как признаться в чём-то неудобном. — Ну… там всё сложнее. — Она нервно поправила волосы, заправила прядь за ухо. — Но в общем — да. Опекает. И пристаёт. Она подняла на него глаза. Тёмные. Почти чёрные в лунном свете. И в них мелькнуло что-то, чего он не ожидал, — не испуг, не благодарность, а лёгкая, почти неуловимая искра. Вызов. Или приглашение. — Сегодня ты без вина ходишь? Драко медленно приблизился. Он двигался как хищник — не крадучись, а с той особой грацией, которая позволяет телу занимать пространство без единого лишнего движения. Оценивая момент. Не спеша. Расстояние между ними сократилось до шага. Потом до полушага. Он остановился. Рука поднялась сама — не по приказу, а повинуясь чему-то более древнему, чем рассудок. Пальцы коснулись её волос, взяли тёмный локон, осторожно прокрутили между указательным и большим. Мягкие. Чуть влажные от ночного тумана. Он помнил этот запах. Сливки и смородина. Он наклонился ниже. Медленно. Так, чтобы она могла отстраниться — если бы захотела. Она не захотела. Их лица почти соприкоснулись. Её дыхание коснулось его губ. — А ты хочешь со мной опять выпить? Она смотрела прямо. Не отводила глаз. В темноте зрачки расширились, почти съели радужку, и в их глубине таилось что-то, от чего у него внутри всё сжалось. Не страх. Не похоть. Жгучий интерес — тот, что родился ещё в первую встречу и с тех пор тлел где-то под рёбрами, — снова пересилил логику. Она была ему никем. Полукровка. Гриффиндорка. Чужая. Но когда он стоял вот так, в шаге от неё, чувствуя запах её волос, видя, как она смотрит, — все эти ярлыки теряли смысл. Рассудок говорил: отойди, это не твоё дело, тебе не нужны проблемы. Импульс — тёмный, горячий, животный — требовал остаться. И он остался. Его пальцы переместились с волос на её щёку. Кожа была тёплой — единственное живое тепло в этой ледяной башне. Он коснулся её губ своими. Сначала — легко, едва ощутимо. Тестируя реакцию. Так пробуют воду перед тем, как войти в море. Она не отстранилась. Только выдохнула тихо, и этот выдох осел на его губах. Рука с её щеки скользнула ниже, к подбородку, зафиксировала. Он удерживал её лицо — нежно, но достаточно, чтобы каждый жест был осознанным, чтобы она чувствовала: он здесь, и он не остановится. Поцелуй стал глубже. Он втянул её нижнюю губу — мягкую, податливую, — провёл языком, пробуя на вкус. Прикусил — легко, но ощутимо. Она выдохнула ему в рот, и этот звук — тихий, сдавленный — отозвался где-то внизу живота горячей волной. Её руки легли ему на грудь — сперва нерешительно, потом крепче. Пальцы сжали ткань свитера, смяли, будто она пыталась удержаться за реальность. Под её ладонями — мышцы, жёсткие, напряжённые, — и сердце, бьющееся тяжело и быстро. Он притянул её за талию — резко, одним движением, вжимая в себя. Теперь между ними не осталось воздуха. Её бёдра прижались к его, грудь — к груди. Он не отпускал её губ. Целовал жадно, глубоко, языком, без стеснения. Она отвечала — сначала робко, потом смелее, и это заводило ещё сильнее. Его пальцы зарылись в её волосы на затылке. Сжали. Потянули назад — не грубо, но властно, открывая шею. Она выгнулась, запрокинула голову, и её горло — бледное, с тонкой голубоватой жилкой — оказалось прямо перед его губами. Он впился в него поцелуем — горячая кожа, пульс под губами, частый, загнанный. Она тихо застонала, и этот стон, едва слышный, прошил его насквозь. И снова впился поцелуем в губы. — Постой… Драко… — выдохнула она, отрываясь. Голос дрогнул. Ладони на его груди всё ещё сжимали свитер, чувствуя, как под тканью тяжело и быстро бьётся сердце. Он не отстранился. Только медленно — очень медленно — вернул руки ей на спину, притягивая ближе. Лбом коснулся её лба. Глаза закрыты. Дыхание горячее, неровное, оседает на её коже. Вдохнул. Не открывая глаз. Будто хотел сохранить этот момент внутри — её тепло, её близость, её присутствие. Запах. Сливки и смородина. Отчётливо, почти осязаемо. Будто аромат был частью её кожи, её дыхания, её самой. Сладкий, мягкий, с лёгкой терпкой нотой. Он оседал в памяти быстрее любых слов. Как амортенция, подумал он отстранённо, только настоящая. Пальцы чуть сильнее сжались на её спине. Не грубо — скорее удерживая. Он наклонился ближе, едва касаясь её волос, и медленно выдохнул, позволяя этому запаху смешаться с холодным ночным воздухом. Мир отступил. Стих ветер. Замерли металлические кольца астрономической модели. Остались только дыхание, тишина и этот тонкий аромат. И вот — я. Драко Малфой. Наследник одного из старейших родов Британии. Тот, кто носит Тёмную метку. Тот, кто три года провёл во тьме и не выбрался до конца. Стоит и обнимает какую-то гриффиндорку. Руки на её спине — там, где мантия чуть съехала и теперь виднелся край красного шарфа. Голова склонена к её плечу. Будто они знакомы не один вечер, а сотню лет. Какого хрена? Мысли не собирались. Он словно наблюдал за собой со стороны — за кем-то другим, кто занял его тело и теперь действовал по своим, непонятным законам. Тело реагировало само. Дыхание выравнивалось. Руки не спешили отпускать. И всё это казалось странно правильным. Почему я не отхожу? Не делаю шаг назад? Не оборачиваю всё в шутку — как с Пэнси, как с любой другой? В голове — тишина. Не привычная пустота, а чистый вакуум. Звенящий, как ультразвук. Ни звука из зала под башней, ни шелеста мантии, ни даже собственного сердца. Только ровное, почти вибрирующее безмолвие. Он чувствовал её плечо под своей щекой — хрупкое, тонкое. Ключица выступала под тканью мантии, и он ощущал её костяшками пальцев, всё ещё лежащих на её спине. Её дыхание рядом — чуть неровное, будто она тоже не понимала, как оказалась в этом моменте. Мир замер. Только он, она и это странное, обезоруживающее чувство покоя. Он отстранился первым. Медленно. Нехотя. Так отрываются от сна, который не хочешь покидать. Посмотрел на неё — волосы растрепаны, губы припухшие, глаза влажно блестят в лунном свете. — Пойдём, — голос сел, стал ниже. — Сядем. Ступеней было три. Маленькие, старые, скрипучие — те самые, куда Вероника села в первый день их знакомства. Рядом. Между ними — полметра холодного дерева и воздух, который всё ещё помнил, как они только что дышали друг другом. Несколько минут молчали. Луна выползла из-за туч, разлила по озеру холодное серебро, выбелила край каменных перил. Тишина не давила — висела прозрачная, хрупкая, как стекло, которое боязно разбить. — Ну, так что этот… Фиксли, — Драко произнёс фамилию с той особенной интонацией, с какой говорят о вещах, не заслуживающих даже презрения, — как он к тебе пристаёт? Почему преследует? Вероника вздохнула. Не театрально — устало. — Ну… позволяет себе много. В общении. Считает, что имеет на меня какое-то право. — Это у них семейное. Она повернула голову, непонимающе. — Что, прости? — Ничего. — Он помолчал. — Просто знаю, кто его отец. — Да. Его семья и моя — старые друзья, если это можно так назвать. — Она пожала плечами. — Мы с ним с самого детства знакомы. Лет с четырнадцати он в меня влюблён. Или одержим. Даже не знаю, как правильнее. Наши родители, кажется, ещё тогда договорились о браке. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Тогда он был хорошим, милым мальчиком, который приходил к нам в гости и дарил цветы моей матери. А теперь — за пределами наших домов, здесь, в Хогвартсе — он просто… тратит моё время. Жуткий. Приставучий. Наглый. Драко слушал, не перебивая. Потом спросил — ровно, без интонации: — Ну а ты с ним вообще…? — О, нет. — Она даже не дала ему договорить. — Мы… нет. Он хмыкнул. Пауза. Короткая, но весомая. — Тебе восемнадцать? — Мне семнадцать, Малфой. — Ты встречалась с кем-то до этого? — Конечно. — Чуть быстрее, чем нужно. — Да. — Звучит сомнительно. — Ну просто встречалась. Не твоё дело, с кем и как. — Ясно. — Он усмехнулся, но без яда. — Ясно-ясно. Понял. Она толкнула его плечом — легко, без злости. Скорее, чтобы сбить с него эту дурацкую усмешку. — Ну, раз мы заговорили об отношениях — или их отсутствии — как насчёт тебя и Пэнси? — А это имеет какое-то значение? — Думаю, для неё — да. Она всегда с тобой. Я думала, вы пара. Хотя все эти события на Астрономической башне меня, признаться, смущают. Он помолчал. Потом сказал — ровно, без эмоций, без попытки оправдаться: — Пэнси — не моя девушка. Мы не находимся с ней ни в каком статусе. Это немного другой уровень отношений. Понимаешь? Вероника смотрела на него. Долго. Спокойно. Потом отвела взгляд — к озеру, к лунной дорожке. Тишина между ними стала плотнее. — А что тебе нужно от меня, Драко Малфой? — спросила она наконец, и голос её прозвучал тихо, но без дрожи. — Почему ты так смотришь на меня в Большом зале? Неужели тебе так понравился тот поцелуй? С гриффиндоркой? Он не ответил сразу. А потом повернулся. Медленно. Взял её за подбородок — осторожно, но настойчиво, пальцы легли точно так же, как на той башне, как будто не прошло почти три месяца. Повернул её лицо к себе. — Этого, — сказал он. И поцеловал. Сначала мягко — одними губами, пробуя, спрашивая. Она ответила сразу, без заминки — и тогда он поцеловал жёстче. Глубже. Так, будто этот ответ был нужен ему больше, чем воздух. Он толкнул её — легко, но настойчиво. Она опрокинулась назад, на ступени. Голова легла на холодный камень за верхней ступенью, таз остался на средней. Неудобно. Плевать. Он навис сверху — хищно, всем телом. Колено упёрлось в нижнюю ступень, вторая нога — в пол. Между её бёдер. Сверху. Тяжело дыша — не от усилия, от голода. Губы впились в неё. Жадно. Глубоко. С языком. Прикусил нижнюю губу — она дрогнула, но не отстранилась. Прикусил сильнее — до тихого, сдавленного стона, который она не успела проглотить. Рука, свободная от опоры, задрала серый свитшот. Пальцы — грубые, нетерпеливые — скользнули по животу, под рубашку. Кожа встретила их жаром. Горячая. Влажная от испарины, проступившей, несмотря на холод. Живая — до дрожи под его ладонью. Пальцы нашли грудь и накрыли её сразу, без нежности. Маленькая. Упругая. Она легла в его сухую, грубую ладонь так, будто её создали именно для этого. Он сжал — и она выгнулась ему навстречу, застонав сквозь стиснутые зубы. Большой палец прошёлся по соску — раз, другой, медленно, с нажимом. Сосок мгновенно затвердел, и он почувствовал это кожей — как она отзывается, как тело предаёт её с головой. — Драко… Его имя сорвалось с её губ как всхлип. Тихо. Сдавленно. Почти умоляюще. Он не остановился. Губами прошёлся по шее — туда, где под тонкой кожей колотился пульс, частый, загнанный. Прикусил. Она ахнула. Бёдра дрогнули. Рука под рубашкой жила своей жизнью. Сжал грудь сильнее. Пальцы кружили вокруг соска, сжимали, отпускали, снова дразнили — пока она не начала дышать ртом, хватая воздух короткими, рваными глотками. Он прижался к ней плотнее. Бёдрами. Пахом. Всем телом — так, что между ними не осталось воздуха. Юбка задралась сама, когда он двинулся, раздвигая её ноги шире коленом. Движения стали ритмичными — он толкался в неё через ткань, раз, другой, третий, имитируя то, что хотел сделать по-настоящему. Темп нарастал. Давление. Трение. Она застонала ему в рот — громко, отчаянно, уже не сдерживаясь. Пальцы вцепились в его плечи, царапая ткань, оставляя следы. Холод башни пробирался везде: между пальцев, скользящих по её голой спине, по бёдрам, которые она непроизвольно приподнимала. Но она дрожала не от него. От него — горела. Его рука скользнула с груди вниз. По рёбрам. По животу, который вздрагивал под его ладонью. Под юбку. Нащупал. Влажно. Горячо. Ткань трусиков промокла насквозь. — Блядь, — выдохнул он, даже не осознав этого. — Драко… — её голос дрожал. — Подожди… Он не услышал. Пальцы надавили — прямо туда, где сосредоточилось всё её тепло. Круговыми движениями, с нажимом, размазывая влагу сквозь тонкую ткань. Она дёрнулась. Бёдра качнулись навстречу — тело хотело, требовало, умоляло. Но руки уже толкали его в грудь — настойчивее, сильнее. — Драко, нет… постой… Свободной рукой он рванул ширинку. Зубы клацнули — пальцы не слушались, слишком дрожали. Металл заскрежетал. Холодный воздух ударил по возбуждённой плоти — обжигающе-острый контраст с жаром, который пульсировал внутри. Он прижался к ней. Головкой — сквозь мокрые трусики — к её лону. Вжался. Почувствовал её жар даже через эту чёртову преграду, даже через миллиметр ткани. Она застонала — громко, отчаянно, запрокинув голову так, что открылась вся шея. Белая. Беззащитная. С бьющейся, как сумасшедшая, жилкой. — Остановись… — голос сорвался. — Драко, пожалуйста… пожалуйста, остановись. Его пальцы уже отодвигали край трусиков. Влажные. Горячие. Он чувствовал её — мокрую, готовую, раскрытую. Ещё движение. Ещё миллиметр. Он был там. И вдруг замер. Она смотрела на него снизу. Тёмные глаза блестели — не слезами, нет. Чем-то другим. Влагой, в которой смешалось всё: желание, страх, отчаяние, надежда. Грудь вздымалась под его рукой — часто, рвано. Губы дрожали. Пальцы всё ещё впивались в его грудь — но не отталкивали. Удерживали. Останавливали. Не его. Момент. Секунда. Две. Вечность в тишине Астрономической башни. Она просит. Он убрал руку. Медленно. Очень медленно. Как из огня. Отодвинулся. Встал на колени — между её разведённых бёдер, на холодной ступени, тяжело дыша, глядя на неё сверху вниз. В паху всё ещё ныло. Тело орало: «Продолжай!» Он заткнул его. Убрал член обратно в нижнее белье. Пальцы тряслись — он их даже не чувствовал. Застегнул ширинку. Рванул молнию — слишком резко, с противным металлическим скрежетом. Она села. Поправила юбку — быстро, дёргано, дрожащими руками. Заправила рубашку, которую он сам вытащил. Опустила свитшот. Пригладила волосы — пальцы путались в прядях, прядь выбилась, она заправила её за ухо тем жестом, который он уже успел запомнить. Не смотрела на него. Смотрела в сторону — на тёмное озеро, на лунную дорожку, в никуда. Тишина. Только дыхание — тяжёлое, рваное, чужое и своё, перемешанное в холодном воздухе башни. — Мне уже пора в спальню… — её голос дрогнул, будто она сама не верила, что говорит это. Драко не ответил. Подошёл к перилам и вцепился в холодное железо. Смотрел вниз, на тёмный двор, на редкие огни в окнах замка. Искал в этом — ничего. Глубокий вдох. Ещё один. Воздух — острый, ледяной, слишком реальный. Обжигал лёгкие. Приводил в чувство. Медленно, неохотно, но приводил. Он повернулся. Площадка была пуста. Вероники не было. Ушла тихо, почти бесшумно — словно и не стояла здесь минуту назад, словно не горела под ним, не дышала в его губы. Только шорох мантии внизу, на лестнице, затихающий с каждой секундой. И запах. Сливки и смородина. Тонкий, сладкий, с терпкой горчинкой. Он всё ещё витал в воздухе — въелся в лёгкие, в кожу, в чёртову память. Драко замер. Всматривался в тень колонн — ждал, что она выйдет. Что вернётся. Что скажет что-то простое — и всё встанет на свои места. Башня отвечала тишиной. Только ветер. Только звёзды. Только пустота там, где только что была она.