Red Yellow Green

Всё хорошо. Даже замечательно. Прекрасно. Это все — зелёный. — Шарль, я больше не могу, — выдыхает Макс. Сказать это — почти мышечная память, он говорит так каждый раз, потому что всегда немного убеждён, что не сможет продолжать, хотя в глубине души знает: на самом деле он может. Возможно, сегодня Макс убеждён в этом «не могу» чуть сильнее, чем обычно, но он не особо об этом задумывается — он слишком отвлечён. Его отвлекает то, как Шарль забавляется с его членом — кажется, целую вечность, и это всё ещё сплошное удовольствие, бьющее током при каждом движении руки Шарля. Отвлекает то, что Шарль уже повсюду: нависает над ним, раз за разом целует в шею, пока Макс всё равно пытается притянуть его ещё ближе. — Можешь, малыш, — мурлычет Шарль. Для него это уже привычка — отвечать так на всю слабую ложь Макса, на его настойчивые уверения в том, что он не может продолжать, не может этого делать, что он хочет чего-то другого, а не того, чего они оба на самом деле хотят. То, как Шарль всегда видит его насквозь и разоблачает всё это дерьмо, чертовски возбуждает. Макс не видит в этом ничего плохого, потому что, насколько известно Шарлю, это правда. Шарль знает, что Макс «может», ведь тот не давал ни малейшего повода думать иначе — в словах «я не могу» нет ничего необычного для Макса, когда он слишком улетел, чтобы соображать, что несёт. Именно для этого у них есть специальные слова, чтобы смысл не потерялся в «трудностях перевода», если вдруг что-то пойдёт не так. Но всё в порядке, Макс в этом почти уверен. Никогда ещё не было «не в порядке», так что Макса не слишком беспокоит тот факт, что в голове всё превратилось в мешанину из удовольствия, желания и совершенства, а мысли текут слишком медленно. Наверное, Макс мог бы продержаться и справиться с этим, если бы Шарль остановился прямо сейчас. Но Макс должен был сам сказать ему, когда остановиться, а он даже не осознал, насколько был близок — слишком увяз в этой мешанине из ощущений, чтобы что-то понять. И внезапно Макс действительно больше не может. — Погоди, блять, стой, я не могу, я не могу, я... Шарль, остановись, — лепечет Макс, но к тому времени, как он это произносит, становится уже слишком поздно: Макс уже кончает. А он не должен был кончать. — Ох, блять, малыш, — выдыхает Шарль. Он не звучит расстроенным, скорее даже наоборот — это его завело, но голова Макса всё равно мгновенно идет кругом. Потому что Шарль ясно сказал ему не кончать. — Блять, — вырывается у Макса. Из-за сбитого дыхания это звучит точно так же, как обычно, поэтому Шарль пока не выглядит обеспокоенным. Да и сам Макс еще не понимает, что именно чувствует, кроме уверенности в том, что это что-то нехорошее, и «блять» — это совсем не то, что он должен говорить в такой ситуации. Это все «зеленый», пока в один миг больше нет. — Б-блять, — давится словами Макс. Он не может дышать, ему это совсем не нравится, и он вот-вот расплачется. — Нет. — Эй, эй, милый, всё хорошо... — Нет, нет, нет, я не... Шарль... Прости, я... Шарль... — Эй, я не сержусь, всё в порядке. Но всё совсем не в порядке. Для этого есть специальное слово, и это не «стоп», не «блять» и даже не «прости». Это слово: — Красный. Шарль на долю секунды застывает, а затем лишь выдыхает: — Блять. Рука на члене Макса исчезает, та, что была в его волосах, — тоже. Шарль вообще больше не касается Макса. От этого становится чуть легче, но в то же время намного хуже. Всё это просто слишком, и Макс благодарен Шарлю за то, что тот знает его достаточно хорошо, чтобы набросить одеяло и укрыть его, потому что чувство незащищенности в этот момент только всё портит. Максу еще никогда не приходилось использовать красный. Он довольно часто говорит «жёлтый», когда хочет перевернуться, ускориться или замедлиться, или когда хочет, чтобы Шарль мучил его чуть меньше — а может, и чуть больше, — или когда ему просто нужно, чтобы Шарль взял его за руку. Не то чтобы Макс стеснялся использовать стоп-слова, у него никогда не было проблем с тем, чтобы сказать Шарлю, если тот делает что-то, что Максу не нравится. Просто обычно в этом нет нужды. Шарль пугающе хорош в понимании того, что Максу понравится, а что нет. Он ступает достаточно осторожно, чтобы нащупать предел раньше, чем перейдет его. К тому же, Макс — слишком открытая книга, так что понять его чувства до жалкости легко. Но ведь всего минуту назад Макс чувствовал себя совершенно нормально, а теперь внезапно всё стало не так. Макс сам этого не предвидел, так что Шарль и подавно не мог ничего предугадать — и теперь всё превратилось в какой-то хаос. — Макс, chéri, можно мне... — Шарль колеблется, его рука неуверенно зависла над плечом Макса, а брови мучительно сдвинуты от беспокойства. Очевидно, что всё это происходит впервые не только для Макса, но и для Шарля, так что он тоже пока не знает, как себя вести. — Ты хочешь, чтобы я тебя коснулся? — Да, — отвечает Макс севшим голосом, он изо всех сил пытается не разрыдаться. — Пожалуйста. Тогда Шарль притягивает его к себе, пряча Макса у себя на груди, обнимает его и делает неровный вдох, уткнувшись в его волосы. И это абсолютно бессмысленно, но внезапно Макс просто начинает рыдать. Макс никогда не боялся использовать красный. Он как-то предполагал, что они просто перестанут заниматься сексом и займутся чем-то другим, но сейчас всё кажется краснее красного. Всё просто ужасно, и Макс понятия не имеет, почему он так расстроен, ведь он ведет себя нелепо, и на самом деле не случилось ничего настолько серьезного, чтобы, блять, плакать из-за этого. Но всё не так, и Макс плачет, и он ничего не может поделать, чтобы просто, сука, успокоиться. — Чёрт, — выдыхает Шарль. Если бы Макс не был слишком занят рыданиями, он бы поправил это «чёрт» на более подходящее «блять». Но сейчас Макс не может вымолвить ни слова — только слезы. Он обхватывает Шарля руками — наверное, слишком сильно, до дискомфорта, — но Шарль не жалуется, а лишь крепче прижимает Макса к себе. Это давление немного помогает, но недостаточно, чтобы Макс перестал зарываться лицом в обнаженную грудь Шарля и продолжать рыдать. — Саб-дроп? — тихо спрашивает Шарль. Макс неопределенно кивает ему в грудь и натягивает одеяло, которым они укрыты, повыше, чтобы оно спрятало и его голову тоже. Макс не особо жалует все эти технические термины и прочее. Ему не нравится, когда его упрощают до общепринятых понятий и раскладывают по учебным полочкам, он не верит в то, что его секс должен определяться набором заранее установленных правил и идей. Он предпочитает воспринимать их скорее как рекомендации, а о них самих думать просто как о Максе и Шарле. Но у Шарля есть эта раздражающая привычка заставлять Макса просвещаться вместе с ним — своего рода извращенный способ сближения. Максу не то чтобы доставляет удовольствие вся эта «образовательная программа», которую устраивает Шарль, он предпочитает просто трахаться, а потом жить дальше. Но ни его закатывания глаз, ни стоны, ни подушки, которыми он закрывал уши, никогда не мешали Шарлю насильно просвещать Макса на сексуальные темы. Впрочем, время от времени Макс бывает безмерно благодарен Шарлю за его настойчивость, потому что у всех этих вещей есть скверная привычка оказываться полезными. Потому что иногда у этих дурацких технических терминов есть ужасное свойство — попадать прямо в цель. Наверное, даже хорошо, что Шарль столько раз втягивал его в это «изучение», и теперь Макс знает, что всё это — просто биохимия. Всего лишь серотонин, дофамин, адреналин и норадреналин, скачки их концентрации — обычная человеческая физиология, которая в данный момент работает против конкретно взятого Макса. Но это также и слегка мешает. Макс прекрасно понимает, что вся эта биохимия — полная чушь, и нет никакой другой причины чувствовать себя так паршиво, но от этого осознания легче не становится. Напротив, Макс лишь острее ощущает, какой же бессмыслицей всё это является. — Так, — выдыхает Шарль неуверенно, словно пытаясь сообразить, что делать. Несмотря на все те разговоры, через которые он их прогнал, в моменте ничего из этого особо не помогает. Возможно, сейчас Шарль не может сделать ничего лучше, чем просто обнимать его. — Тише, тише. Макс слишком хорошо понимает, что всё это глупо и он перегибает палку. Логика подсказывает: Шарль на него не злится, он в нём не разочарован, он не расстроен. Шарль не считает Макса ужасным человеком, и ему плевать, что Макс не смог сделать то, о чём его просили. Но логика не способна изменить химию, и всё вокруг по-прежнему кажется полнейшим дерьмом. И Макс на самом деле не знает, как с этим справиться. — Макс, я не знаю, что делать, — признаётся вдруг Шарль, тихо шепча это в волосы Макса. И конечно, он не знает — ведь такого раньше никогда не случалось. Макс делает дрожащий вдох в объятиях Шарля и еще крепче обхватывает его руками. — Всё окей, — глупо выдавливает он. — Я тоже. — Ты хочешь, чтобы я замолчал? — Нет, пожалуйста, только не тишина. — Хорошо, хорошо, мы можем продолжать говорить, это правильно. Нам, наверное, стоит поговорить. В данный момент Макс предпочел бы заползти в какую-нибудь дыру и сдохнуть, но, стараясь быть благоразумным, он полагает, что разговоров не избежать. — Ты можешь сказать мне, как ты себя чувствуешь? Пожалуйста? — Как дерьмо, — подытоживает Макс, голос звучит глухо из-за того, что он уткнулся в кожу Шарля, и неразборчиво из-за бессмысленных слез. — Это... не особо помогает, — говорит Шарль, и в его голосе слышна явная боль. Макс просто плачет еще сильнее. Он мучительно осознает происходящее — словно видит себя со стороны: плачущим из-за чего-то, что на самом деле совсем не серьезно, но он просто не может остановиться. — Блять, прости, — давится он сквозь прерывистые всхлипы. — Я знаю, что веду себя глупо, прости, я просто... — Не извиняйся, тебе не за что извиняться, пожалуйста, не надо, — лепечет Шарль. Он осыпает волосы Макса бесконечными поцелуями. Макс крепко зажмуривается в тщетной попытке хоть немного унять слёзы, но это не помогает. — Ты понимаешь, почему плачешь? Что ты чувствуешь? — Я, блять, не знаю, — просто отвечает Макс, радуясь тому, что в нём ещё остались ментальные силы хотя бы на ругательства. Он останавливается на варианте: — Паника. У меня паника, и я не знаю почему, это не имеет смысла. — Паника? — Такое чувство, будто всё было хорошо, а потом вдруг перестало, и был же план, и я не думал, что так выйдет. Я хотел, чтобы всё шло по плану, я не хотел кончать, я не думал, что это случится... И мне не нравится, что я не сделал то, что ты сказал. Мне нравится быть хорошим, я не люблю, когда я не хороший, — лепечет Макс, но он слишком расстроен, чтобы переживать о том, насколько глупо это звучит, и пытаться подобрать более осмысленные слова. — Но ты хороший. Ты всегда хороший. — Но это не так, — бессмысленно настаивает Макс. На самом деле он не уверен, что это вообще важно, но прямо сейчас это кажется делом первостепенной важности. — Но это правда. Ты такой молодец, что сказал мне, когда тебе стало некомфортно. Ты идеальный, ты просто не мог бы быть лучше. — Но... Но... Я должен делать то, о чём ты просишь, мне нравится делать то, о чём ты просишь. Я не хочу тебя разочаровывать. И логикой Макс понимает, что Шарль не разочарован, но его мозг просто не хочет отпускать эту мысль. — Ладно, но не тебе решать, разочарован я или нет. Это решаю я, и я не разочарован, chéri. Может, ему просто нужно было это услышать. — Шарль. — Милый, ты же знаешь, дело не в моих приказах, да? Я завожусь не от того, что раздаю команды, а от того, что тебе это нравится. Мне плевать, если ты не сделал то, что я сказал. Логикой Макс и это понимает — ему объясняли это уже несколько раз, и он вполне осознает концепцию, когда его мозг работает адекватно. — Я знаю, — всхлипывает он. — Но мне всё равно это не нравится. Я не знаю, что делать теперь. Не было плана на случай, если я не сделаю то, что ты хотел. Что мне делать сейчас? — Эй, эй, эй, никто не должен ничего делать. — Но разве не должно быть чего-то? Каких-то последствий... ну, например, наказания? — Что? Нет. Господи, Макс, конечно нет. Мы не наказываем за такое. И Макс это тоже знает. Они не практикуют такое, если только это не ради веселья — что, по сути, не является настоящим наказанием. Любые «последствия» обычно лишь завуалированный повод для Макса побыть врединой, чтобы Шарль за это его оттрахал. Если бы Шарль когда-нибудь предложил настоящее наказание, Макс в любом случае послал бы его куда подальше. — И на то есть веская причина: я уверен, что нам обоим это бы не понравилось. И это правда. Если бы Шарлю пришлось быть с Максом слишком грубым, он бы, вероятно, сам разрыдался, да и Макс в принципе плохо переносит негативное подкрепление. Он хочет быть послушным для Шарля просто потому, что ему этого хочется, а не из страха перед последствиями. Это глупая мысль, они ведь уже обсуждали это. Они, в общем-то, обсудили уже всё на свете. Но ни один из этих разговоров не помогает Максу стать хоть капельку благоразумнее прямо сейчас. — Но в этом-то и суть: мне не должно это нравиться. — Chéri, — произносит Шарль с болью в голосе — видимо, потому что довольно трудно иметь дело с той запредельной нелепостью, в которую превратились аргументы Макса, и при этом не сделать всё ещё хуже. — Я не эксперт, но я почти уверен: когда дело касается секса, он должен тебе нравиться. По крайней мере, в моем представлении о сексе. Если ты хочешь делать вещи, которые тебе намеренно будут неприятны, не думаю, что я на это способен. Это мой жесткий лимит, я не могу так с тобой поступить... — Нет, я не этого хочу! Я вообще не знаю, чего хочу. Я не знаю, как мне это исправить, — продолжает тупить Макс. Он ведет себя чертовски иррационально, потому что уже прекрасно знает, что именно скажет Шарль. — Тебе не нужно ничего исправлять. Я не буду груб с тобой, если только тебе самому это не будет нравиться — и уж точно не из-за того, что ты сделал что-то не нарочно. Я этого не хочу, и, судя по всему, ты тоже. — Н-нет, не хочу. Прости, я просто... я знаю, что веду себя нелепо, но я не могу перестать думать об этом, и всё это так глупо. — Всё в порядке. Я знаю, что это просто паника говорит за тебя, знаю. Я вижу, как работают твои мысли: это и правда глупо, но я уверен — в глубине души ты понимаешь, что всё совсем не так. Но это нормально, если тебе просто нужно, чтобы я проговорил это вслух, хорошо? Что ж. Это, пожалуй, всё объясняет. По крайней мере, у одного из них голова сейчас работает хоть на полставки. — Д-да. Наверное. Иногда Макс осознаёт, как сильно любит Шарля — это чувство бьёт его наотмашь, словно кирпичом по голове. Прямо как сейчас: Шарль просто такой Шарль — обнимает Макса, позволяет ему, абсолютно нелепому, рыдать у себя на груди под натянутым на голову одеялом и терпеливо разбирает по полочкам все те дурацкие идеи, что одна за другой зарываются в мозг Макса. — Может быть, ты просто хочешь сказать, что тебе нужен чёткий план на случай, если всё пойдёт не по плану? — спрашивает Шарль. Каким-то образом он знает Макса достаточно хорошо, чтобы просеять всё его дерьмо и найти в нём крупицу здравого смысла. Паника понемногу начинает утихать, и на её место постепенно возвращается способность логически мыслить. Ему не нужны последствия — он просто хочет знать, что им делать, когда Макс нарушает правило, которое не хотел нарушать. И, конечно, никто раньше об этом не задумывался, потому что такого ещё ни разу не случалось. — Н-наверное. Прости, я веду себя странно... — Нет, ты не ведёшь себя странно, это просто дроп. Самоуничижение никому не поможет, так что, пожалуйста, не надо. — Да... Да, хорошо, ага, прости. — Перестань извиняться, милый. — Прос... Ладно. Ладно, — Макс делает вдох. Позже он будет благодарен за это — когда ему станет неловко из-за того, насколько глупо он извинялся, вспоминая, как это идет вразрез со всем, за что он ратует, вроде достоинства и самоуважения. Он убирает одну руку, которой вцепился в талию Шарля мертвой хваткой, чтобы вытереть слезы, и задается вопросом: а мог ли Шарль вообще дышать последние пятнадцать минут, пока Макс так сильно его сжимал? Шарль тянется к прикроватной тумбочке за салфетками и осторожно просовывает руку под одеяло, которым всё еще накрыт Макс, чтобы протянуть их ему. Макс забирает их и молча вытирает слезы, стараясь выровнять дыхание. Шарль предлагает ему воды из бутылки, которую тоже всегда держит на тумбочке, и Макс неловко делает несколько глотков, не выбираясь из своего убежища под одеялом — он еще не совсем готов. Шарля это, кажется, ничуть не беспокоит: он просто продолжает гладить Макса по спине и целовать его волосы. — У меня есть предложение на случай, если всё пойдет не по плану, — шепчет Шарль ему в макушку. — Какое? — отзывается Макс из-под одеяла, всё еще чувствуя себя немного несчастным. — Я предлагаю, чтобы ничего плохого не происходило. Если мы всё еще хотим сделать то, что планировали, мы просто сделаем это в другой раз. А вместо этого я просто буду целовать тебя и говорить, какой ты умница и как сильно я тебя люблю. А потом мы пойдем в душ, наденем удобную одежду, попьем воды, перекусим и, может, заставим котов пообниматься с нами. Макс издает короткий смешок. — Это было бы неплохо... — Хорошо. Ну, в таком случае: ты был очень, очень хорошим мальчиком, просто умницей. Ты не мог бы быть более идеальным, чем сейчас, и я никогда не любил тебя сильнее, чем в эту самую минуту. Ты мне веришь? Макс прекрасно понимает, что голосок в его голове, пытающийся убедить его в обратном, несет полную чушь. Теперь, когда он начинает соображать яснее, он чертовски хорошо знает, что Шарль от него без ума. К тому же, Шарль никогда не стал бы врать ему о чем-то более серьезном, чем судьба последней пары узких джинсов Макса. — Да, конечно я знаю, что ты меня любишь. — Вот и славно. Всё еще чувствуешь себя как дерьмо? — Немного. Но уже гораздо меньше. — Хорошо. Ты уверен? — Да, я буду в порядке. Мне просто нужно еще пару минут, чтобы окончательно успокоиться. — Это нормально. Хочешь еще посидеть так или хочешь привести себя в порядок? Теперь, когда Шарль об этом упомянул, Макс осознает, что ощущение «я отвратителен» может быть вовсе не плодом его воображения, учитывая, что он сейчас весь в поту, сперме и слезах. — Отмыться. — Ладно. Хочешь в душ? Или мне принести что-нибудь, чтобы вытереться здесь? Макс не очень хочет шевелиться, но и оставаться в таком состоянии он тоже не может — не хочет находиться в постели с грязными простынями и всем прочим. Он просто чувствует себя мерзко, грязно и ужасно беззащитно. Но при этом он совершенно не хочет, чтобы Шарль уходил. — В душ. Наверное. — Хорошо. Ты... ты хочешь побыть один? — Нет, — быстро бросает Макс. Он чувствует себя совершенно отвратительно и в глубине души желает, чтобы Шарль его не видел, но всё это не перевешивает острой потребности в том, чтобы Шарль касался его прямо сейчас. — Нет, не хочу. Иди в душ со мной. Пожалуйста, не оставляй меня. — Конечно, нет, малыш, всё, что тебе нужно. Я могу отнести тебя на руках? Макс молчит несколько секунд. — Да... Можешь только, наверное, не смотреть на меня? Шарль запинается, немного сбитый с толку, но лишь отвечает: — Если тебе это нужно — конечно. — Прости... — Не извиняйся, — напоминает Шарль. — Точно. Шарль снова целует его в макушку, затем осторожно убирает одеяло и подхватывает Макса на руки, чтобы отнести в ванную. Он опускает Макса в душевой кабине, каким-то чудом умудряясь не смотреть на него и при этом не делать ситуацию странной или неловкой. Макс утыкается Шарлю в шею и обхватывает его руками, пока тот тянется за его спиной, чтобы включить воду. Он направляет Макса под теплую воду, не заставляя его отстраняться, и продолжает осыпать поцелуями его волосы и виски — везде, куда может дотянуться, пока вспенивает мочалку за спиной Макса. — Всё еще не против прикосновений здесь? — спрашивает Шарль, прежде чем что-либо предпринять. Вода с мочалки капает на лопатку Макса. — Да. Шарль продолжает целовать его, пока отмывает спину, останавливаясь у изгиба позвоночника. Макс решает, что сейчас Шарлю и впрямь лучше не касаться его ниже пояса — он не уверен, что его душевное состояние позволит избежать очередной вспышки этой некстати разбушевавшейся биохимии. Шарль целует его еще раз и шепчет: — Прости, милый, можешь повернуться, чтобы я помыл тебя спереди? Макс кивает и отстраняется от шеи Шарля, но продолжает крепко сжимать его руку — просто чтобы тот знал, что ему нельзя убирать ее, пока Макс поворачивается в его объятиях. Шарль снова целует Макса в волосы, пока моет его грудь, руки и живот. — Chéri? — М-м? — Может, скажешь мне, почему ты не хочешь, чтобы я на тебя смотрел? Макс пожимает плечами в его объятиях. — Потому что я чувствую себя мерзким, уродливым и ужасным. Кажется, я бы хотел, чтобы у меня вообще не было тела. — Ладно. Я не буду заставлять позволить мне смотреть на тебя, но ты не мерзкий, не ужасный и уж точно не уродливый. Ты ведь это знаешь, да? — Теоретически. Но это не особо помогает. Я знаю, что всё это лишь у меня в голове, и думаю, что скоро мне станет лучше. — Хорошо, — шепчет Шарль и вкладывает мочалку в руку Макса, чтобы тот сам домылся, пока Шарль заводит ни к чему не обязывающий разговор. — Говорят, удобная одежда и еда тоже помогают. — М-м. Звучит неплохо. — Я найду тебе что-нибудь перекусить, когда закончим. И, может, поймаю кота для обнимашек. В противном случае, уверен, Лео будет счастлив составить тебе компанию. Макс кривится — Шарль этого не видит, так как всё еще послушно не смотрит на него. — Фу. Нет. — Что? — картинно обижается Шарль, пока Макс заканчивает мыться. — Ты не хочешь обниматься с Лео? На самом деле Макс постоянно обнимается с Лео, когда Шарля нет дома, и его ловили на этом слишком часто, чтобы Шарль не знал: всё это наглая ложь. — Нет, — отрезает Макс чисто из принципа. — Оставь свои собачьи нежности себе, там слишком много языка. Шарль фыркает и тут же выдает: — А я думал, тебе нравится язык. Макс буквально слышит, как мозг Шарля резко тормозит на полном ходу — тот явно гадает, можно ли сейчас так шутить. Это настолько забавно, что Максу становится лучше еще быстрее. — Твой — да, а не твоей собаки. — Нашей собаки, — рефлекторно поправляет Шарль. — Ты приволок его домой — твоя собака. — О, значит, собака моя, а когда тебе лень кормить твоих котов, они внезапно становятся нашими? — Именно так. Шарль вздыхает — звук должен был изображать раздражение, но вместо этого в нем слышна бесконечная влюбленность. — Как скажешь, chéri. Повернись еще раз, я помою тебе голову? Макс улыбается, снова поворачиваясь к нему спиной, и позволяет Шарлю вымыть ему волосы. Может, стоит плакать почаще, если это позволяет так легко выигрывать в спорах. — Лицо умоешь сам или мне? — Ты. Я отхожу, так что можешь смотреть на мое лицо, всё нормально. Мне уже лучше. Шарль еще раз целует его в мокрые чистые волосы, находит гель для умывания и берет лицо Макса в свои ладони. Он смотрит на него и тут же произносит: — Ох. Я и забыл, какой ты красивый. Макс фыркает и закатывает глаза. Это настолько в стиле Шарля — сказать нечто подобное. — За те двадцать минут, что ты на меня не смотрел? — Думаю, там было как минимум тридцать пять, — настаивает Шарль. — Думаю, тебе стоит заткнуться и заняться делом, — отрезает Макс и закрывает глаза, утыкаясь лицом в ладони Шарля, чтобы напомнить тому, что он вообще-то должен делать. — Да, chéri, — покорно отзывается Шарль и приступает к делу. Он умывает лицо Макса мягкими движениями, смывая все следы слез, и в завершение целует его в кончик носа, от чего Макс по привычке этот самый нос морщит. Шарль усмехается и просто целует его снова. Шарль моется сам быстрыми, отточенными движениями — его замедляет только нежелание Макса отходить от него ни на шаг. Затем он закутывает Макса в полотенце, даже не глядя на него, и подталкивает обратно в спальню, где они одеваются в уютной тишине. Макс всё ещё чувствует себя немного не в своей тарелке, но это ощущение постепенно угасает. Ему становится всё проще осознать, что всё и правда в порядке — и, скорее всего, всё всегда будет в порядке, пока они вдвоем. Шарль по-прежнему на него не смотрит, потому что технически Макс не говорил, что уже можно. Это чертовски мило — даже немного нелепо, насколько внимательным он может быть. Макс тянется к нему и легонько подталкивает его за подбородок вверх. — Эй, теперь можешь на меня смотреть. Шарль смотрит на него. В его взгляде нет ничего необычного — он просто замирает на лице Макса. Он смотрит на него так же, как всегда. Так, будто любит его, будто абсолютно им очарован. Потому что так оно и есть. Макс просто притягивает его к себе и целует, потому что, боже, у Шарля такой глупый вид. Шарль вздыхает ему в губы и оставляет на них еще несколько поцелуев. Кровать превратилась в полный хаос, поэтому он шепчет: — В гостиную? Хочешь найти нам что-нибудь посмотреть, пока я найду нам еду? Максу не очень нравится, что Шарль сейчас его оставит, но ему слишком лень самому идти за едой, да и Шарль всё равно будет неподалеку. К тому же, он всегда возвращается к нему, как притянутый магнитом. — Да, звучит неплохо. Шарль целует его еще раз, подталкивает к дивану и направляется в кухню. Макс плюхается на диван и натягивает на себя плед, листая стриминговые сервисы. Он пользуется моментом и включает историческую документалку — он знает, что сегодня Шарль не станет жаловаться на то, как это скучно, и Макс сможет заставить его смотреть контент про Османскую империю столько, сколько захочет. Шарль возится на кухне, пока Макс потягивается и расслабляется на диване, чувствуя себя гораздо стабильнее теперь, когда он в чистоте и перестал накручивать себя. Закончив дела на кухне, Шарль пробирается к Максу с двумя мисками горячей еды: Сасси сидит у него на плече, а Лео он держит свободной рукой. Всё это — хрупкая конструкция, учитывая, что ему приходится уворачиваться, чтобы Лео не сунул нос в одну из мисок. Он мог бы просто сходить дважды. — Серьёзно? — говорит Макс. — Что? — невинно отзывается Шарль. — Он обеспечит мощную эмоциональную поддержку, обещаю. Лео — это какая угодно поддержка, только не эмоциональная. На самом деле он — сплошное наказание. Пёс вовсю пытается добраться до еды, пока Шарль не смилостивится и не скормит ему кусочек мяса, несмотря на все попытки Макса заставить его перестать потакать попрошайничеству и поощрять плохое поведение. Как ни странно, этот старый как мир спор тоже помогает Максу почувствовать себя лучше. Всё заканчивается как обычно: Макс сдается, Лео на полу вылизывает обе миски, а Шарль включает следующую серию. Макс сворачивается калачиком в объятиях Шарля, а у него самого на руках мурчит Сасси, безропотно снося все его поглаживания и поцелуи — возможно, ей тоже немного его жаль. С этим Макс вполне может жить. Так они проводят два часа за просмотром документалки. Не то чтобы Шарль её смотрел — он просто лежит, обнимая Макса и целуя его в шею. И вот, когда прошло уже два часа, а Лео и Сасси давно смылись по своим делам, Шарль, прижимаясь к его спине и почти уткнувшись носом в шею, спрашивает: — Тебе лучше? За последние несколько часов, благодаря всем этим объятиям и поцелуям Шарля, мурчанию Сасси и документальному фильму, который помог отвлечься и прийти в себя, Макс, честно говоря, почти забыл обо всём этом. Он поворачивается в руках Шарля, чтобы взглянуть на него. — Да, теперь я в порядке. Шарль закусывает изнутри щеку. — Ты уверен? Ну, точно-точно уверен, что не чувствуешь себя… ну, знаешь, уязвимым? — Э-э, вполне уверен, да. А что? — Ох, ладно, хорошо. Ничего, просто я думаю… эм, обещаю, со мной всё в норме, не волнуйся, но мне кажется, я сейчас тоже расплачусь. — Что? Руки Макса взлетают к лицу Шарля. Он сбит с толку и застигнут врасплох: за последние три часа Шарль ни разу не выглядел так, будто собирается плакать, но внезапно его глаза блестят, он выглядит совершенно раздавленным и начинает плакать. — Прости, прости, мне просто нужна минутка, — бормочет Шарль, крепко зажмурившись. — Эй, эй, Шарль, schat, иди сюда, всё хорошо. Боже, иногда Шарль просто абсолютно не считается с собственными потребностями и чувствами. — Прости, я не должен был… — фраза Шарля обрывается на судорожном всхлипе. — Эй, иди ко мне, — шепчет Макс и притягивает Шарля к себе, пряча его под своим подбородком. — Мне жаль, — всхлипывает Шарль. — Тебе-то за что жаль? — Я не знаю. П-просто за то, что не заметил проблему, за то, что не знал, как её остановить... Я был таким идиотом, раз ни разу не подумал о том, что нам делать, если всё пойдёт не по плану. И прости, что плачу, я не должен. — Эй, эй, нет, тебе можно плакать. Почему это «не должен»? — Потому что плохо было не мне, а тебе. У меня нет причин для слёз. — Шарль. Ты можешь плакать, всё в порядке. Это было чересчур. Я тебя напугал, да? Шарль кивает, уткнувшись ему в грудь. Макс целует его в волосы. Теперь настала очередь Шарля — теперь о нём будут заботиться. — Schatje, всё хорошо, это не твоя вина, обещаю. Ты всё сделал правильно. — Нет, не всё. Я должен был знать, как с этим справиться... — Нет, Шарль, ты не обязан знать всё на свете. Я не жду от тебя, что ты будешь магическим образом знать, как поступать в любой ситуации. Мы оба во всём разбираемся вместе, потому что именно так и поступают в отношениях. Мы раньше через это не проходили, мы только учимся, это нормально. — Я знаю, но, Макс... — Шарль, schatje, ты не можешь быть всеведущим. — Я-я не знаю, что значит «всеведущий», chéri. — Ой, прости, это значит, что ты не можешь знать всё на свете. Я просто говорю, что ты никак не мог предугадать это. Мне не нужно, и я не жду от тебя, что ты будешь чувствовать всё, что чувствую я, в любую секунду. И это не только твоя ответственность — продумывать всё до мелочей. Я тоже не подумал о том, что делать в такой ситуации. Это просто неразумно и невозможно — знать всё. В этом-то и смысл: разговаривать друг с другом, использовать стоп-слова и всё такое, ты же сам это знаешь. — Д-да. Ладно, в этом есть смысл, я это знаю. Просто... Тебе было больно, и мне это не понравилось. Мне кажется, если бы я просто остановился раньше, ты бы не чувствовал себя так. Мне стоит быть осторожнее и не просить тебя о вещах, которые ты не сможешь сделать, потому что я ненавижу, когда тебе больно, я не хочу, чтобы это повторилось, и... и... — Шарль, schatje, мы же уже говорили об этом: это повторится, и это нормально. — Я-я знаю, но тебе же будет больно, а я это ненавижу. — Да, возможно, иногда мне будет паршиво. А иногда — тебе, такое может случиться с каждым. Я имею в виду, это будет отстойно, но мы справимся, как справились сегодня, разве нет? Это не конец света, это просто химия в мозгу. — Хорошо, да, прости, ты прав. Прости, что я плачу. — Не извиняйся. Что ты мне только что сам говорил, лицемер ты несчастный? Тебе можно плакать, не извиняйся за то, что у тебя есть чувства. — Тебе не нравится, когда я плачу. — Конечно, не нравится, потому что я нормальный человек и мне, очевидно, не нравится, когда любви всей моей жизни грустно. Но это не значит, что я запрещаю тебе проявлять свои чувства. Шарль издает влажный смешок, уткнувшись ему в шею, а затем произносит: — Эй, ты сказал «любовь всей моей жизни». — Да, сказал, — признает Макс без лишней суеты. — Не притворяйся, будто не знал, что ты любовь всей моей жизни, идиот. — Ты просто никогда раньше этого не говорил, — смеется Шарль. — Потому что это чертовски слащаво. Но это правда: я люблю тебя, и мне нравится, что у тебя так много чувств, и я не против того, что ты плачешь. Шарль улыбается и кивает, всё еще прижимаясь к шее Макса. — Я-я просто не хочу, чтобы у тебя возникало чувство, будто ты не должен использовать стоп-слова только потому, что я с этим не справлюсь. — У меня совсем нет такого чувства, schat. — Почему? — Единственное, что я чувствую — это то, что тебе не всё равно. Совсем не всё равно. Настолько, что ты готов плакать из-за этого. И это не плохо, это хорошо. — Оу. Правда? — Да, schatje. — Я рад, что ты его использовал, — говорит Шарль, видимо, просто чтобы закрепить это. — Не тому, что тебе пришлось, разумеется, а тому, что ты это сделал. Приятно знать, что ты воспользуешься им, если потребуется. Я горжусь тобой. — Ну да. Надеюсь, в следующий раз, когда мне оно понадобится, обстоятельства будут менее драматичными. К тому же, ты вряд ли был бы в восторге, если бы я промолчал и терпел ради тебя или типа того. — Нет, я не был бы в восторге. У меня, вероятно, случился бы срыв. Несколько срывов. Никогда так не делай. — М-м. Ладно. Пожалуйста, никаких срывов. — Никаких срывов, — соглашается Шарль. — Знаешь, для человека, который ненавидит обсуждать подобные вещи, у тебя странный талант находить правильные слова в серьезных разговорах, — рассуждает Шарль, и его слезы постепенно высыхают. Макс с улыбкой оставляет несколько поцелуев на его макушке и решает промолчать о том, каким глупцом считает Шарля за то, что тот несколько часов подавлял собственную панику лишь ради того, чтобы сначала убедиться, что с Максом всё в порядке. Шарль и его ужасная привычка скрывать потребности и чувства, которые, по его мнению, могут обременить Макса, — это проект, требующий времени, и сегодня это не исправить. Поэтому Макс просто говорит: — М-м. Иногда на меня находит. — Я люблю тебя, — говорит Шарль. — Я тоже люблю тебя, Шарль. И спасибо тебе. — Спасибо за что? — За то, что позаботился о мне, — сейчас произнести это проще, когда очевидно, что Шарлю это необходимо услышать. — Знаешь, ты чертовски идеален, до такой степени, что меня аж бесит, как сильно я тебя люблю. Я никогда не говорю «спасибо» за то, как хорошо ты всегда заботишься обо мне. Шарль фыркает. — Конечно, chéri. И тебе спасибо за то, что позаботился обо мне в ответ. — Разумеется, schat.

***

Они уснули, удовлетворенно сплетясь в объятиях, и, как обычно, Макс просыпается всё так же довольным и всё так же в кольце рук Шарля. Этим утром Макс не чувствует особого желания покидать объятия Шарля в ближайшее время, поэтому он дремлет в теплых солнечных лучах, пробивающихся сквозь занавески. Он то погружается в сон, то выплывает из него, ожидая, когда Шарль проснется и заведет разговор или как-нибудь иначе развлечет его. Макс всегда понимает, когда Шарль просыпается, потому что тот инстинктивно целует его в любое доступное место и притягивает чуть ближе к себе. Шарль вздыхает, всё еще полусонный, и запечатлевает еще один поцелуй на выступе позвоночника Макса. Его рука по привычке скользит вниз, к подолу футболки Макса — он делает так каждое утро, когда просыпается с эрекцией, прижимаясь к Максу сзади. Макс давно решил не слишком беспокоиться о том, что его собственная реакция на это стала практически инстинктивной. Но прямо перед тем, как нащупать край футболки Макса, рука Шарля замирает. Он не уверен, осознает ли Шарль, что глаза Макса открыты и он видит, как его рука колеблется и сжимается в нервный кулак вместо того, чтобы скользнуть под футболку, как велит утренняя привычка. Макса снова пронзает внезапный приступ обожания к нему — к тому, как он напуган, напуган тем, что может причинить Максу боль. Макс вздыхает, а затем сам направляет его руку под свою футболку, на низ живота, и поворачивается ровно настолько, чтобы взглянуть на Шарля. — Эй, — шепчет он. — Не стесняйся. У нас ничего не выйдет, если мы оба начнем скромничать. Шарль издает такой мученический звук — он всегда так делает, когда по уши влюблен в Макса, — и нависает сверху, целуя его в шею так жадно, будто пытается его вдохнуть. — Да? Всё еще доверяешь мне? Макс обхватывает его руками, подбадривая. — Конечно, я доверяю тебе, Шарль. Если уж на то пошло, сегодня я доверяю тебе даже больше. — Больше? — переспрашивает Шарль между поцелуями под самым ухом Макса. — Почему больше? В этом же нет смысла. — Потому что вчера ты остановился, — говорит Макс. — Мгновенно. А потом позаботился обо мне и помог разобраться со всем тем бредом, что творился у меня в голове. Ты сумел превратить это в нормальный разговор, и мы решили проблему, о которой даже не подозревали. Теперь мы знаем, что делать, если всё пойдет не по плану, и, надеюсь, в следующий раз никто из-за этого не впадёт в панику. Шарль отрывается от шеи Макса и смотрит на него с тем самым сокрушительно милым и придурковатым выражением лица, которое появляется у него, когда в голове наконец сошлись все пазлы. — Оу. — Именно, Шарль. Это не было твоей виной. — И твоей тоже, — выдает Шарль вместо чего-то более умного. — Нет, это ничья вина, просто так случилось. И такое будет случаться снова, но, возможно, в следующий раз обстоятельства будут менее драматичными. Знаешь, иногда кто-то из нас и правда может накосячить, но всё будет в порядке, потому что я люблю тебя, — Максу кажется, что он говорит это недостаточно часто. — А ты любишь меня. И такие глупости, как случайности, никогда этого не изменят, верно? — Да? — Лицо Шарля принимает то самое до смешного очаровательное выражение: он морщит лоб и становится похож на Лео, который ждёт, чтобы его снова похвалили. — Да, обещаю. Ты наверняка всё равно будешь любить меня, если накосячу я, и я буду любить тебя, если виноват будешь ты. Потому что, может, однажды ты укусишь меня слишком сильно, или трахнешь лишний раз за день, или скажешь что-нибудь очень слащавое. Но это не важно, потому что я всё равно буду тебя любить, ведь ты Шарль. Шарль улыбается и зарывается лицом в грудь Макса. — Про слащавость ты врешь, не думаю, что такое вообще возможно. — Да, окей, возможно, — признает Макс. — Если у меня всё еще стоял после того, как ты назвал меня своей главной победой в жизни после выигрыша в Монако, то вряд ли что-то сможет это испортить. — Я пытался быть поэтичным. — Ты был таким приторным, что меня чуть не вывернуло. — Да, но ты всё равно позволил мне себя трахнуть, — довольно самодовольно замечает Шарль. Значит, ему и впрямь полегчало. Макс вздыхает. — Конечно, позволил. — И позволишь мне сделать это сейчас? — Да. Зеленый. — Даже после того, как я скажу, что люблю тебя так сильно, что если ты когда-нибудь умрешь, я тут же умру от горя вслед за тобой? Но перед этим куплю нам общий участок на кладбище и договорюсь, чтобы кто-нибудь вечно приносил розы на нашу могилу раз в неделю? Подобное случается раз по двадцать восемь на неделю, но Макс каждый раз проходит через все семь стадий горя, пытаясь осознать, как Шарль умудряется нести такую абсолютно постыдную чушь, а у Макса при этом всё равно на него бешено стоит. Макс вздыхает. — Конечно, позволю.