Шёлк и серебро

Сириус Блэк. Его шелковистые волосы струятся, словно занавес, с коронованной драгоценностями головы, пока он движется, точно прекрасный принц, полный нерастраченной амбиции и страсти. Возбуждение кривит его губы, глаза блестят огненной росой — как у тигра, дикого зверя, существа, пылающего желанием. Я был его дураком, его пажом, тенью. Держался рядом, как послушный ребёнок, — только чтобы меня видели, но никогда не слышали. Нет: слышать меня было запрещено. Я должен был быть его рабом, никогда — выше. Я существовал, чтобы напоминать ему: он выше всех. Чтобы напоминать: он бог. Мне нужен был его голос, его кожа, его шея — я хотел пожрать его каждым ударом пульса в своём теле. Я не выносил, когда он был дальше двух шагов, — хотелось заорать его имя во весь голос. Чёрт. Не знаю, что сделало меня его с самого начала, но плевать, мне было всё равно. Мою одержимость я тщательно скрывал — от всех, кроме него самого, который милостиво потакал моим фантазиям, дразня. Он смеялся — я смеялся вместе с ним. Он пел — я танцевал. Я был всем, что питало его страстное эго, которое вырывалось из него безумной вспышкой жизни — безумной, психотической вспышкой похоти, радости, нужды и отчаяния. Он был фейерверком — слишком опасным, горячим, расплавленным, электрическим, чтобы прикоснуться. Электричество. Вот чему я научился. Это была молния — быстрая, смертоносная, хрупкая, яростная, пугающая и разрушительная. Он был ребёнком с дубиной горного тролля в руках. У него были только требования. А я — ребёнком с коробкой: разрывал блестящую обёртку, копал глубже, чтобы добраться до лакомства внутри. Я не знал, что там, только хотел — и не остановлюсь, пока не напьюсь того удовлетворения, которого требовал. Каждый раз, касаясь его электрических пальцев, я чувствовал, как свежая волна шока — силы, ненависти, желания, укуса и вкуса — проносится от кончиков пальцев ног до кончиков волос. Я служил ему, а он был моей королевой. — Эй, Северус… — Чего тебе, Блэк? Он смотрит на меня, как леопард: хищно, в глазах серебряные вспышки. — Ты опять пришёл. Почему ты вечно ходишь за мной по пятам? Что я мог сказать? Что пускаю слюни у его ног и катюсь по каждому его шагу по тонкому лезвию, по которому он идёт? — Не твоё дело. Улыбка — такая кокетливая, такая потрясающая, что я мог бы слизнуть её языком, смакуя уголки губ, восхитительные, горько-сладкие. Мучительно смотреть, как он проводит языком по губам: медленно, чувственно, темно, словно рубиновое золото. Я сжал кулаки. Он играл на моих мыслях интуитивно. Тёмные глаза улыбаются, думают, в них что-то загадочное… прохладное и дикое. Ему что-то от меня нужно, и я с радостью стану его игрушкой для жевания, его ковриком у двери, песчинкой под его сапогами. Он владел мной — просто стоя здесь, — и я ненавидел его за это. — Северус… — выдохнул он. Это игра. Он зовёт меня по имени, потому что знает: это меня убивает. Знает, что мне хочется закусить кулак и вцепиться ему в горло. — Что? Его губы почти касаются моих, так близко — зачем он так мучает? Тёплое дыхание ложится на мои бледные губы, в миллиметре, скользит ко мне, как шёлк и яд. Они касаются. Он на вкус — дикое серебро. Я вжимаюсь в его губы сильно, до боли, пока не чувствую, как наш пульс — быстрый, стальной — скачет в унисон. Его поцелуй лёгкий, выверенный, контролируемый до скрытого совершенства, которого он требовал. Я трачу все силы, чтобы не улыбнуться, не выдохнуть, не заорать от долгожданного счастья. Он отстраняется, а я тянусь за добавкой, наращивая предвкушение, как в каком-то колоссальном ареале пыток и наслаждения. Его губы красные. Краснее, чем раньше, словно сердце плачущего лепестка розы — мягкие, уязвимые, покрытые вуалью глубокого, развратного желания. Эти пылающие глаза могли убить меня одним взглядом. Как чёртов василиск: резко, жёстко, безжалостно. Глаза — чистый чёрный бриллиант, острые, ослепительные, бьют меня. Но в них есть что-то дружелюбное, игривое. Собачье тепло, полное любопытной живости. Почти нежность. Он целует снова. Теперь сильнее, властнее. Я запускаю пальцы в чёрные реки его волос, утоляя жажду его языка. Он позволяет. Позволяет мне пить из него, питаться его эго и страстью. Так всё и происходило. Это были правила, которые он никогда не нарушал. Это была его игра. Руки скользят по моей шее, груди, животу. О боже, ниже. Удовлетворяя мои нужды, он удовлетворяет свои. Всё кажется таким сырым, свежим, чёрт, его пальцы. Они восхитительны, осязаемы, завораживают… Хотел бы я, чтобы эти руки всегда были на мне. Я зажмуриваюсь, и стон вырывается из губ. Не звучать беспомощно, не звучать слабо и ниже, держать всё внутри. Всё внутри. Он никогда не должен видеть… нет… — Блэк… Он снова улыбается. В глазах торжество, как искры огня, зеркало моих мыслей. Но я слабею, возбуждение становится таким чёртовски сильным, жёстким. Голос заперт в горле, бьётся о решётку, умоляя выпустить. Замок трещит, я не выдержу. Но должен. Глубокий стон — жаждущий, страстный — вырывается из горла, почти крик, смесь беспомощности и сексуального бреда. Он развязывает узел моей чёрной мантии, тонкие шнуры, как змеи, падают на пол облаком жидкого дыма. Я чувствую себя обнажённым — он знает. Мантия — часть моей кожи, моих костей, моего существования, а он играет с ней, как с какой-то безделушкой, которую можно отбросить, когда захочет. Он придвигается ближе, его возбуждение — несоразмерное — прижимается к моему. Хочу его убить. Не знаю почему, инстинкт. Не хочу, чтобы он подходил ближе. Ближе к моей измотанной коже, пропитанным потом волосам. Первый порыв — оттолкнуть, вцепиться в горло, но вместо этого я притягиваю ближе и кусаю нижнюю губу, пока мягкая плоть не истончается под моими зубами-гильотиной. Он отвечает с той же страстью, рычит что-то глубоко нечеловеческое. Безумное, первобытное. Он доведёт меня до края. До края смерти, будет дразнить, пока я не рухну в яму его пальцев — лишь десятая часть того, кем был. Он не остановится, пока я не окажусь на краю солнечной луны, задыхаясь в его объятиях. Пальцы перебирают мою одежду, как ангел перебирает струны арфы. Он играет моим голосом, как мягкой флейтой — с грацией и властью, выманивая стоны из моего костлявого тела. Тяжёлые вздохи — резкие, жёсткие, срочные. Я вплетаю пальцы в чёрные шнуры его волос, боже, больше не могу. Рву его одежду, кожу, разум. А он раздевает меня. Вся учтивость и церемонии испарились, остались только зубы, кожа и плоть. Одежда соскальзывает с обнажённых спин, мимо ног, комьями на пол. Губы почти не размыкаются — в болезненном понимании. Если он стонет, улыбается, кричит о помощи — всё заглушено агонией моей похоти. Я слышу только стаккато быстрых вздохов и пульсирующих выдохов. Он переходит к шее, нежно проводит языком по бумажно-белой коже. Губы, рот, язык яростно обрабатывают тонкую поверхность, пока под ней не проступает тёмно-красное пятно, как синяк. Он опускается ниже, медленно, оставляя цепочку острых, желанных поцелуев по обнажённой груди. Глубже, глубже падает рот, язык ловко касается бледной плоти. Я ною. Всё тело ноет от нужды в удовлетворении, в полноте. Я почти не выдерживаю предвкушения этих восхитительных мгновений. Если он замечает чувствительное место — дразнит, прикусывает, наслаждение пробегает по костям. Он не торопится, ощупывает, целует, язык танцует по бледной коже внутренней стороны бедра. Выше, едва выдохнул я. Он не слышит, но чувствует зов — в каждом движении языка, в каждом касании губ. Руки тянутся к его голове, слегка направляют рот вверх. Он замирает. Будто требует: люби меня. Признайся — и только тогда удовлетворю. Скажи, что хочешь меня, что нуждаешься во мне всем, скажи, что я твой и могу вечно тобой управлять. Я слышу эти мысли, бьющиеся в голове, боже, боже, не затягивай пытку. Киваю. — Пожалуйста… Мой член дрожит от возбуждения и предвкушения, пока он обводит языком головку. Он берёт меня в рот. Трудно не хныкать. Боже, я почти выдал резкий крик похоти и слабости. Его рот везде. Такой мягкий, тёплый, строгий. Этот язык, эти мышцы. Хочется кричать, умереть, взлететь ракетой к звёздам. Зажмуриваюсь. Я так твёрд. Ласки языка — как тысяча восхитительных шёпотов удовольствия. Я трусь, толкаюсь, трахаю его рот, пока губы не становятся красными и распухшими. Но он всё контролирует — до совершенства. Всё кажется неправильным. Всё неправильно, но необходимо. Его рот — всё. Я едва помню глаза, волосы, голос — они теперь тени. Только рот, пульсирующий по набухшей поверхности моего отчаянного тела. Дикая интенсивность его горла, губ и языка подавляет первобытный инстинкт, ощущение за ощущением разрывает плоть. Больше не выдержу. Разум пуст, ни одной мысли, к чёрту грацию, к чёрту правила. Плевать, ничего не важно, только это. Это ликование, свобода, отчаянное развратное желание. Он сосёт сильнее, быстрее, чёрт, не вынесу. Оргазм, яростный, как молния, разрывает меня тысячей мечей, я кончаю ему в рот — беспомощный, потерявший контроль. Бёдра толкаются в его губы, из горла вырывается первобытный вопль дикого отчаяния. Всё вдруг остывает. Он вылизывает меня языком, используя мою сперму как доказательство триумфа. Глаза — тёмные кратеры, блестят, ухмыляются тёмным удовлетворением. Пот стекает по лбу, я задыхаюсь, вздыхаю, пока жёсткий воздух охлаждает кожу. Но за столько удовольствия придётся платить. Блэка обделили. Его желания, нужды, возбуждение — всё забыто ради моих. Он дал мне свой дар, а я плохо поступил, оставив его без внимания. Горький вкус моей спермы на его губах делает его голодным по удовлетворению. Он любит трахать, любит быть главным, контролировать. Я пассивный, у меня нет выбора. Но Сириус делает по-своему. Без смазки. Чёрт, особенно со мной. К завтрашнему дню моё тело будет сломано. Помню первый раз. Я был девственником, он даже не спросил — просто взял. Помню оглушительную боль, грубую, скребущую пытку и странное освобождающее удовольствие. Потом я ненавидел его глубоко укоренившейся ненавистью, а амбиция одолеть его отравила разум. Я хотел покорить его, а вот он склоняется передо мной, как покорная собака. Вспышка триумфа — нет, всё ложь. Я всегда буду ему служить. Как и раньше, будет больно, но я должен сдержаться. Никогда не показать отчаяния внутри. Спрятать, запереть, укрыть мантией. Даже если кровь, даже если рвут на куски, даже если в шаге от смерти — контролировать себя до совершенства. Его прекрасные глаза рычат, красивые изгибы губ и челюсти — в глубоком оскале собственнического желания. Тишина заполняет комнату, только тяжёлые вздохи. Опасная тишина — полная враждебности, неопределённости и безжалостной амбиции. Когда он касается входа, я дрожу от наслаждения. Но знаю: это только начало, удовольствие — не его цель для меня. Его стройное тело поднимается с пола, обвиваясь вокруг меня. Целует плечо. Почти нежно — на миг я чувствую вспышку отчаяния и жалости. Целует шею — так мягко, что я мог бы заплакать. Не знаю, зачем он так дразнит. Нежность должна быть под запретом, а он нарушает своё правило. Я обнимаю его, мощные плечи, он обхватывает меня. Я зарываюсь губами в его шею, осыпаю пульс лёгкими поцелуями. Наконец моя очередь отступить. Он медленно опускает меня на пол, ладони и колени твёрдо упираются в камень. Глубокий скрежет, как гофрированное железо, одурманивает, чёрт, он получает божественное удовольствие, доводя меня до безумия. Слёзы жгут глаза, но я держу их. Они жгут, как кислота, зрение плывёт, но слеза не падает. Пот густеет, обволакивает кожу, как шарф, густая вуаль, слой расплавленных теней. Я почти не морщусь. Боже, он — как жар и холод, как звёзды льда над озером расплавленного огня. Я так туг вокруг его твёрдого, набухшего члена. Будто меня расщепляет невидимая сила. Кровь хлещет, боже, я едва держу равновесие. Но должен, должен дотянуть до конца. Чёрт, его бёдра впиваются в меня с полной силой. Густые стоны смешиваются в воздухе, почти призрачно. Они звучат как крики боли, но такие красивые. Я сосредотачиваюсь, сжимаю кулаки, колени твёрдо на полу. — Северус… — задыхаясь, кричит он. — …Северус! Он произносит моё имя, будто взывает к богам. А я внизу, страдаю. Знаю, он скоро кончит — чувствую по коже. Пальцы царапают спину, сжимают бледную кожу на плечах, вцепляются, как бешеный гиппогриф. Но что-то во мне наслаждается — испытанием на пределе, разрушением. Это катарсис, только через болезненное сдерживание я чувствую настоящую свободу. Он смакует каждое ощущение этой мечтательной пытки, оттягивая вздох, когда тонешь. Он конвульсирует внутри с чистой силой и полной отдачей. Когда его сперма медленно просачивается по ранам, меня заполняет тёплый покой. Жжение уходит, остаются укусы вместо резкой боли. Но есть облегчение — я задыхаюсь от внезапного кислорода. Пот густо покрывает волосы, нос, щёки. Я тяжело дышу, глотаю, чувствуя искру гордости за то, что выжил. Он медленно выходит из моего тела — с нажимом. Его обнажённое тело стоит высоко, благословенное, как мраморная статуя, греческий бог. Луна одарила его кожей гладкой, как бледное золото. Но через закрытые ставни сумрачной комнаты дневной свет грозит ворваться и пронзить эту тёмную романтику. Он поднимает одежду с каменного пола и начинает одеваться. Почти не смотрит на меня, голова отвернута. Я тянусь за мантией, на миг закутываюсь. Сижу на том же месте, не в силах двинуться. Сириус бросает взгляд. В глазах нет ничего самодовольного, тёплого, человеческого. Нет, теперь, получив желаемое, он уходит. Просто. Без прощаний, мягкой лжи — правила не я устанавливаю. Когда он открывает дверь, врывается холодный, болезненный сквозняк. Меня вдруг захлёстывает стыд. Не знаю откуда, но это ощущение поражения. Игра, в которой я никогда не выиграю. Я поднимаюсь на дрожащие руки, тянусь за одеждой, небрежно накидываю, как смятые крылья бабочки. Завязываю, стараясь не шевелиться лишнего — из измождённого, обескровленного центра тела. Вытираю лоб пустым жестом. Комната пропитана послевкусием секса и отчаяния. И я ухожу.