Тихое причастие

Последний янтарный луч заката утонул за горизонтом, окрасив небо над Сеулом в глубокие цвета индиго. В просторной библиотеке на верхнем этаже пентхауса воцарился тот особый, дорогой сумрак, который так ценил Хёнджин. Его освещали лишь золотистый ореол настольной лампы в стиле ар-деко, выхватывающий из полумрака стопки документов, и приглушенная подсветка бесконечных дубовых стеллажей, уходивших под самый потолок. Воздух был густым и значимым: пахло воском для старой древесины, кожей с роскошных переплетов, пылью на страницах редких фолиантов. И над всем этим — устойчивая, терпкая, укореняющая нота выдержанного коньяка. Его личный альфа-аромат висел в пространстве невидимым, но ощутимым облаком, печатью абсолютного владельца. Хёнджин откинулся в спинку глубокого кожаного кресла у панорамного окна. Его строгое, аристократичное лицо с резкими скулами и пронзительным, холодным взглядом было бесстрастной маской. Но всё его мощное, расслабленное тело говорило об обратном. Потому что на нём, растянувшись животом вниз, подобно изнеженному котёнку на любимой лежанке, лежал Феликс. Его омега. Его тихое, пушистое безумие. Феликс казался волшебным существом, залетевшим в эту строгую обитель власти и денег из другой, более мягкой реальности. Его серебристо-белые волосы, мягкие и пушистые, как первый иней, рассыпались по тёмным дорогим брюкам Хёнджина. Из-под светло-серых, измятых домашних шорт выбивался пушистый хвост того же безупречно-белого, почти фарфорового оттенка. Он медленно, гипнотически раскачивался из стороны в сторону, пушистый кончик слегка подрагивал, выдавая смутное беспокойство или томление. Маленькие, изящные ушки с нежно-розовой, почти прозрачной внутренней частью время от времени вздрагивали, улавливая не шепот вечера за окном, а учащённый, гулкий стук сердца альфы прямо под своей щекой. Пальцы Феликса, тонкие и ловкие, художника или музыканта, не находили покоя. Они не гладили, а исследовали, как котёнок изучает лапой новый, загадочный предмет. Они скользили по безупречному шву на брюках, забирались повыше, к пряжке дорогого кожаного ремня, пощипывали её, потом спускались вниз, едва-едва, почти невесомо касаясь внутренней поверхности мощного бедра Хёнджина. Именно там, под тонкой тканью, уже начинал проступать твёрдый, растущий контур, отзывающийся на каждое такое прикосновение. Касание было подобно слабому, но настойчивому разряду статического электричества, пробегавшему по всем нервным окончаниям альфы прямо в основание позвоночника, заставляя мышцы живота непроизвольно напрягаться. Легендарная выдержка Хёнджина, та самая, что заставляла трепетать вице-президентов и замирать в почтительном страхе конкурентов, медленно, но неумолимо таяла. Её растапливало тепло этого доверчивого существа, его вес, его запах — лёгкий, как воспоминание о лете, сладкий, но не приторный аромат дикой лесной вишни с горчинкой. — Хёнджин-ни… — прозвучал тихий, задумчивый, немного сонный голосок снизу, разрезая торжественную тишину библиотеки. — Мм? — Хёнджин даже не оторвал взгляда от столбца цифр, но его правая рука, большая и тёплая, сама собой опустилась, погрузив длинные пальцы в мягкие, как шёлк, волосы. Он нашел основание ближайшего тёплого ушка, такого нежного на ощупь, и начал массировать его большим пальцем, совершая крошечные, успокаивающие круги прямо у самого черепа. В ответ немедленно раздалось довольное, глубокое, грудное мурлыканье. Низкая вибрация прошла через всё тело Феликса и отдалась приятным гулом в бедре Хёнджина, заставив его на миг замереть. — Ты очень-очень сосредоточенный. Прямо весь в этих циферках, — протянул Феликс, и его слова слегка исказились, потому что щека была плотно прижата к упругому животу альфы. — Скушный. — Я работаю, пушистый комочек, — ответил Хёнджин, и в его обычно холодном, ровном баритоне проскользнула едва уловимая, но тёплая мягкость, доступная лишь одному человеку на свете. — Кто-то же должен оплачивать твои горы креветочных чипсов и новые мягкие пледы. — Пф-ф, — фыркнул Феликс, и его дыхание обожгло кожу Хёнджина сквозь тонкую ткань свитера. — Я тебя отвлекаю? Хо-о-очешь, чтобы я ушёл? В его голосе не было ни капли серьёзности, только лукавое, знакомое до боли подтрунивание. Хёнджин наконец оторвался от документа и посмотрел вниз. Его взгляд встретился с огромными, лучистыми глазами цвета тёплого мёда, которые смотрели на него снизу вверх, полные немого вызова и абсолютной, детской уверенности в своей незаменимости. — Ты знаешь, что нет, — тихо сказал Хёнджин. — Тогда почему ты на меня не смотришь? — с наигранной, театральной обидой в голосе спросил Феликс, приподнимаясь на локтях. Это движение заставило его ещё сильнее притереться нижней частью тела к ноге Хёнджина. — Я тут, живой, пушистый и очень-очень милый. А ты предпочитаешь какую-то скучную бумажку! И прежде чем Хёнджин успел что-то ответить, Феликс совершил наглый, стремительный бросок. Его ловкая рука выхватила толстую папку с финансовыми прогнозами на следующий квартал из расслабленных, доверчивых пальцев альфы и с лёгким, звонким шлепком отправила её в полёт, на соседний кожаный диван. — Всё! — торжественно провозгласил он, и его белый хвост удовлетворённо дёрнулся. — Больше нет работы. Теперь есть только я. И твои руки, которые должны меня гладить. Немедленно. Уголки строгих, красивых губ Хёнджина дрогнули, образуя то, что в его мире заменяло широкую, беззаботную улыбку. Это было едва заметное движение, но для Феликса — целое послание. — Ох уж этот маленький домашний деспот, — произнёс он, и в его голосе зазвучало смирение, которого никто другой никогда не слышал. — И что же ты предлагаешь в качестве альтернативной программы? Вместо ответа Феликс лёг на него снова, но теперь иначе — не как посторонний предмет, а как вторая кожа. Он прижался всем телом, от груди до колен, обвив руками его торс, и уткнулся носом и мягкими, слегка приоткрытыми губами в шею альфы, прямо в то самое место у сонной артерии, где сильнее всего пульсировала его ароматическая железа. Он сделал глубокий, смачный, нарочито громкий вдох, будто пытался втянуть в себя весь его запах. — Ммм… Хёнджин-ни, — прошептал он, и его голос внезапно утратил игривые нотки, стал томным, густым, с легкой хрипотцой, пробивающейся сквозь мурлыканье. — Твой запах… Он сегодня… другой. Не просто коньяк. А как… как коньяк, который долго-долго грели в ладонях, чтобы раскрылся весь букет. Гуще. Темнее. Прямее в голову бьёт. Мне… мне немного кружится голова. И Хёнджин почувствовал это. Не ушами, не умом, а всем своим альфа-существом, каждой клеткой, настроенной на волну этого единственного омеги. Сладкий, ягодный, всегда лёгкий аромат Феликса, обычно витавший вокруг него нежным, едва уловимым шлейфом, изменился. Он сгустился, стал плотным, почти осязаемым, словно в комнате распылили дорогие духи. В чистых нотах спелой вишни появилась терпкость, глубина, дрожжевая, пьянящая теплота, обещание. Этот новый, могучий запах течки ударил в ноздри, проник в лёгкие, обжёг гортань и тут же, минуя все преграды, отозвался низом живота жгучим, требовательным, первобытным спазмом желания. Воздух в библиотеке стал тяжёлым, сладким, словно перед грозой, электрически насыщенным феромонами. Феликс вздрогнул — не мелкой, случайной дрожью, а всем телом, судорожно, как от удара током. Его белоснежный хвост, только что лениво покачивавшийся, взметнулся вверх дугой и взъерошился, каждый волосок встав дыбом, превратившись в пушистый, испуганный шарик. Ушки резко, до боли, прижались к голове, вжавшись в серебристые волосы, а затем задергались в нервном, беспокойном, быстром тике. — Ой… Ой, Хёни… — его голос сорвался, стал тонким, пронзительным и испуганным, совсем по-детски. — Каж… кажется, оно… началось. Раньше… Я не… я не планировал… Должно было позже, я всё рассчитал… Я хотел тебя предупредить, подготовиться… Слово «течка» прозвучало в голове Хёнджина не как слово, а как гулкий, низкий удар огромного гонга, пробуждающего дремавшие в глубине древние инстинкты. Все мысли о слияниях и поглощениях, о миллиардных контрактах и завтрашних советах директоров испарились, обратились в прах. Весь его огромный, сложный, могущественный мир сузился до точки, до этого дрожащего, пахнущего диким мёдом и спелыми ягодами существа на его коленях. Волна абсолютной, животной ответственности смешалась с цунами первобытного, чистого желания. Его собственный запах коньяка рванул из него в ответ — не просто аромат, а заявление, властное, неоспоримое и громкое. Он заполнил пространство, вступил в яростный, красивый танец с пьянящим вишнёвым соблазном, пытаясь обвить его, окружить, поглотить. — Т-тихо, солнышко, тихо, — его голос стал низким, бархатным, как самый дорогой, выдержанный виски, наливаемый в хрустальный бокал. В нём не было ни тени раздражения, недовольства или усталости — только абсолютная, непоколебимая уверенность и та самая, редкая, сокровенная забота, которую он никому больше не показывал. Его большие, сильные руки, способные с лёгкостью сломать кость, легли на горячие, тонкие, вздрагивающие бока Феликса, прижимая его ещё ближе, пытаясь своим прикосновением передать безопасность. — Всё в полном порядке. Ничего страшного. Я же здесь. Я всегда здесь для тебя. Я всё знаю, всё умею, всё помню. Успокою, позабочусь, сделаю всё, как ты любишь. Как нам нужно. — Но… твоя важная встреча… завтра утром… с этими японцами… — попытался было выдохнуть Феликс, и в его глазах блеснула искра настоящей вины, но его тело уже жило своей собственной, бушующей, неконтролируемой жизнью. Он выгнул спину в изящной, чисто кошачьей, плавной дуге, потянулся, и его обычно аккуратные, подпиленные ногти чуть удлинились, заострились, пронзив ткань дорогого кашемирового свитера и впиваясь в кожу на плечах Хёнджина. Не больно, но ощутимо, цепко. — Никаких встреч, — отрезал Хёнджин, и в его ровном тоне прозвучала та самая сталь, которую боялись все. Но сейчас она была направлена не на разрушение, а на защиту. На создание неприступной крепости вокруг них двоих. — Я всё отменю. Перенесу. Мир подождёт. Моя единственная, самая важная встреча сейчас и на все следующие дни — с тобой. Только с тобой. Всё остальное не существует. Понял? Он не стал ждать ответа. Легко, почти без усилий, как будто Феликс весил не больше котёнка, он поднял его на руки, прижимая всей площадью своего тела к груди. Тот инстинктивно, в полном подчинении древним ритмам, обвил его шею руками и ногами, уткнувшись мокрым от навернувшихся предательских слёз лицом в воротник его рубашки. Хёнджин почувствовал, как всё тело омеги пылает неестественным, сухим жаром, будто внутри него разожгли маленькую печь. Он прошёл через всю библиотеку, мимо молчаливых стеллажей-свидетелей, и толкнул дубовую дверь в смежную комнату. Это было их «гнездо». Не просто спальня, а специально подготовленное, идеальное убежище. Стены здесь были дополнительно звукоизолированы, окна затемнены, свет регулировался до приглушённого, тёплого, янтарного. В центре стояла огромная, низкая кровать, застеленная мягчайшей фланелью и десятками подушек разной формы, размеров и мягкости — Феликс обожал закапываться в них. В воздухе уже витал их общий, знакомый и успокаивающий запах — причудливая, но гармоничная смесь коньяка, вишни, чистого белья и лёгкого, едва уловимого лавандового масла, которое так любил омега для расслабления. Хёнджин опустил его в центр этого мягкого, безопасного острова с нежностью, с которой археолог кладёт на бархат бесценную, хрупкую находку. — Вот так, мой хороший, вот так, — приговаривал он, опускаясь перед кроватью на колени. Его дорогие брюки оказались на дорогом ковре, но ему было абсолютно всё равно. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь были тёмными, как ночное небо в горах, с горящими в глубине яркими, немигающими звёздами страсти и преданности. Он не отрывал взгляда от Феликса. Он начал с одежды. Его пальцы, ловкие и точные, привыкшие подписывать многомиллионные чеки и управлять сложнейшими механизмами, нашли край простой белой хлопковой футболки Феликса. Он поднял её медленно, с благоговением, обнажая сантиметр за сантиметром. Сначала — узкую, хрупкую на вид талию, впадину пупка, такую чувствительную. Затем — плоский, гладкий, как шёлк, живот, по которому пробежала рябь от прерывистого дыхания. Потом — тонкую грудную клетку, выступающие, словно хрупкие крылья, ключицы… Когда футболка наконец скользнула через голову и была бесцеремонно отброшена в тёмный угол комнаты, Хёнджин замер, просто любуясь. Феликс лежал, раскинув руки в стороны, покорный и трепещущий, полностью отдавший себя во власть альфы. Его кожа, обычно фарфорово-бледная, сейчас была покрыта ровным розовым румянцем, будто изнутри светился жаркий, смущающий огонь. На его груди два небольших, нежно-розовых, почти коралловых соска стояли твёрдыми, набухшими, призывно приподнятыми бугорками. — Какая же ты неземная, неправдоподобная красота… — выдохнул Хёнджин, и его голос был полон искреннего, почти болезненного изумления, как будто он видел это впервые. — Каждый раз, как в первый. Он наклонился и без предупреждения, без намёка, взял левый сосок в рот. Не просто прикоснулся губами, а обхватил его целиком, погрузив в тепло и влагу своего рта. Сначала он просто ласкал кончик шершавой, но нежной поверхностью языка, водя им медленными, гипнотическими кругами, затем начал легонько, но настойчиво засасывать, создавая нежное, щемящее, сладостно-мучительное давление. — А-а-анх! Хё-ёни! — Феликс вскрикнул, резко выгнувшись, будто от удара. Его белоснежный хвост ударил по простыне с громким, отчётливым шлепком! Хёнджин не останавливался. Он обрабатывал один сосок с методичной, почти научной тщательностью гурмана, заставляя его покраснеть, налиться кровью и стать ещё более чувствительным, почти болезненно отзывчивым. Затем перешёл ко второму, давая первому короткую передышку под ласками своих пальцев — он пощипывал, растягивал нежную кожу ареолы, оставляя на ней лёгкие, розовые, временные следы. Его губы и зубы путешествовали дальше, спускаясь по центру грудной клетки, оставляя влажный, блестящий след, который тут же остывал на воздухе, заставляя Феликса вздрагивать от контраста. — Так чутко… так отзывчиво… — приговаривал Хёнджин, его губы уже были у самого края серых шорт. Его голос был глухим, густым от желания. — Каждая твоя клеточка, каждый волосок на этой божественной коже кричит обо мне. Только обо мне. Его пальцы нашли пуговицу, расстегнули её одним точным движением. Молния разошлась с тихим, но таким громким в тишине шелестом. Вместе с тонким хлопковым бельём он стянул всё вниз, одним плавным движением освобождая Феликса полностью. Омега смущённо, по привычке, попытался свести бёдра, инстинкт скромности всё ещё боролся с бушующими гормонами. Но Хёнджин мягко, но неумолимо развел их в стороны своими большими, тёплыми ладонями. — Не-не, не прячься. Никогда не прячься от меня, — сказал он, и это было не просьбой, а законом. — Я твой альфа. Я имею право видеть всё. Видеть, как прекрасно, как совершенно твоё тело готовится принять меня. Принять своего альфу. Это священно. И он действительно был прекрасен в этой своей уязвимой, животной, чистой потребности. Маленький, изящный, розовый член Феликса стоял, подрагивая, на взъерошенном, светлом лобке, уже влажный на кончике от прозрачной, тягучей предсеменной жидкости. Но взгляд Хёнджина, будто магнит, приковало ниже. Между округлых, упругих ягодиц, в смугловатой, нежной складке, розовое, пульсирующее колечко ануса было уже приоткрыто. Оно блестело, словно утренняя роса на бутоне, от обильной, прозрачной, сладковатой смазки, которую в избытке выделяло разгорячённое течкой тело омеги. И оттуда, из самой глубины, исходил самый концентрированный, сладко-терпкий, опьяняюще-мускусный запах вишни, смешанный с чем-то сугубо личным, молочно-тёплым. Хёнджин замер, вдыхая этот аромат полной грудью, как самый изысканный, запретный наркотик. Его собственный член, сковываемый тесными брюками и нижним бельём, болезненно пульсировал в такт бешеному сердцебиению, требуя освобождения и своего места там, внутри этого совершенства. — Идеально… — прошептал он на выдохе, и его голос сорвался на хрип. — Абсолютно… совершенно. Затем он опустил голову. Целиком. Без колебаний. — Хёнджин! Ты не… ты не будешь… туда же… — попытался запротестовать Феликс, заливаясь густым, тёмным румянцем стыда и дикого возбуждения, но его слова превратились в долгий, сдавленный, совершенно неприличный, животный вой, когда горячий, широкий, влажный язык альфы плоским, решительным движением лизнул его всю промежность снизу вверх — от нежной мошонки, мимо напряжённого члена, прямо к самой дырочке. Это был акт не просто предварительной ласки. Это было служение. Утверждение. Глубочайшая, почти священная интимность и проявление власти. Хёнджин действовал с сосредоточенностью учёного и страстью художника. Он водил кончиком языка вокруг тугого, трепещущего, как живое существо, розового колечка, растягивая его, ощущая, как оно реагирует судорожными, непроизвольными сжатиями. Затем прижался к нему всем плоским языком, создавая равномерное, давящее тепло, а после — проник внутрь. Глубоко. Медленно. Насколько позволяла анатомия. — Боже… боже… о боже… — захлёбывался, задыхался Феликс, его руки вцепились в простыни с такой силой, что костяшки побелели, бёдра задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он был полностью открыт, обнажён, выставлен на всеобщее обозрение единственному зрителю, и это чувство — смесь жгучего стыда, смирения и невероятного, всепоглощающего возбуждения — сводило его с ума, лишало воли. Хёнджин вылизывал его. Тщательно, методично, не пропуская ни миллиметра. Он пил выделяющуюся естественную смазку течки, смешанную со своим собственным, более ранним семенем (ведь их интимная жизнь никогда не прерывалась надолго), помечая его изнутри своим вкусом, своим запахом, своей сущностью. Он чувствовал, как мышцы сфинктера то сжимаются в спазме наслаждения, то расслабляются, приглашая его глубже. Звуки были откровенно мокрыми, громкими, животными: чавканье, хлюпанье, прерывистое дыхание. Феликс лежал, раскинувшись, почти рыдая от переизбытка ощущений, его хвост бешено хлестал по простыням, а ушки были прижаты к голове в немом, слепом блаженстве. — Вкусно… ты… ты божественно вкусен, — прохрипел Хёнджин, отрываясь, чтобы глотнуть воздух. Его губы и подбородок блестели на приглушённом свете. Он видел результат своих трудов: та самая дырочка, теперь раскрытая, влажная и непрестанно пульсирующая, смотрела на него, как слепой, жадный, молящий ротик. Не вставая с колен, он одной рукой расстегнул свои брюки, наконец освобождая свой напряжённый, тяжёлый, давно готовый член. Он смазал его лубрикантом из тумбочки, но больше для собственного комфорта — естественной смазки Феликса было более чем достаточно, она даже слегка вытекала. Другой рукой он подтянул омегу ближе к краю кровати, приподнял его ноги, закинув их себе на мощные плечи, открывая взору всё ещё более доступно, ещё более откровенно. — Смотри на меня, Феликс, — приказал он, и голос его звучал властно, но в нём дрожала тончайшая, золотая нить безграничной нежности. — Открой свои прекрасные глаза и смотри. Смотри, как я вхожу в тебя. Как я делаю тебя полностью, безраздельно своим. Навеки. И он вошёл. Не быстрым, грубым наскоком, а медленно, с чудовищным, леденящим самообладанием, преодолевая сопротивление упругих, горячих мышц миллиметр за миллиметром. Он чувствовал каждую складку, каждое судорожное сжатие, каждую волну обжигающего жара, исходящую из самой глубины. Тело Феликса принимало его не просто с готовностью, а с жадностью, обволакивая плотной, огненной, шелковистой теснотой, которая казалась одновременно и раем, и благословением, и самым сладким испытанием. Когда он был внутри до конца, их лобковые кости соприкоснулись, Хёнджин замер, подавив низкий, сдавленный стон, вырвавшийся из самой груди. Он наклонился над Феликсом, опираясь на руки, поставленные по обе стороны от его головы, создавая над ним защитный, властный купол. — Всё… всё внутри… Хёни… так полно… я… я чувствую каждую твою вену, каждый твой нерв… — выдохнул, прошептал Феликс, его глаза были полны слёз, а губы растянуты в блаженной, неосознанной, чуть потерянной улыбке. — Ты заполнил меня… целиком… Хёнджин ответил не словами, а поцелуем. Глубоким, влажным, бесконечным поцелуем, в котором был и вкус вишни, и соль его собственных слез, и сущность их обоих. Правой рукой он потянулся к основанию того самого белоснежного хвоста, который всё ещё нервно подёргивался, будто в лихорадке. Он начал гладить его, не как милое украшение, а как неотъемлемую, самую чувствительную часть любимого тела, часть его души. Он провел ладонью от пушистого кончика вверх, к самому основанию у копчика, где кожа была особенно нежной, тонкой, и начал массировать это место круговыми движениями большого пальца, с лёгким, но уверенным нажимом. — А-а-ах! Там! О боже, там! — закричал, взвыл Феликс, его тело выгнулось дугой, оторвав поясницу от постели. Оказалось, основание хвоста было его самой сильной, самой тайной эрогенной зоной, ключом к абсолютной власти над его наслаждением. Левая рука Хёнджина тем временем нашла горячее, бархатистое ушко. Он ласкал его по тонкому, острому краю, щекотал самый кончик, затем взял мягкую мочку между пальцами и нежно, но настойчиво потер. Феликс завыл снова, совершенно теряя рассудок от этого двойного, невыносимого, божественного воздействия. Его внутренние мышцы сжались вокруг члена Хёнджина с такой силой, что у альфы потемнело в глазах. И только тогда, уверившись, что его омега полностью в его власти, утоплен в ощущениях, Хёнджин начал двигаться. Сначала медленно, почти церемониально, вытаскивая себя почти до конца и снова погружаясь в эту благословенную тесноту. Каждый толчок был глубоким, размеренным, полным смысла и намерения. Он менял угол, экспериментировал, прислушиваясь к каждому стону, каждому вздоху, пока не нашёл ту самую волшебную точку внутри, от прикосновения к которой Феликс взревел, забыв о всякой стыдливости, и его внутренности судорожно, беспорядочно обхватили член альфы, словно пытаясь удержать его навеки. — Здесь? — хрипел Хёнджин, ускоряя ритм, целясь точно в простату, в этот маленький, спрятанный внутри источник невероятного наслаждения. — Ты хочешь, чтобы я бил сюда, да, кошечка? — Да! Да, да, хёни, пожалуйста, прямо там! Сильнее! — рыдал Феликс в такт его движений, его голос срывался на визг, на мольбу. — Не останавливайся! Пожалуйста! Ритм стал неистовым, яростным, неумолимым. Звук кожи о кожу, хлюпающие, влажные звуки их соединения, прерывистые, сдавленные стоны Хёнджина и громкие, отчаянные крики Феликса заполнили звукоизолированную комнату, создавая свою собственную, дикую симфонию. Хёнджин не забывал помечать. Его губы и зубы снова и снова находили мягкую, горячую кожу на шее, плечах, ключицах Феликса. Он оставлял на ней тёмно-багровые, сочные засосы, которые будут сиять ещё несколько дней, как клеймо, и лёгкие, аккуратные следы от зубов — несмываемые знаки владения, талисманы против любых чужих взглядов и посягательств. Он прижимался к нему так близко, что, казалось, хочет вдавить его в матрас, растворить в себе, сделать одним целым. Пот смешивался, их запахи сплелись в один неразделимый, пьянящий, первобытный коктейль — коньяк и перезрелая вишня, мускус и соль, любовь и need. — Чей ты? — требовал он, его дыхание стало сбивчивым, прерывистым, живот свело от нарастающего, знакомого напряжения. — Скажи громко! Чтобы все услышали! — Твой! Твой, альфа, Хёнджин, только твой! Навсегда твой! — выкрикивал Феликс, его уже притупившееся сознание цеплялось за этот ритуал, его ногти впивались в мощные, напряжённые бицепсы Хёнджина, оставляя красные полосы. — И кто я?! Кто для тебя?! — его толчки стали глубже, жёстче, каждый выбивал из Феликса стон. — Мой! Мой Хёнджин! Мой муж! Мой альфа! Мой-мой-мой, навеки мой! Ритм стал хаотичным, животным, лишённым всякого изящества, сведённым к чистейшему инстинкту размножения, соединения, обладания. Хёнджин чувствовал, как сжимается его собственный низ живота, как нарастает нестерпимое, знакомое, сладостное давление у самого корня члена. Феликс под ним трепетал, как осенний лист на ветру, его внутренние мускулы начали судорожно, беспорядочно сжиматься в предвкушении неминуемого оргазма. Внезапно, без какого-либо прикосновения к его члену, по его плоскому, вздрагивающему животу, между их слипшимися телами, растеклась тёплая, липкая струйка — он кончил просто от стимуляции изнутри, от невыносимого наслаждения и полного подчинения. — Вместе… моя кошечка, вместе со мной… — захрипел Хёнджин, и это было последнее связное, что он мог произнести. Мысли спутались, в глазах поплыли тёмные круги. Он всадил в него последний, сокрушительный, до предела глубокий толчок и замер, вонзившись в самую глубь, прижимая его бёдра к себе так сильно, как только мог. В этот миг его собственная плотина прорвалась. Горячее, густое семя хлынуло из него мощными, пульсирующими потоками, заполняя горячую, принимающую, жадную тесноту внутри Феликса. Казалось, это длилось вечность. Каждая пульсация была волной абсолютного, ослепляющего блаженства, вымывающего из него все мысли, все заботы, весь внешний мир, оставляя только первобытное, сладкое опустошение и чувство глубочайшего, животного удовлетворения и завершённости. Он не рухнул на Феликса всем весом, а осторожно, очень медленно, выскользнул из него, сглатывая комок нежности, подступивший к горлу. Он тут же лёг рядом, натянул на них обоих мягкий, тяжёлый плед и притянул Феликса к себе, завернув, как в защитный кокон, прижимая спиной к своей груди. Феликс был в полной прострации. Мокрый, липкий от их смешавшихся жидкостей, дрожащий мелкой, послетелесной дрожью. Его хвост и ушки безжизненно упали. Дыхание было прерывистым, неглубоким. Хёнджин прижал его голову к своей груди, прямо к бешено колотящемуся, но постепенно успокаивающемуся сердцу, и обхватил так крепко, так сильно, как только мог, пытаясь своим объятием, своим теплом передать всю ту безопасность, любовь и принадлежность, которые переполняли его до краёв. — Всё… всё кончено, хорошо, — шептал он, беспрестанно целуя его макушку, влажные от пота волосы, гладя огромной, тёплой ладонью по мокрой, горячей спине. — Всё прошло прекрасно. Ты был таким хорошим. Таким прекрасным. Моя драгоценность. Моя единственная. Спи, солнышко. Спи. Я здесь. Я буду держать тебя всю ночь. И завтра. И все следующие дни, сколько потребуется. Я никуда не уйду. Я обещаю. — Лю… люблю… — выдохнул Феликс, уже почти на грани забытья, его голос был хриплым, разбитым, но безмерно счастливым. — Люблю тебя… мой… мой хёни… — Я тебя больше, — тихо, но очень чётко, как клятву, произнёс Хёнджин, глядя в полумрак над головой своего спящего омеги. — Всегда больше. Он знал, что это была лишь первая волна. Что жар в теле Феликса скоро снова начнёт нарастать, что древние, мудрые инстинкты потребуют продолжения, снова и снова, пока цикл не завершится. И он с бесконечной, тихой, глубокой радостью отказывался от всего внешнего мира — от звонков, встреч, власти, денег, статуса — ради этих дней в их гнезде. Ради этого трепещущего, доверчивого омеги с ангельской внешностью, кошачьими повадками и сердцем, которое сумело растопить его ледяную, неприступную крепость. Феликс стал не просто мужем. Он стал смыслом, воздухом, тихим причастием. И это, это держать его вот так, после бури, чувствуя, как его дыхание выравнивается, а тело расслабляется в полной безопасности — это и был самый главный, самый ценный и бессрочный контракт в жизни Хёнджина. Контракт не на бумаге. Контракт душ. Контракт на любовь.