"Удивительная история Джона Картера"

Часы показывали 04:17 по Гринвичу. Джон Картер устало уткнулся лбом в холодное стекло иллюминатора. Снаружи уже начиналось пасмурное тихоокеанское утро. Свинцовые волны, над которыми тяжело нависли серые тучи, ритмично ударялись о балки бывшей нефтедобывающей платформы, где теперь дислоцировалась научная гидробиологическая станция «Эхо». Бушевал сильный ветер. То и дело он бил по обшивке, словно невидимый хлыст. Казалось, ветер испытывал старую платформу на прочность. Но Джон уже не обращал на это внимания. В его наушниках царил усиленный и прошедший через алгоритмы шумоподавления акустический фон океана. Живой, плотный, многослойный фон: звуки течений, скрежет массивных ледяных глыб где-то за много миль, далекие, похожие на удары сердца, пульсации сейсмических разломов. Среди них Джону вновь удалось расслышать песню. Да, это точно была она… Меланхоличная, полная глубокой печали и, как казалось Картеру, одиночества. Он перевел взгляд на центральный монитор. На нем плясала спектрограмма – фотографическое изображение спектра звуков, которые улавливали, обрабатывали и сразу визуализировали гидрофоны. Для Джона здесь всё было предельно ясно: частота - это высота, а цвет – интенсивность звуковых колебаний. Посреди хаотичных, разбросанных по всему океану на сотни километров звуков, на спектрограмме тянулась длинная, сложная линия. Это была песня горбатого кита, которого Джон ласково называл Робби. Он улыбнулся, словно маленький ребенок. Картеру нравилось анализировать долгосрочные акустические записи конкретных известных науке особей. У многих китов есть уникальные песни и паттерны щелчков, по которым их можно идентифицировать годами. Например, Моби, который проходит в биоакустической базе данных по кодовому названию «RB-311», был впервые записан пять лет назад. Данные о конкретных особях приходят не только с их станции, они стекаются в глобальную базу данных с тысяч гидрофонов по всему Тихому океану - с автономных буёв, других станций, исследовательских судов. Джон строит акустическую биографию Робби. В июле у него был нагул у Алеутских островов, потом его сигнал пропал на шесть недель, что совпало с временем миграции, затем сигнал вновь ненадолго появился у Гавайских островов в январе в период размножения. И вот сейчас, спустя три месяца после последней записи, Джон снова услышал этого кита – за всё время уже успевшего стать ему другом. Теперь Картер слушал его голос в прямом эфире, сравнивая его с предыдущими записями, чтобы понять, как изменилась песня, каково состояние кита. Джон слушал Робби уже второй час, как вдруг его внимание уплыло от мерцающих линий на мониторе, а взгляд зацепился за знакомый, выцветший от солнца постер на стене. На нём красовался величественный горбатый кит в наушниках на голубом фоне. В его взгляде читался немой, величавый упрёк, а прямо над ними красовалась яркая броская надпись: «Замолчи, я эхолоцирую!». Джон водрузил его на самое видное место в первый же день, когда попал сюда. Ему почему-то очень нравился этот кит: великое, одинокое существо, неустанно бороздящее водные пространства и поющее в темных глубинах. Это очень откликалось Картеру. Уголки постера уже были истрепаны временем, бумага частично утратила цвета, но посыл оставался кристально ясным: здесь, в этой комнате, царят совсем иной мир и порядок. Рядом с постером висела фотография, помещённая в дешёвую пластиковую рамку. Со временем она сильно покоробилась от влажного морского воздуха. На ней был мужчина. Он стоял на краю залитой солнцем открытой доковой платформы, в помятой рубахе цвета хаки, с закатанными по локоть рукавами. Мужчина смеялся, зажмурившись от нещадного морского солнца. Его лицо сияло от безрассудной, мальчишеской радости. Прямо за его спиной возвышался, втиснутый в мощные стальные ложементы, сферический корпус подводной лодки «DSV Наутилус» - её белоснежный титановый борт блестел от соленых брызг. А дальше вокруг было только небо и бесконечный океан. На фото был отец Джона – Майлз Картер. Всемирно известный ученый, гидробиолог и биоакустик. Человек, который жил океаном. Семь лет назад «Наутилус» ушёл в своё последнее погружение где-то над разломом Клиппертон в водах Тихого океана, когда Джону было девятнадцать лет. Вскоре после ухода под воду связь с «Наутилусом» неожиданно оборвалась. Навсегда. Поиски ничего не дали. Не было найдено даже обломков подводной лодки, не говоря уже о членах её экипажа. Комиссия, расследовавшая этот инцидент, вскоре закрыла дело, причислив всех людей, что были на «Наутилусе» к «погибшим» и опубликовав официальную версию произошедшего - «катастрофа при глубоководных испытаниях экспериментального оборудования». Но всё это лишь породило бесконечное море вопросов для Джона. Официальная версия казалась ему обрывчатой и неполной. От него точно что-то скрывали. Эта уверенность крепла в нем с каждым днем. Зачем сверху засекретили все отчеты по делу его отца и «Наутилуса»? Почему Джон ловил на себе странные взгляды бывших коллег отца, будто они очень хотели бы рассказать ему о чем-то, но получили на это строгий запрет и, возможно, даже угрозы? И, в конце концов, что это было за «экспериментальное оборудование»? Ответов на все эти вопросы Джон так и не получил. Была лишь официальная версия, с которой он был не согласен. Картер почему-то был абсолютно уверен, что его отец растворился в океанской бездне, унеся с собой какую-то величайшую тайну своего последнего, самого главного проекта. И теперь у его сына осталась лишь эта улыбка на выцветшей фотографии и тихое, неутолимое желание узнать правду. Это было одной из главных причин, по которой он слушал. Слушал так отчаянно внимательно, будто в каждом шорохе океана мог прятаться последний, так и не добравшийся до поверхности, сигнал с «Наутилуса». Джон, тяжело вздохнув, перевёл взгляд с улыбающегося лица отца и вновь окунулся в изучение спектрограммы Робби. - Опять за своё? - раздался ехидный голос с верхней полки двухъярусной кровати. Томми Пирс с интересом свесил голову вниз. Его лицо было бледным и таким же уставшим, как и у Джона, в синем свете мониторов. Два лучших друга со школьной скамьи, судя по всему, не спали уже вторые сутки. - Он грустит, Томми. Смотри, паттерн щелчков, - грустно вздохнул Джон и ткнул пальцем в экран. - Робби повторяет одну и ту же модуляцию, но каждый раз с дефектом, словно проигрывается диск с царапиной. Оценка его стресса показывает восемьдесят два процента. - А моя оценка показывает, что у кого-то начинается профдеформация, Картер. Ты пытаешься увидеть то, чего нет. У него нет депрессии. Может, у него глисты, или ему просто нравится петь одну и ту же песню? Запусти уже наконец калибровку решетки, а то Восс скоро придет и нам обоим устроит проблемы. Как бы там ни было, но с Эриком Воссом – их научным руководителем – ему точно не хотелось лишний раз контактировать. Джон недовольно фыркнул, но всё же потянулся к панели управления. Когерентная Фазированная Решетка – новейшее изобретение человечества в сфере гидроакустики и когерентной обработки сигналов. В первую очередь процесс создания данного прибора был возможен лишь благодаря финансированию непосредственно из военного бюджета страны. Когда КФР была готова, высшее военное руководство сочло передать его научному центру, в котором работает Джон и Томми, чтобы её протестировали, опробовали, «обкатали» на скучном научном фронте, чтобы затем, уже имея более обширное представление об этом аппарате, использовать его на фронтах куда более серьезных и нужных. Принцип изобретения был гениально прост и может быть объяснен на простом примере: если один гидрофон слышит лишь рёв стадиона, то тысяча синхронизированных гидрофонов, улучшенных искусственным интеллектом, может выделить из этого рёва разговор двух конкретных болельщиков, определить ряд и место. Это и была КФР, которая пару дней назад поступила в распоряжение Пирса и Картера. Почти никто не видел в ней потенциал и надобность в сфере науки. Кроме этих двух парней. - Запускаю КФР. - объявил Джон и нарочито гордо добавил. - Готовься услышать девственно чистый, не запятнанный человечеством, голос океана. - Я всегда готов. – зевнув, ответил Пирс. – Надеюсь, что твой «девственно чистый» голос не окажется икотой кальмара или любовными стонами тюленей, - пробурчал Томми, спускаясь и усаживаясь за свой терминал. Его пальцы уже летали по клавиатуре. Экраны вокруг них загорелись, засветились разными цветами. Началась бешеная обработка данных. Звуковой ландшафт начинал меняться: постепенно исчезал фоновый гул, проступали отдельные, четкие звуки. Вот серия быстрых щелчков - это стая дельфинов, вот низкий, скрежещущий гул - проходящее недалеко сухогрузное судно. - Видишь? Никакого «голоса» океана. Только чистая скучная биология и тупой антропогенный шум, - с досадой констатировал Томми. Ровно в этот момент компьютер зафиксировал аномалию. КФР зафиксировала сигнал в диапазоне, который обычно был пустым, кроме редких геоакустических событий. На спектрограмме вспыхнула не просто линия, а сложнейший, повторяющийся узор. Он выглядел, словно пляшущий в строгом ритме фрактал. Рядом замигал результат экспресс-анализа структуры сигнала: «Паттерн: высокая сложность. Повторяемость: 99.7%. Происхождение: не определено». В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только гулом серверов. Джон и Томми взбудоражено уставились на экран. - Это... не кит. - медленно произнес Джон, первым прервав молчание. - И не корабль. - отозвался Томми, чей голос вмиг потерял всю иронию. - Частотная модуляция... неестественная, но и не техногенная. Смотри, здесь есть вариабельность, как в живой системе! И… черт, да этого не может быть… Программа фиксирует потенциальные признаками наличия синтаксиса. Как будто... - Как будто кто-то говорит. - закончил за него Джон, чувствуя, как у него по спине пробежали мурашки. Они увеличили масштаб спектрограммы и быстро откалибровали решетку, увеличив её чувствительность и пропускную способность. Оба были взволнованы и не верили в то, что с ними происходит. То, насколько аномальный паттерн был сложен, повергло их в ещё больший шок. Он состоял из наслоений: низкочастотный гул, средние тональные переходы и сверхбыстрые импульсы поверх всего, что сильно походило на присутствие пунктуации. - Записываем всё. – лихорадочно прошептал Томми. - Весь сырой поток. Я подключаю к обработке все возможности станции. Будем искать грамматику. Картер и Пирс просидели так четыре часа, забыв про сон, еду и весь остальной мир. Они фиксировали и записывали повторы в сигналах, строили графы вероятностей следующих слов. В целом всё оказалось так, как они и предполагали, но не полностью. Аномалия, которую они зафиксировали, подчинялась ряду математических и статистических закономерностей, присущих человеческому языку. Закон Ципфа о распределении частоты слов, законы об избыточности и краткости, закон Менцерата-Альтмана, информационная энтропия Шеннона – всё это присутствовало в странном сигнале, который их оборудованию посчастливилось словить. И всё это могло указывать лишь на один шокирующий, но неоспоримый факт: Картер и Пирс имело дело с неизвестным языком. Вскоре после более детального анализа оказалось, что сигнал не был разговором, ведь неупорядоченность сигнала была слишком низкой, почти нулевой, что скорее походило на монолог. Огромный, медленный, растянутый во времени и пространстве монолог, который вело что-то невообразимо распределенное. Звук исходил не из какой-то конкретной точки, а из площади в сотни квадратных километров, как будто его источником служил целый океанский слой. Вдруг дверь в комнату распахнулась. На пороге стоял доктор Эрик Восс в небрежно поглаженном костюме. Он холодным взглядом оценил бледные, возбужденные лица молодых ученых и взглянул на главный экран. - Картер, Пирс! Недельный отчет должен был быть у меня уже полчаса назад! И какого черта я вижу почти стопроцентную нагрузку на сервера станции?! Джон обернулся к вошедшему. В его глазах горел тот самый огонь, который Восс видел у его отца много лет назад. Эрик заметно напрягся, растерявшись и не зная, чего ожидать. - Доктор Восс, - голос Картера дрогнул от усталости и восторга. - Нам нужно показать вам кое-что. Кажется, мы… не одни.