***
25 января 2026 г., 16:03
Макс осознает, что, вероятно, зашел в этой истории уже слишком далеко. Очень уж далеко.
Все началось со случайной встречи после Гран-при Монцы. Макс тогда отправился кататься и в итоге оказался в миланской лавочке — LEC — маленькой и симпатичной, где подавали самое божественное ванильное мороженое из всех, что он пробовал в жизни. Но с тех пор все завертелось и выросло в то, что теперь стало практически еженедельным ритуалом. При любой возможности, когда гоночный календарь, график пиара и тренировок позволяли, Макс летал в Милан. Тратил безумные деньги и вносил свою, совершенно ненужную лепту в загрязнение окружающей среды — и все ради того, чтобы вернуться в ту самую лавку.
И да, пусть ванильное мороженое и было райским, не в нем была настоящая причина, по которой Макс возвращался снова и снова.
Нет, истинной причиной его перелетов был до абсурда красивый хозяин заведения. С пушистыми каштановыми волосами, с завораживающими зелеными глазами, в которых Макс, кажется, готов был утонуть, и с ямочками на щеках, которые он видел каждую ночь, едва закрывал глаза. И, что хуже всего, владелец — Шарль — вроде как даже не питал к Максу симпатии. Потому что по-монакски был ярым фанатом «Феррари» и, похоже, поставил себе жизненную цель взвалить на Макса всю вину за отсутствие успехов у «Скудерии» за последние пятнадцать лет. Даже если сам Макс и не выступал в Формуле-1 все эти пятнадцать лет.
Не то чтобы он был удивлен, впрочем. Страсть тифози и впрямь не раз, казалось, серьезно подрывала их чувство логики и способность к рациональному мышлению.
И, судя по всему, красота, дерзость и упрямство хозяина лавки точно так же действовали и на самого Макса.
Ирония этой ситуации от него не ускользала.
Тот факт, что они впервые обнаружили полное единство во мнениях о лучшем вкусе мороженого еще во время первого визита Макса — «ванильное мое любимое», сказал он в тот самый момент, когда Шарль произнес: «ванильное — единственно верный выбор» — не помог Максу расположить к себе Шарля. Верность того «Феррари» и тот факт, что Макс на «Ред Булл» как раз устроил очередную доминирующую победную серию, оказались сильнее. (Пусть в тех зеленых глазах и мелькнула тогда искорка чего-то, когда Шарль узнал об их общем вкусовом согласии.)
После очередной неудачной попытки очаровать Шарля несколько недель назад, Макс дошел до такого отчаяния, что всерьез начал подумывать о переходе в «Феррари». Он даже начал осторожно наводить справки о такой возможности, к черту превосходную машину и стратегии «Ред Булл». Но слухи дошли до ДжиПи, и его гоночный инженер сообщил ему предельно ясно, что он никуда не перейдет, чтобы впечатлить «какого-то продавца мороженого из Милана». На что Макс обиделся, потому что Шарль был не «каким-то продавцом мороженого из Милана», большое спасибо.
(Максу правда нужно было научиться помалкивать в присутствии ДжиПи.)
Так что да, его одержимость этой лавкой и ее владельцем зашла уже слишком далеко. И все же, теплым августовским днем Макс снова оказывается перед дверью той самой лавки.
Летние каникулы наконец-то наступили, и Макс всерьез подумывал снять в Милане квартиру на ближайшие три недели, чтобы не летать туда-сюда. Но потом пришел к выводу, что это было бы чересчур.
(Потому что летать туда-сюда между Монако и Миланом — это определенно не чересчур. Ни капельки.)
Шарль, разумеется, тут как тут. Складывается впечатление, что парень дежурит у входа в ожидании, когда Макс соизволит появиться. Так было каждый раз. Парень, кажется, никогда не покидает свою любимую лавку, и Макс ловит себя на мысли: а высыпается ли он вообще? Или он вообще уходит домой спать, или у него там сзади где-то стоит кровать, чтобы не тратить время на дорогу между лавкой и домом.
Он, может, и не знает Шарля так уж хорошо, несмотря на регулярные визиты последние несколько месяцев, но он точно знает, что у того должна быть невероятная трудовая этика.
Маленький колокольчик над дверью возвещает о его прибытии, и Шарль поднимает глаза из-за прилавка. На долю секунды Максу кажется, что по этим великолепным чертам пробежала вспышка оживления, но монегаск тут же прячет ее под маской раздражения и негодования, дополняя картину чрезмерно драматичным закатыванием глаз.
— Членам команды «Ред Булл Рейсинг» вход воспрещен, — фыркает Шарль, ставя в витрину новый контейнер с шоколадным мороженым.
Макс фыркает в ответ, приближаясь к прилавку. Он ожидал холодного — игра слов здесь совершенно уместна — приема после двойного схода «Феррари» на последней гонке перед каникулами, так что ворчливое настроение Шарля его не останавливает.
— И тебе привет, Шарль, — напевает голландец, игнорируя то, как двое подростков у окна таращатся на него. — Дай угадаю, двойной сход «Феррари» в Бельгии был каким-то боком по моей вине?
Шарль встречается с ним взглядом и щурится. Он направляет на него ложку для мороженого.
— Не знаю как, но да. — Он грозит ей обвиняюще.
Теперь Макс закатывает глаза. — Правильно, потому что то, что они врезались друг в друга на втором повороте, будучи на восьмом и девятом месте соответственно, в то время как я был в самом начале пелотона, определенно как-то связано со мной?
— Очевидно же, — подтверждает Шарль, высокомерно вздернув нос.
— А ты смешной, — смеется Макс, качая головой с выражением, которое можно описать только как умиление. Он останавливается перед кассой у прилавка и ждет, пока Шарль спросит, что он хочет.
Но Шарль не спрашивает; вместо этого он занимается перестановкой разных мисок с топпингами на витрине, протирает стойку и пополняет запасы вафельных стаканчиков, все это время полностью игнорируя присутствие Макса. Да и само его существование в принципе.
В конце концов, у Макса заканчивается терпение.
— Я бы хотел три шарика ванильного мороженого, пожалуйста.
Шарль даже не останавливается. Даже не смотрит на него.
— У нас кончилось ванильное.
Макс таращится. На Шарля, потом на почти полный контейнер с ванильным мороженым, из пушистой белой массы торчит табличка с названием.
— Нет, не кончилось.
— Кончилось.
— Шарль, я же вижу ванильное. Оно прямо там, — настаивает Макс, тыча пальцем в стеклянную витрину. Словно Шарль отродясь не знал о его существовании. Словно он не ведет себя как законченный засранец, наказывая Макса за то, в чем тот непоправимо не виноват.
Шарль прерывает свою возню, чтобы взглянуть на Макса. Провожает взглядом его руку до пальца, указующего прямо на ваниль. Возвращается глазами к Максу и произносит без тени улыбки:
— Это мороженое только для витрины.
Макс несколько раз моргает.
— Мороженое... для витрины? — недоверчиво переспрашивает он.
— Да, — подтверждает Шарль, подняв подбородок. — Оно только для показа, его не подают.
— Это самая дурацкая вещь, которую я когда-либо слышал.
— Ну, знаешь, так уж заведено, — говорит монегаск, небрежно пожимая одним плечом.
Макс не знает, хочет ли он дать ему подзатыльник или поцеловать.
(Это ложь, он прекрасно знает, что хочет поцеловать это самодовольное выражение с невероятно красивого лица Шарля.)
— Ладно, — вздыхает голландец, смещая палец чуть правее. — Тогда я хочу три шарика шоколадного.
— Извини, но это мороженое тоже только для витрины, — сообщает ему Шарль с каменным лицом.
— Ты же не серьезно.
Шарль высоко поднимает одну бровь. — Похоже, что я шучу? — спрашивает он.
И что ж, Максу приходится признать, что выглядит он абсолютно серьезно.
Он какое-то время стоит в молчании, размышляя, какого черта этот бесящий парень стал объектом его самых сокровенных желаний последние несколько месяцев. Гадает, почему лицо Шарля — единственное, что он видит, закрывая ночью глаза, чтобы заснуть, и почему именно он является тем, кто появляется в большинстве его снов. Гадает, почему, когда его мысли начинают блуждать, а рука плотно сжимает его самого в постели, они упорно возвращаются к мысленным образам того, как бы выглядел Шарль, каким бы он был на ощупь, какие бы звуки издавал, окажись он там, с Максом. В то время как все, чего, кажется, хочет Шарль, — это лезть под кожу Максу и бесить его так и по таким причинам, о которых Макс даже не подозревал, что может позволить себе злиться.
Да кого он обманывает? Именно эти причины в сочетании с внешностью и самой сутью Шарля и есть то, почему его разум, кажется, никогда не устает от Шарля Какого-Там-Нахуй-Его-Отчества Леклера. Только от него.
Макс всегда был слаб перед вызовами. А Шарль определенно был вызовом.
Будь Шарль пилотом Формулы-1, а не владельцем мороженой, Макс точно знал бы: их битвы на трассе были бы легендарными. Их соперничество вошло бы в историю; их имена и жизни переплелись бы так, что люди не могли бы упомянуть одно, не вспомнив другое. Потому что Макс был уверен: страсть Шарля, его упрямство и откровенное нежелание уступать кому-либо или чему-либо превратились бы в яростного, несгибаемого, беспринципного гонщика.
Насильно вырвав себя из этих грёз, Макс встряхивает головой, чтобы очистить свой гоночный разум. Затем он пристально смотрит на Шарля.
— Дай угадаю, все это «мороженое для витрины»? — спрашивает он, жестом руки указывая на многочисленные контейнеры в витрине.
— Конечно нет, — фыркает Шарль, словно это самое нелепое заявление, прозвучавшее в этой лавке за последние несколько минут. — Это был бы ужасный способ вести бизнес. У нас есть один вкус, который не только для витрины.
Макс почти боится спросить, но все же делает это. — Какой же?
Шарль не отвечает словами, лишь указывает на нижний контейнер в дальнем левом углу. На маленькой табличке написано: «Мятное с шоколадной крошкой».
— Да кто вообще ест мятное мороженое с крошкой? — спрашивает Макс, брезгливо морща нос. — Это как есть зубную пасту.
Впервые с тех пор, как Макс переступил порог, Шарль улыбается. Красивая, самодовольная, озорная улыбка, которая делает с телом, разумом и душой Макса что-то необъяснимое. От нее учащается пульс, а кожа покрывается мурашками от возбуждения, которое ему совершенно не к лицу.
Жалок. Он абсолютно жалок.
— Не знаю, что тебе сказать, Макс. Это все, что я могу предложить тебе сегодня.
И Макс, доказывая, насколько он окончательно и бесповоротно пропал по этому нелепому человеку, испускает долгий, усталый вздох.
— Три шарика мятного с крошкой, пожалуйста, — просит он голосом, насыщенным полной покорности судьбе.
Лицо Шарля озаряется, словно ёлка в Сочельник, и он бросается за одним из маленьких стеклянных стаканчиков, предназначенных для тех, кто хочет есть мороженое в зале. Он даже не спрашивает, таков ли план Макса или тот хочет рожок. И хотя Шарль изо всех сил старается дать Максу понять, что само его существование на этой земле причиняет Шарлю физическую боль и душевные страдания, тот факт, что Шарль помнит его предпочтения, не ускользает от Макса.
Он даже не позволит себе мысли, что Шарль, возможно, просто твердо намерен заставить Макса сидеть в его лавке и есть это мятное мороженое, чтобы наблюдать, как тот мучается с каждой ложкой.
Шарль не скупится на шарики — невероятно — и Макс уверен, что три заказанных им шарика по размеру равны как минимум шести обычным. Он понимает, что, наверное, стоило попросить один вместо трех. Он наблюдает, как Шарль втыкает ложку в мороженое и ставит стаканчик на стойку перед Максом с самой широкой ухмылкой на лице.
— За счёт заведения, — говорит Шарль, вероятно, только чтобы усилить страдания Макса.
Голландец с опаской смотрит на стаканчик, тихо проклиная и его, и себя, прежде чем нерешительно взять его в руки. Шарль все это время наблюдает за ним с ожиданием, пока Макс пробирается к маленькому столику в углу лавки. В ожидании мороженого Макс слышит, как позади него открывается дверь. В лавку заходит мама с маленьким сынишкой, лет пяти. «Два шарика клубничного!» — звонко просит мальчик. И тут же раздаётся голос Шарля — нарочито услужливый, весёлый: «Subito! Coming right up!» Чёртов подлец. Он специально это сделал на двух языках, чтобы Макс точно всё понял и ещё больше обозлился.
Макс садится спиной к окну, чтобы лицом быть к Шарлю. Потому что, если уж на то пошло, он не позволит Шарлю победить.
Первая ложка и вправду на вкус как зубная паста с примесью шоколада, и это ужасное сочетание. Макс прикладывает всю свою силу воли, чтобы не показать на лице испытываемое отвращение. Он долго держит мороженое во рту, давая ему растаять, прежде чем проглотить отвратительную жижу, все это время сохраняя абсолютно невозмутимое выражение лица.
Шарль наблюдает, как он съедает весь стаканчик, и Макс ни разу не отводит взгляд. С каждым бесстрастным сглатыванием, Макс видит плохо скрытое разочарование на лице Шарля, и удовлетворение от этого достаточно сильное, чтобы мотивировать его доесть каждую крошку. Он даже специально соскребает растекшиеся остатки мороженого со стенок стаканчика, собирает их в свою ложку в виде мятно-зеленого супа и съедает. Он даже на секунду задумывается вылизать стаканчик догола, чтобы вывести Шарля из себя, но монегаск, фыркнув, отворачивается от него прежде, чем он успевает привести план в действие.
Что, слава богу, потому что Макс уже начинает чувствовать легкую тошноту от невероятного количества мороженого со вкусом зубной пасты, которое он только что съел исключительно из упрямства и больше ни по какой другой причине. Он хмуро отодвигает стаканчик от себя на столе.
Шарль снова игнорирует его присутствие следующие пятнадцать минут, и Макс ждет. Просто потому, что может — просто потому, что знает, что это не тот результат, которого ждал Шарль, и хочет еще немного поваляться в удовлетворении от того, что наконец-то хоть раз сумел пробраться Шарлю под кожу.
В конце концов Шарль подходит забрать его пустой стаканчик и бросает на Макса неодобрительный взгляд.
— Ну? Как?
И Макс, не в силах удержаться, одаривает Шарля своей самой широкой, самой сияющей улыбкой. — Было восхитительно, спасибо.
Если бы взгляды могли убивать, Макс был бы мертв. Затем Шарль разворачивается на пятках и уходит с его пустым стаканчиком и ложкой.
Празднуя победу, Макс встает и ждет, пока Шарль посмотрит на него из-за стойки. Когда тот смотрит, он машет ему. — До завтра, Шарль.
— Ты не вернешься завтра! — парирует Шарль.
— О, но я вернусь, — возражает Макс. Это звучит как обещание. И это им и является.
Выйдя из лавки и чувствуя, как взгляд Шарля прожигает ему затылок, Макс достает из кармана телефон и начинает искать в округе отели со свободными номерами.
***
Макс остаётся в Милане на две недели и заходит в лавку Шарля каждый божий день. Каждый день Шарль говорит ему, что единственный вкус, который он может ему предложить, — это мятный с крошкой. К третьему дню Макс перестаёт с ним спорить. К пятому дню Макс заказывает ванильное, а Шарль отвечает: «Три шарика мятного с крошкой, сейчас будет». И каждый день Макс сидит за своим столиком у окна и ест мороженое, а Шарль стоит за стойкой и всё это время наблюдает за ним. Каждый. Божий. День. И каждый день Макс видит, как решимость Шарля потихоньку тает, убеждаясь, что его трагические усилия не совсем тщетны. Может, они почти тщетны, но Макс уже слишком глубоко в этом, по уши, чтобы его это волновало. На восьмой день Макс остаётся до самого закрытия, и Шарль проводит большую часть свободных минут, болтаясь у его столика и вовлекая его в разговоры. Это шаг в верном направлении, даже если в итоге Шарль всё же выставляет голландца за дверь, когда ему нужно пересчитывать кассу. А на одиннадцатый день, когда Макс уже собирается уходить, доев очередную отвратительную, огромную порцию мятного мороженого с крошкой, Шарль ловит себя на том, что смотрит из-за стойки на блондина. Наблюдает, как тот улыбается своему телефону. Те пронзительные голубые глаза искрятся от восторга, в их уголках образуются милые морщинки-лучики, а полные, манящие губы растягиваются, обнажая ровные белые зубы. Волна чего-то — ревности, определил бы Шарль, если бы не был таким упрямым ослом в отношении четырёхкратного чемпиона мира Формулы-1 Макса Эмилиана Ферстаппена — накатывает на него при мысли о том, кто или что вызывает эту улыбку на лице Макса. Это заставляет монегаска осознать: все его попытки последних месяцев убедить себя, что он не считает Макса чертовски привлекательным и очаровательным, и что он определённо не хочет выяснять, нравится ли Максу ваниль и в постели тоже, были напрасны. И вот, с непреодолимым чувством, что он проигрывает битву, которую вёл месяцами, Шарль выбрасывает бумажное полотенце, которым вытирал руки, и покоряется своей судьбе. — Ты можешь пригласить меня сегодня на ужин, — говорит он Максу, и звучит это так, будто каждое слово причиняет ему боль. Что, в общем-то, так и есть. Макс замирает на месте, одной рукой держась за дверную ручку, полуобернувшись к Шарлю. На его лице — полнейшее изумление. — Правда? — спрашивает он, и в голосе столько чертовски радостной надежды, что, наверное, должно заставить Шарля передумать. Но вместо этого это заставляет его захотеть закрыть лавку сию же секунду и позволить Максу пригласить его на ужин прямо сейчас, блять. Что, конечно, жалко. Но, с другой стороны, жалко и то, как Шарль просыпался каждое утро последние несколько месяцев в надежде, что Макс Ферстаппен переступит порог его лавки. Но, не собираясь раскрывать своих карт, Шарль сохраняет стоическое выражение лица и кивает. — Заезжай за мной сюда в девять. Улыбка Макса такая широкая, что Шарль задаётся вопросом, не болят ли у него от этого щёки. Ещё он задумывается, будут ли эти щёки на ощупь такими же тёплыми, какими выглядят. — Хорошо, — говорит Макс, всё ещё улыбаясь. — Тогда увидимся в девять. И с этими словами Макс поворачивается, открывает дверь и выходит из лавки. Когда в окне видна лишь спина удаляющегося голландца, Шарль видит, как Макс ненадолго останавливается на тротуаре и, сжав кулак, взмывает им в воздух с тем же победным жестом, который Шарль видел столько раз после победных гонок за эти годы. Он выглядит нелепо, и Шарль, кажется, начинает понемногу в него влюбляться. Шарль не перестаёт улыбаться до самого конца дня.***
Оказывается, предпочтения Макса в постели куда более смелые, чем его вкус в мороженом. Что, как выясняется, является еще одной вещью, в которой они сходятся во мнениях.
