Медленно, но более чем прекрасно

— Экспекто Патронум! Серебряный свет хлынул вокруг, пока я гнал Бакбика вперёд и вниз — прямо сквозь моего Патронуса, в его белое сияние. В одной руке палочка, другой я ухватился за мантию связанного, стоявшего на коленях человека и выдернул его из-под носа разлетающихся дементоров. Левитировал его на шею гиппогрифа — и мы уже разворачивались, набирая высоту, ещё до того, как мой сияющий Патронус начал меркнуть. Спасение вышло на славу. И в тот миг я был слишком горд собой, чтобы жалеть, что потратил его на Снейпа. Когда мы перевалили через верхушку маяка, я развернул Бакбика, чтобы посмотреть, как удирают дементоры. С тех пор как палочка снова оказалась у меня в руках, возможностей испытать Патронуса выпадало мало. Я был рад этому. Но видеть, как они бегут — испуганные, беспомощные, — было приятно. Но не без вожака. Они выстраивались рядами, расступаясь перед одной фигурой в мантии, которая шагала вперёд ровно, не боясь никаких чар, какие я мог бы наложить. Чёрт. Я направил Бакбика вверх и коснулся палочкой — путы Снейпа распались. — Держись крепче. Волдеморт ещё внизу. — Конечно, он ещё внизу, идиот. Ты правда думал, что он просто дезаппарирует при виде твоего довольно нелепого Патронуса? Я был слишком занят, отстреливаясь назад, чтобы ответить, хотя соблазн швырнуть заклинание в Снейпа был велик: Импедимента, Петрификус, Ноги в студень, Фурункулус, Круциатус — что угодно, лишь бы отбить надвигающееся Авада Кедавра. Я пнул Бакбика в бок, заставив свернуть влево. Успеет ли он увернуться от проклятия? Я уже не видел Волдеморта, но был уверен: тот поднял палочку… Сколько проклятий мы избежали — не знаю. Только одно прошло. Снейп вдруг вцепился в предплечье и зашипел. Я бросил на него взгляд, не опуская палочки: лицо его исказилось от боли. — Круциатус? — спросил я. — Как он умудрился промахнуться по мне? — Это не… — Он свернулся у шеи Бакбика, морщась; говорить он уже не мог. Я посмотрел вниз: маяк превратился в точку, поле, где собрались дементоры, исчезло из виду. Я обернулся и осторожно коснулся плеча Снейпа. — Снейп, что случилось? Аппаратировать тебя обратно? Он с видимым усилием покачал головой. Что бы в него ни попало от Волдеморта — выглядело не лучше любого Круциатуса, какой я видел. Я попробовал Фините Инкантатем — без толку. Наложил путы, закрепив его на спине Бакбика — по крайней мере, не упадёт. Далеко от Хогвартса, на высоте шестисот метров — ничего больше я не мог, только смотреть, как он мучается. Мы со Снейпом проклинали друг друга в Хогвартсе чуть ли не еженедельно, но я никогда не решался применить к нему Круциатус — хотя, если бы знал заклинание до того, как отправил его в Визжащую хижину, наверняка бы глупости хватило. Но я много об этом думал. Фантазировал даже. Снейп у моих ног, корчится в театральной агонии, умоляет остановить, а я лениво кручу палочку и улыбаюсь сверху. Настоящая боль куда менее театральна. Плечи Снейпа были напряжены до предела; руки вцепились в перья Бакбика — белые костяшки. Он дышал сквозь зубы. Не кричал, не извивался. Просто терпел. Мне хотелось отвернуться. Стало стыдно за то, что когда-то желал ему такого. Прошло немало минут, прежде чем дыхание его стало глубже и реже. Он осторожно разжал пальцы, поднял лицо из перьев гиппогрифа. Наткнулся на путы, которые я наложил вокруг талии, но оставил их — явно не доверяя равновесию. Наконец повернулся ко мне через плечо и сказал тонким голосом: — Ты не пострадал, Блэк, просто потому, что проклятие было нацелено на меня. Точнее — на это. Он задрал рукав: Чёрная Метка пульсировала ядовито-зелёным. — Хаматус? — Противное заклинание: впивается в плоть, как крюк или жало, иногда на месяцы. — Что-то вроде его развития, подозреваю. Якулум Хаматум. Видел, как он его применял. Дыхание Снейпа всё ещё было тяжёлым, лицо в лунном свете — маска напряжённых мышц. Он заметил мой взгляд. — Боль уходит. Всё, что он сделал, — открыл… канал, который был там с тех пор, как я принял Метку. Поддерживать то, что он через него шлёт, требует от него усилий воли. Скоро его внимание переключится на другое. — Например, на то, что делать без шпиона в Хогвартсе? — В том числе. Мы летели молча. Я думал, что скажем Дамблдору по возвращении. Азкабан давно принадлежал Волдеморту, и, похоже, он нашёл способ привязать антиаппарационные чары к Чёрной Метке: он и его Пожиратели могли приходить и уходить свободно. Но дементоры не аппаратируют — потому и нужна была надёжная база на материке. Снейпу удалось обеспечить пустоту маяка этой ночью. Деревня магглов — другое дело. Снейп уже дышал ровно, но всё так же сильно наклонялся к шее Бакбика. Может, просто держал дистанцию: если бы отодвинулся дальше, мы бы прижались бедро к бедру, зад к паху. Мысль, от которой лучше избавиться. — Это просто неудача или проверка? — Хм. И то, и другое, наверное. Дементоры были голодны после опустошения Азкабана. Я знал, как сладко пахла для них деревня — спелая, полная жизни. Из укрытия за зубцами маяка я слышал споры Пожирателей. Кто-то за осторожность. Кто-то — за то, чтобы заявить о себе снова, нагнать страху: выпустить дементоров и поднять Метку над высосанной, выпотрошенной деревней. Что сказал Снейп Волдеморту — не слышал. Только видел, как Тот-Кого-Нельзя-Называть тихо отчитал более… неосторожных Пожирателей. А потом прошёл сквозь толпу дементоров, не боясь, и отправил их портключом. С каждым отрядом ушло несколько Пожирателей, пока поле почти не опустело: только Волдеморт, Снейп и сорок дементоров. Волдеморт ничего не сказал. Просто отступил от Снейпа и позволил дементорам сомкнуться, пока я не увидел ничего, кроме их чёрных мантий. Три года назад Снейп был готов скормить меня этим тварям. Тогда он их не знал — не так, как я. Знаю. До. Мало чьей судьбы я бы рискнул жизнью ради спасения Снейпа, но смотреть, как эти монстры пожирают чью-то жизнь, я не мог. Вытащил палочку и оседлал Бакбика. Я был на виду — если бы Волдеморт обернулся, меня бы заметили, — но с новой точки я тоже видел. Снейп стоял, палочка наготове, дементоры так близко, что любой другой уже трясся бы или кричал. Может, он дрожал — не разглядел. Только когда первый опустил капюшон и наклонился, Снейп произнёс заклинание. — Если бы я знал, в каком виде появится твой Патронус, вызвал бы свой пораньше, — сказал я. Это не было извинением. Просто констатация. Сволочь могла бы и предупредить — он же знал, что будет иметь дело с дементорами. — Было бы полезно. От всего остального я бы отговорился. Волдеморт подождал, пока Патронус Снейпа не растворился в ночи, и только тогда медленно подошёл. Что он сказал — не слышал. Снейп слушал, иногда отвечал. Волдеморт поднял его подбородок длинным костлявым пальцем, вгляделся в лицо. Наконец провёл белой рукой по щеке Снейпа. Другой взял его палочку и сломал пополам. Связал Снейпа, рукой на плече заставил опуститься на колени. И ушёл сквозь смыкающийся круг возвращающихся дементоров. — Не твоя вина, что ты постеснялся сказать: твой Патронус до жути похож на Альбуса Дамблдора. Снейп фыркнул. — Думаю, если бы я спросил, ты бы сказал, что твой — та нелепая летающая мотомашина? — Это был Vincent Black Shadow серии «C» 1949 года, и благороднее машины не ездило ни по земле, ни по небу. И я бы подумал, что ты проявишь хоть каплю уважения — она только что спасла тебе жизнь. Снейп даже не выглядел пристыженным. — Это не отвечало на мой вопрос. Ему трудно лгать. — Я бы сказал тебе отвалить. Но я не шёл в ситуацию, где мой Патронус мог меня убить. — Светает, — только и сказал Снейп. Так и было; последний час полёта прошёл в сплошных уловках. Я бы наложил гламор, но любой естественный объект, летящий против ветра на скорости гиппогрифа, привлёк бы внимание и пробил любой гламор, какой я смог бы поддерживать. Так что мы ныряли в облака, огибали города, пересекали дороги, надеясь только на то, что нас не заметят. Когда мы приземлились на Астрономической башне, я гудел от адреналина — как тогда, когда нёсся вниз с маяка в сиянии Патронуса. Дамблдор, Поппи и Римус ждали нас на башне. Римус взял Бакбика, Дамблдор повёл нас в кабинет. Рассказывать было особенно нечего: события ночи просты до предела. Дементоры высадились на берег, деревне ничего не угрожало, авроры, ждавшие моего сигнала для защиты, могли идти спать. Снейп не описал форму своего Патронуса, но по лицу Дамблдора я подумал, что он догадался. Не спросил. Больше всего его и Поппи беспокоило проклятие Якулум Хаматум, попавшее в Снейпа. Но пока Метка на руке — снять проклятие невозможно, да и Снейп явно оправился. — Если боль вернётся — скажи Поппи или мне, — сказал Дамблдор. Поппи цокнула языком. — Конечно, вернётся. В этом весь смысл: Волдеморт может посылать Северусу любые ощущения, какие захочет. — Когда вспомнит, — сказал Снейп. — А теперь, когда я больше не часть его планов и круга, это будет нечасто. Проблем не будет. Дамблдор выглядел скептично. — Искренне надеюсь. — Он посмотрел на нас обоих и улыбнулся. — Вопросы у меня ещё есть, к вам обоим, но они подождут, пока вы не отдохнёте. Идите. Мы почти не заметили, как дверь за нами закрылась, и уже спускались по лестнице. Мы шли коридором к запасной лестнице вместе: чтобы держать меня подальше от глаз, Дамблдор дал мне комнату в малоиспользуемой части подземелий. Снейпу это не понравилось. — Ты не рассказал Дамблдору? О своём Патронусе? — Ты тоже молчишь о своём. О призрачной версии, во всяком случае; даже Хагрид, кажется, устал от настоящей. Я нашёл Vincent в забытой кладовке Хогвартса прошлым летом и с тех пор восстанавливал его. — Снейп, если я услышу от слизеринцев шутки про байкеров… — …то не от меня. Я слишком устал от этой чёртовой машины, чтобы сказать хоть слово — даже чтобы распространить забавную новость, что защитник твоей души сейчас стоит на подпорках в подземелье и капает маслом на пол Филчу. Это задело — сильнее, чем должно. Кровь стучала в ушах. — Ты не ответил, Снейп. Дамблдор знает? — Я ему не сказал. И ты тоже. — О как? Я загрохотал вниз по ступеням за ним. Снейп развернулся и уставился на меня снизу вверх. — Нет. Ни слова. Даже твоему драгоценному крестнику и его друзьям. — Почему? Теперь это тебе не повредит. Я ухмыльнулся, наслаждаясь преимуществом ступеней: я не мог нависать над Снейпом с четырнадцати лет. Снейп улыбнулся — неприятно, прищурившись. — Помни, кто варит Волчье зелье для твоего друга, Блэк. Не зли меня. Я спустился на его уровень и прижал плечом к стене. — Здесь ты ошибаешься, Снейп. Мне нравится тебя злить. Это весело. Я наклонился ближе. — Особенно когда ты пытаешься блефовать пустыми угрозами. Ты не станешь рисковать рассудком Римуса и уж точно не ослушаешься Дамблдора. Теперь я в этом вдвойне уверен. Лицо Снейпа было в сантиметрах от моего; чёрные глаза — узкие, блестящие щели. — Ты меня не боишься, Снейп. — Но злю же? — Голос низкий, почти шёпот. — Что ты хочешь со мной сделать, Блэк? Ударить? Придушить? Он скосил взгляд на мою левую руку, прижатую к стене рядом с его лицом — кулак сжимался и разжимался. На правую — впивающуюся в твёрдое плечо. Его передёрнуло. Не знаю, кто из нас двинулся первым. Я оттянул мантию от его шеи, наклонился, лизнул и прикусил солёную от пота кожу. А его руки раздвинули мою мантию, свою, освободили мой полувставший член, прижали к своему. Он был полностью готов, мокрый. Два движения рук — и я тоже. Ещё два, вкус его кожи, расцветающей синяками под моими зубами и языком, — и я задыхался, дрожал. Я впился в плечо. Снейп напрягся, зашипел — и кончил. И я тоже, толкаясь в него и заглушая крик в его мантии. Мы отстранились. Снейп поправил мантию и посмотрел на меня — кажется, с удовольствием. — Или что-то совсем другое? Я подозревал. Он скользнул вниз по последним ступеням и исчез в коридоре подземелий. Через миг я поправил одежду и пошёл в свои комнаты. Где, несмотря на всё, что крутилось в голове, уснул почти сразу и проснулся далеко за полдень.

***

На следующий день Снейп купил новую палочку на Диагон-аллее. Дамблдор отправил с ним Хагрида и Римуса для охраны, но Пожирателей они не встретили, и Снейп вернулся к урокам на удивление бодрым. Слизеринцы неделю ходили ошарашенные — я подозревал, что Снейп пользуется крахом своей легенды, чтобы нагнать на них страху — божьего или хотя бы своего. Вообще Снейп был в непривычно хорошем настроении: напряжение двойной жизни, должно быть, выматывало — и я мог понять, ведь хотя я и под защитой Дамблдора, но всё ещё в бегах, в укрытии, — и Снейпу наверняка полегчало, что больше не нужно играть роль. Но при всём этом непривычном веселье — у Снейпа оно выражалось в особенно изощрённых оскорблениях и ещё большем фаворитизме, хотя Гарри сказал, что он перестал лебезить перед Драко Малфоем, — Снейп выглядел измождённым, бледнее обычного. Уроки он вёл все, но, по словам Гарри, пару раз выходил из класса в явном недомогании — правда, всегда возвращался через несколько минут. Волдеморт явно ещё не забыл о Снейпе. Как и о Дамблдоре. Дважды за следующий месяц в Запретном лесу находили магглов, бредущих безумными: жертвы дементоров, сведённые с ума, вырванные за миг до Поцелуя и брошенные у порога Дамблдора. Дружеские напоминания. В Азкабане ещё оставались дементоры, но теперь все опорные точки Волдеморта на материке — Малфой-Мэнор, дом Риддлов в Литтл-Хэнглтоне и старый маяк в Старфсее — кишели этими тварями. Не понимаю, как Пожиратели это выносили. Даже в собачьем облике я чувствовал их за четверть мили — далёкий холод, как у входа в длинный туннель, — и возвращался в Хогвартс с разведки трясущимся и тошнящим. — По моим прикидкам, — сказал я волшебникам и ведьмам Ордена, — дементоров в Британии теперь больше, чем когда-либо в Азкабане. Может, втрое. Даже Снейп выдал эмоции. — Все остальные чары, ловушки и существа, охраняющие эти места — включая Пожирателей, — можно снять навсегда правильной магией или силой. Дементора — ничто, кроме Патронуса, и то ненадолго. Пошлёшь слишком мало людей на Малфой-Мэнор или дом Риддлов — Пожирателям даже палочки доставать не придётся: они просто посмотрят, как дементоры возвращаются снова и снова, а наши волшебники выматываются на Патронусах. Дамблдор дал словам осесть, прежде чем заговорить. — Сколько волшебников, по-твоему, нужно, чтобы взять Малфой-Мэнор? — Не меньше шестидесяти, если все уровня авроров. Но чтобы застать Волдеморта — одновременный удар по всем четырём фронтам. Двухсот сорока обученных авроров нам не набрать. Благодаря этому предателю Фаджу под рукой Дамблдора едва ли десятая часть. Большинство жили в всё более тесном замке, обучая шестых и седьмых курсов защите. — В итоге всё сводится к одному, — сказал я в тишину. — Без дементоров мы не сможем ударить по Волдеморту. — Как? — В голосе Снейпа сквозил сдержанный смех; он выглядел таким же вымотанным, как и чувствовал. — Ты сам сказал: ничто не останавливает дементора, кроме Патронуса, и то ненадолго. — Их можно загнать в загон чарами; даже загнать обратно в Азкабан, — задумчиво сказал Флитвик, жуя перо. — Чары такого масштаба потребуют недель работы и будут слишком уязвимы, — покачал головой Мандунгус Флетчер. — Дело не в том, чтобы не пускать, а в том, чтобы выгнать от хозяев. Чары — не практичное наступательное оружие. — На дементора нет хорошего наступления, — выплюнул Снейп. — Или так нам только что сказал наш специалист по теме. Он повернулся к Римусу. — Ты очень тихий, Люпин. Ничего добавить? Помню, три года назад дементоры были твоей специальностью. — Дементоры, кажется, ничья специальность, — мягко сказал Римус. Мой Муни сбрасывает яд Снейпа, как утка воду. Не понимаю, как. — Даже нет согласия, звери они или существа… — он спокойно посмотрел на Снейпа, пресекая комментарий, — или вообще духи, поскольку не кажутся смертными в обычном смысле. Но я последние годы их изучал и, хоть экспертом не притворяюсь, кое-какие закономерности вырисовываются. Он наклонился вперёд, сплетя пальцы. — Дементоры сегодня почти по всему миру, но все исторические свидетельства указывают на их происхождение в бореальных лесах Европы; если кто и придумал способ бороться с ними, кроме Патронуса, то волшебники и другие магические существа тех краёв. Флитвик выглядел скептично, но заинтересованно. — Я никогда не слышал о других чарах против дементоров, хотя в лапландских чарах я, признаюсь, подзамшел. — Потерянных чар я не нашёл, увы, — Римус виновато улыбнулся. — Но когда начал копаться в историях, заметил резкий сдвиг в ареале дементоров. — Мы знали, что около двух тысяч лет назад они начали двигаться вглубь материка, на юг и запад. Учёные думали, что их просто стало больше. Но я думаю — их вытеснили. По столу прокатился интерес. Флитвик прокусил перо. Люпин продолжил. Оживление сгладило морщины, и на миг он стал похож на того Римуса, которого я помнил. — Когда я изучил сохранившиеся записи северного волшебного мира того времени, нашёл любопытное. За двадцать лет упоминания дементоров исчезают из хроник примерно тридцати волшебных родов вдоль балтийского побережья от Швеции до Польши — будто все подряд вдруг обзавелись магией, отгоняющей тварей. — И в самом начале этого периода дементоры впервые появляются в записях волшебников Похьолы. Я давно не слушал Историю магии и сразу не понял. Но Дамблдор понял. — Давно я не слышал даже слухов, что от него могли сохраниться осколки, — серьёзно сказал он. — Но если найдётся хотя бы один… — Даже если найдётся часть, магия для его использования потеряна веками назад, — сказал Снейп. — Это нелепая авантюра. — Использовать что… О, — дошло до меня. Похьола. Конечно. — Я часто замечал: искать вещь резко повышает шансы её найти, — сказал Дамблдор. — Шансы найти и магию, и саму вещь могут быть не так малы, как ты думаешь, Северус. В глазах его загорелся свет, которого давно не было, и мы все приободрились. Кроме одного. — Сампо! Дамблдор с ума сошёл? Я зашёл вечером в лабораторию Снейпа за зельем для Муни и застал его всё ещё у котла. Не скажешь, кто из них дымился сильнее. — Сампо — миф. — Ну да, как и гиппогрифы, если спросить маггла. Миф одного — обыденность другого. — О, как глубоко. Он сыпанул что-то серое, пыльное и смолистое, помешал густеющую смесь. — И никому из вас — ни тебе, ни Дамблдору, ни его загадочным контактам — не пришло в голову, что единственное, в чём мифы о сампо согласны, — оно потеряно? Безвозвратно уничтожено давно? Он махнул рукой — огонь под котлом угас. — Унесено из Похьолы и потеряно в море. Конец истории. Я пожал плечами. — Если Дамблдор думает, что оно позволит ударить по дементорам — я за него. Снейп фыркнул. — Твоя непоколебимая поддержка наверняка его греет, но не приближает нас к победе над Волдемортом. — Я не слышал, чтобы ты предлагал другие планы по избавлению от его ручных монстров. Снейп поднял взгляд от разлива Волчьего зелья в кубок — я сразу пожалел о словах. — О, забыл: ты свои идеи не предлагаешь. Лучше язвить над единственной конструктивной идеей за месяц, просто потому что её придумал не ты. Потому что план, до которого ты сам не додумался, по определению не может быть хорошим. Снейп поставил кубок. Рука не дрожала, но на виске билась вена. — Вам всем повезло, что я на вашей стороне. Без одного голоса разума я содрогаюсь при мысли, за какие нелепые шансы ухватитесь ты, оборотень и даже директор. — Чувствуешь себя недооценённым, Снейп? Я откинулся на стол и ухмыльнулся. — Пророчества гибели теперь не в моде, когда появился шанс — пусть нелепый — отыграться? Я потянулся, схватил складку его мантии в кулак и притянул лицо ближе. — Твой гнев был бы убедительнее, если бы я не знал, как ты любишь злиться. В глазах Снейпа вспыхнуло что-то опасное, он больно сжал мою руку, заставив отпустить — на миг я подумал, что совершил ошибку. Но Снейп опустился на колени, раздвинул мою мантию и фыркнул, обнаружив, что я уже готов. Заглотил до основания. Я откинулся на стол, только вцепившись в его волосы — сальные, пропахшие зельями. Снейп был талантлив ртом. Очень. Я не продержался долго. Открыл глаза — он ухмылялся снизу. Вытер рот тыльной стороной ладони. — И конечно, тебе это совсем не нравится, да? Он деловито заправил меня обратно в штаны и встал. — Злиться, в смысле. Подал кубок с Волчьим зельем. — Не думаю, что ты хочешь заставлять оборотня ждать. Он скользнул в кабинет, без палочки погасив факелы.

***

Я не мог отрицать: это всегда было частью нашего соперничества. Притяжение. Желание забраться под кожу другому, заставить его потерять контроль. В школе наши споры никогда не кончались так, но, будь я чаще наедине со Снейпом — без Джеймса за спиной, — вполне могли бы. Пока что обе партии закончились вничью. По крайней мере, так мне казалось; Снейп, возможно, считал себя победителем. Я был полон решимости не дать ему чистой победы. И даже не сомневался, что будет ещё раунд — теперь, когда всё это наконец вырвалось наружу, продолжение казалось неизбежным. Прошли недели. Мы со Снейпом держались на расстоянии и в основном вели себя прилично. Я часто отсутствовал — вынюхивал, куда перемещаются дементоры. Когда мы пересекались, Снейп казался напряжённым, на взводе, но уже не таким бледным и измотанным, как раньше; по словам Гарри, он больше не выходил из класса в плохом состоянии. Римус тесно работал с Дамблдором и Фабрисом Скримшоу, профессором рун, а также с контактами Дамблдора на континенте. Снейп по-прежнему не сказал о плане ничего хорошего, но его видели в учительской за книгой «Магически осаждённые соли и их применение, с экскурсом в историю магического мельничного дела» — Римус уверял, что это у Снейпа способ сказать: на него можно рассчитывать. Я поверил на слово. Поиск, похоже, шёл успешно: среди преподавателей витало предвкушение, которое даже находка бездушной, высосанной маггловской женщины на опушке леса в новолуние не смогла полностью погасить. Через месяц после того, как Римус предложил идею Ордену — и после того, что я мысленно называл вторым раундом со Снейпом, — Дамблдор вызвал нас в кабинет и объявил, что отправляет нас встретиться с его контактом на Коллекайне, непрокладываемом острове в Балтийском море, где находят убежище самые разные магические существа. Снейп, при всей своей ненависти к преподаванию, чуть не плевался от необходимости передавать классы заместителю. — Почему не Люпина? Это же его идея. — Отправил бы, — ответил Дамблдор, — если бы время не поджимало. Люпин не сможет путешествовать, пока луна не пойдёт на убыль, а ждать нельзя: мне сообщили, что Пожирателей смерти видели в лесах северной Финляндии — возможно, они ищут то же, что и мы. Он строго посмотрел на Снейпа. — Ты в состоянии путешествовать, Северус? Проклятие… — Проклятие не проблема. Я могу ехать куда угодно. Это было правдой: в последние недели Снейп казался самим собой — по крайней мере, на людях. То ли Волдеморт о нём забыл, то ли он научился справляться с болью. Дамблдор приподнял брови на оборонительный тон, но принял ответ. — Тогда решено, Северус, Сириус. Вы отправитесь портключом сегодня ночью. Днём я застал Снейпа в лаборатории: в рубашке, он толок жуков в ступке. На кольце рядом тихо кипело что-то густое, сладко-горькое. С потолка свисали пучки сушащихся трав и цветов: асфодел и аконит, мелкие листья руты и пыльно-серые семенные головки маков. В углу в клетке спали две белые крысы. — Чего тебе, Блэк? Он бросил ещё одного жука в ступку. — О, дай угадаю. Пришёл спровоцировать на очередной бессмысленный спор. — Теперь и мысли читаешь? Он фыркнул. — Пожалуйста. Тебе не пришло в голову хотя бы притвориться, что твои — как ты там думал, незаметные — взгляды в мою сторону действительно незаметны? Движения пестика становились всё более красноречивыми. — Могу только благодарить судьбу, что ты вынужден ошиваться в моих подземельях; иначе вся школа уже знала бы о твоей… — пестик провернулся, — одержимости. Я почувствовал жар в лице — и в паху, — но теперь это была не только злость, и даже не в основном она. — А если я не хочу с тобой спорить, Снейп? — Никто тебя не заставляет. Толк, поворот. Ещё один панцирь треснул под медленно кружащим пестиком; Снейп вкладывал в это куда больше силы руки и плеча, чем требовалось. — Хотя не понимаю, почему ты всё ещё стоишь, если не хочешь. Я подождал, пока он добавит ещё горсть жуков и найдёт ритм, прежде чем заговорить. — Может, я просто хочу нагнуть тебя над столом и выебать до беспамятства. Пестик даже не дрогнул. Но длинные пальцы, сжимавшие его, на миг побелели в костяшках. — Как я сказал… — Снейп отложил пестик, аккуратно отставил ступку в сторону, — не понимаю, почему ты просто стоишь. В следующее мгновение я обогнул стол, расстегнул ему ворот и впился в шею. Следы, оставленные в лестничном пролёте почти два месяца назад, давно исчезли, но я быстро их возобновил — зубами и языком. Руки Снейпа, стеснённые рубашкой, всё ещё болтавшейся на запястьях из-за застёгнутых манжет, потянулись к ширинке; я перехватил их. — Я сам. Я заставил его ухватиться за край стола, и Снейп откинулся назад, напрягая жилистые руки. Я расстегнул ему брюки и стянул вниз. Член Снейпа был горячим, твёрдым и слишком большим, чтобы удобно лечь в ладонь. Я поиграл с ним — дразняще, грубо: потянул крайнюю плоть, сжал ствол, большим пальцем провёл по головке. Снейп облизнул губы, я поднял другую руку и сунул ему пальцы в рот. Он пососал с энтузиазмом, потом отвернулся и прошептал «Акцио». С полки прилетел флакон масла; он передал его мне и снова вцепился в стол. — Это намёк? — Тебе нужен намёк? Я нашёл вход одним смазанным пальцем и вошёл. Снейп зашипел. Добавил второй, нашёл железу — и на миг безжалостно поработал ею, потом замер, чуть отстранившись. Снейп выругался сквозь зубы, подался на мою руку — а когда я не двинулся, приподнялся на носки и сам нанизался. Я стоял неподвижно и смотрел. Снейп, трахающий себя на моих пальцах, был самым сексуальным зрелищем в моей жизни: голова запрокинута, открывая темнеющие синяки на шее; руки — игра напряжённых мышц под плёнкой пота; красный, сочащийся член покачивается, бьётся о живот. Мой собственный член уже тек и рвался из одежды — до боли. Я убрал руку, Снейп выругался. — Повернись. Он повернулся, рывком высвободил руки из рубашки — запонки полетели в стороны — и опустил голову на скрещенные руки. Я расстегнул свои брюки, смазал себя маслом и вошёл. Снейп жадно принял меня, раздвинув ноги шире, вбирая в один медленный, непрерывный толчок. Это было последнее, что мы сделали медленно: едва я вошёл — вышел и врезался снова, жёстко, и вскоре мы нашли бешеный ритм — грубый, быстрый. Долго продержаться было невозможно. Когда я почувствовал, как сжимаются яйца, обхватил его член и подрочил в такт толчкам — судорога его зада, когда он кончил мне в руку, вырвала и мой оргазм. Я опёрся о стол, чтобы не рухнуть, стоял так — руки в замке, пот капает со лба на его спину, — пока ноги снова не стали слушаться. Я вышел. Снейп нащупал палочку, произнёс очистительное заклинание, и мы молча привели одежду в порядок. Зелье всё ещё кипело — Снейпу не удалось просто уплыть, как обычно. Я несколько неловких секунд подбирал достойную фразу на прощание, но мозг отказывался от остроумия, и в итоге я просто буркнул: — Увидимся вечером. Снейп лишь кивнул и вернулся к жукам. Я ушёл, не понимая, кто выиграл этот раунд. Ничья, решил я. И не сказать, чтобы расстроился.

***

На поляне были великаны. Двенадцать — сидели на камнях и пнях, передавали по кругу бурдюк из целой оленьей шкуры. Двое пели на незнакомом языке, остальные взрывались хохотом. Некоторые северные великаны были на нашей стороне, некоторые присягнули Волдеморту, другие племена ещё не решили. Никак не понять, к каким относились эти. Мы нырнули в тень деревьев. Я посмотрел на Снейпа и пожал плечами. — План Б? Дамблдор не знал, кого именно пришлют его контакты с Коллекайны. Он будет один, сказал Дамблдор, и поздоровается паролем «Шипучие виззбиз». Ответ — «Риск в каждой конфете». «Это же Берти Боттс», — возмутился Снейп, и Дамблдор просиял: «Вот поэтому пароль отличный!» А потом серьёзнее: «Не задерживайтесь на точке аппарации. Если посланец опоздает или там будет кто-то ещё — сразу уходите с поляны. В четверти мили к северу — келья отшельника, окружённая чарами; ваш портключ настроен проходить сквозь них — там будет безопасно. Я бы отправил вас прямо туда, но чары отталкивают портключи и аппарацию». Снейп спрятал кисточку шерстяной шапки — наш портключ — в карман и вытащил палочку. — Бореас Монстраре. Палочка завертелась в руке и указала прямо на великанов. Повезло, как всегда: мы появились на южной опушке. Снейп огляделся, кивнул подбородком вправо — там вроде была тропа. Он пошёл, я за ним. На полпути вокруг поляны он так резко остановился, что я чуть не наступил ему на пятки. Он рухнул на колени, вцепившись в руку. Чёрт. — Ты же сказал, проклятие не проблема, — прошипел я, пытаясь поднять его. За спиной хрустнули ветки — великан вышел с поляны. — Давай. Я разогнул его правую руку и перекинул через свои плечи. — Опирайся. Пошли. — Зелье, — выдавил он сквозь зубы. — Левый карман, внешний. Я обхватил его левой рукой за талию, полез в карманы — шаги великана приближались. Я стащил Снейпа с тропы в подлесок, подальше от лунного света; через миг земля дрогнула так, что зубы лязгнули. Я выглянул из-за колючек: там, где упал Снейп, стоял великан спиной к нам, ноги перекрывали тропу с обеих сторон. Он что-то пробормотал. Снейп дрожал, левой рукой прижимая правую к телу. Я обшарил его карманы — их было куда больше, чем казалось по покрою мантии, — пока не нашёл стеклянный флакон размером с ладонь. На тропе великан с шумом водопада мочился на дуб. — Это? Снейп дрожаще кивнул, взял флакон — пальцы разжались с видимым усилием — и выпил. Эффект был быстрым и полным: через несколько ударов сердца Снейп уже глубоко дышал, разминал руки. Я поймал его левую руку, задрал рукав — Метка всё ещё светилась зелёным. Тяжёлый топот — великан вернулся к своим. — Пошли, — сказал Снейп. — Тропа свободна. Не совсем — на ней растекалась лужа великанской мочи, подолы мантий не спаслись, — но до кельи мы дошли незамеченными. — Крутое зелье, — сказал я, когда последние чары расступились. Келья была каменной хижиной с дубовой дверью и двумя крошечными окошками под соломенной крышей. — Алохомора. Снейп зажёг факелы заклинанием, потом, сморщив нос, очистил наши мантии, но больше ничего не сказал. — То есть сейчас ты должен корчиться от боли. — Извини, что разочаровал, Блэк. Стульев не было — только широкая скамья у очага. Снейп сел. Я занял другой конец, держа дистанцию. — И что это? Он резко посмотрел на меня — я не понял, о чём он думает. — Вариант Живительного настоя. — Живительного? Живительный настой лечит сильнее всего, кроме крови единорога: быстро и полностью снимает боль, в малых дозах краткосрочно почти без побочных эффектов. Большие дозы смертельны, эффект накапливается. — Как давно ты его пьёшь? — Я сказал «вариант», Блэк. Я вывел версию, безопасную для длительного применения. — Как ты обошёл остаточные токсины корня ангуиферии? Они единственное, что делает яд лобалуга безопасным. Снейп посмотрел с явным удивлением — я напрягся. — Не надо так потрясаться: мои Т.Р.У.К. по зельям были сразу за твоими и Джеймса. Он помедлил — явно разрывался между желанием поговорить о своей работе с кем-то (я был уверен: он ничего не сказал ни Дамблдору, ни Помфри) и сомнением, что я способен на цивилизованный разговор без задней мысли. Гордость за работу победила. Я понимал его описания процессов и ингредиентов, но уже не мог собрать зелье в уме — увидеть, как магические и химические свойства частей сплетаются в целое. Дементоры оставили мне книжные знания — в Азкабане я повторял рецепты зелий, чтобы уснуть, заглушить отчаяние и кошмары, — но я не варил ничего шестнадцать лет, и навык ушёл. Я слушал Снейпа, даже задавал вопросы, но часть мыслей унеслась в те времена, когда его слова значили бы для меня гораздо больше. Мы с друзьями помогали друг другу с уроками с первой недели в Хогвартсе, но настоящую учебную группу создали на третьем курсе, когда предметы усложнились и проявились наши сильные и слабые стороны. Нас четверо — потом пятеро, когда присоединилась Лили — решили, что каждый освоит один предмет в совершенстве и будет учить остальных. Чары, конечно, были у Лили; у Римуса — защита. У Питера — арифмантика: он всегда был силён в абстрактном, хотя в практическом был безнадёжен. Я взял трансфигурацию, Джеймс — зелья. На пятом курсе мы с Джеймсом поменялись предметами — просто чтобы доказать, что можем, — но на уровне Т.Р.У.К. хватило ума не повторять. Учебная группа держала нас вместе в трудные времена: после ночи, когда я пытался натравить Римуса на Снейпа, не уверен, что Римус вообще когда-нибудь снова заговорил бы со мной, не то что простил, если бы не зависел от моих уроков по трансфигурации и не обещал мне помощи по защите. Но он обещал — и мы снова стали друзьями, хоть и не такими близкими, как раньше, — за книгами, и в тот год оба сдали оба предмета на высший балл. Типичная гриффиндорская командная работа. Я был так не готов к Азкабану — и к жизни после — без этой команды за спиной. Я попытался вернуться в настоящее. Снейп описывал своё новаторское использование крови саламандры. Я дослушал, и наступила короткая тишина, пока я придумывал достойный ответ. Всё, что пришло в голову: — Как работает? — Достаточно хорошо. Проблемы с пропорцией пиявок и чемерицы. Но я на верном пути. Снейп не из скромных. Признать «проблемы» — это было неожиданно и немного тревожно. — Насколько всё плохо? Проклятие, в смысле. Он бросил настороженный взгляд — явно пожалел, что доверился мне. Что должно было казаться странным после того, как он буквально умолял меня выебать его через стол этим же днём, но почему-то не казалось. Лицо его оставалось закрытым, когда он ответил: — Похоже, я недооценил мстительность Волдеморта. — Приступы усиливаются? — Отчасти. Он поёрзал на жёсткой скамье. — И в последнее время участились. Я уставился в пол. — Я… должен был вытащить нас быстрее. В Старфсее, в смысле. Снейп молчал. Я поднял взгляд — его брови почти упёрлись в волосы. — Я только что услышал извинение, Блэк? — Так трудно поверить? — Без подсказки от Альбуса? Откровенно — да. Ты не был таким раскаивающимся, когда пытался скормить меня оборотню. — Я жалею об этом! Это вбило клин между мной и Римусом, который мы только теперь начали вытаскивать, и я винил Снейпа в разладе с другом. Во всём том несчастном случае я был несправедлив, бездумным и мелочным. И мне не нравилось, когда об этом напоминали. — Слушай, мне было шестнадцать. Я был глуп. Снейп фыркнул. — И юношеская глупость, конечно, отличное оправдание попытке убийства? — Для тебя сработало вполне. Хотя у тебя это была не просто попытка, верно? Тяжёлая тишина. Снейп сжал правой рукой предплечье. Издалека донёсся низкий гул — великаны пустились в пляс. Мы смотрели друг на друга. Я знал, что зашёл слишком далеко, и первым отвёл взгляд. — Не стоило этого говорить. — Ты имел полное право. Мы долго сидели так — каждый смотрел в свой угол, слушая гулянку великанов. Мне пришло в голову, что мы со Снейпом ещё ни разу не поговорили по-настоящему по-человечески. — Чему ухмыляешься, Блэк? — Мы доказали, что можем поссориться, не набрасываясь друг на друга. Не знаю, прогресс это или шаг назад. Уголок рта Снейпа дёрнулся — кажется, с весельем. — Думаю, сегодняшний день доказал, что эти два занятия разделимы. В определённой степени. — Это хорошо. Я ухмыльнулся. — Ненавижу мысль, что придётся начинать новый спор только ради того, чтобы отсосать тебе. Снейп уставился на меня. — Ты спятил? — О, безусловно. Я смотрел в ответ. — Мы на разведывательной миссии в четверти мили от гулянки великанов; время и место совсем не подходящие. — Вижу, спор всё равно начался. В итоге всё равно, Снейп: я выиграю. — Ты себе льстишь, Блэк. Голос его звучал презрительно, но взгляд задержался на моих губах чуть дольше положенного. Ха. — Я выиграю, потому что ты этого хочешь. — Мы в опасном… — …и тебя не заводит опасность? Расскажи другую сказку, Снейп. Я опустился перед ним на колени и раздвинул мантию. — Блэк… Его рука легла мне на плечо — задержала на миг: не отталкивала, но и не подпускала ближе. Я принялся за пуговицы на его брюках: одну, вторую, третью… Вокруг нас шепнула магия, воздух задрожал — будто камни загудели слишком низко для слуха. — Чёрт. Чары. Снейп вскочил, застегнул брюки. Я подбежал к окну. — Видишь что-нибудь? Снейп поднял палочку. — Только тени. Ещё дрожь — кто-то приближался. — Жаль, не знаем, кого ждать. Я знаю, Дамблдор знаком с лапландским шаманом в этих краях. — И с кругом финских ведьм. И, кажется, поддерживает связь со жрецом Фрейи, который приезжает сюда из Уппсалы для ритуалов. Воздух, эфир и земля задрожали от стука, едва не сорвавшего дверь с петель. Снаружи тяжёлый, с акцентом голос прогремел: — Шипучие виззбиз! Я бросил взгляд на Снейпа — он отошёл в сторону, подняв палочку. — Риск в каждой конфете, — сказал я, снял замки и открыл дверь. Я выглянул по сторонам в поисках контакта — и только потом понял, что ствола дерева, стоявшего передо мной, не было, когда мы пришли. И что у древесных стволов, в отличие от штанин, не бывает заплат на коленях. Я поднял взгляд. Великан был добрых восемнадцати футов, мускулистый, с руками толщиной в мой торс; лицо над заплетённой коричневой бородой будто вытесано из гранита. Глаза чёрные, как у Хагрида, но без его доброты. Великан смотрел сверху вниз, хмурясь. Он нахмурился. — Вы от Альбуса, да? — Да, — сказал я. Снейп появился за моей спиной. — И кого именно вы представляете? Великан ухмыльнулся. Улыбка была не из приятных. — Хороший вопрос, и ответ длинный. Выходите, друзья Альбуса, я поговорю с вами снаружи. Мы переглянулись. Снейп кивнул, вышел, оставив дверь открытой и палочку наготове. Великан сел по-турецки на голую землю перед дверью хижины — всё ещё внутри чар. Мы стояли; его лицо оставалось на три фута выше наших. — Теперь, — сказал великан, — если вы правда от Альбуса Дамблдора, скажите, где Хагрид-полувеликан хранит обломки своей волшебной палочки? — В дурацком розовом зонтике, — ответил Снейп. Лицо великана смягчилось. — Ты говоришь как знающий его. Хорошо; я вам верю. Он развёл руки, показывая пустые ладони. — Я Ульфгар. — Сириус Блэк, — сказал я, повторив жест. — Северус Снейп. И вы не ответили на мой вопрос. Вы связаны с великанами, которые пьют на поляне? Ульфгар не смутился прямолинейностью Снейпа. — Я был с ними раньше этой ночью. Не мог отказаться от их мёда — это было бы оскорблением. Но они не из моего клана, если вы об этом. — То есть не ваши соплеменники? — уточнил Снейп. Ульфгар покачал огромной головой. — Нет. Мой клан в этой войне с Альбусом. Они… — он кивнул в сторону поляны, откуда всё ещё доносились звуки гулянки, — пока никого не поддерживают. В прошлом наши народы часто воевали. В будущем — кто знает? Может, перейдут к нам. Пока я пью с ними, когда предлагают, дерусь, когда дерутся со мной, но держу язык за зубами — кроме как чтобы влить в него мёд. Он посмотрел на наши лица и улыбнулся. — Не бойтесь их сегодня! Они будут пить и плясать до заката луны. Я убрал палочку; Снейп оставил свою наготове, но опустил на колени. — Но я сказал вам, — продолжил великан, — что кто мои люди — это долгая история. И она не отделима от вещи, которую ищет Альбус Дамблдор. Сердце у меня упало: я надеялся обойтись вечером без родословных. — Дамблдор сказал, — вставил Снейп, — что вы принесёте новости об этом предмете. — Я принёс больше, чем новости, друзья. Чёрные глаза Ульфгара блеснули — впервые он напомнил мне Хагрида, Хагрида с сюрпризом в рукаве. Я напрягся. Ульфгар полез в объёмистый карман, вытащил шкатулку в кожаной обложке и положил на землю перед собой. Снейп взглянул на меня, встал на колено с палочкой в руке и открыл её. Отражённый лунный свет осветил его лицо — застывшее, с расширенными глазами. Я заглянул через плечо. Тусклый металл, зазубренные края, стёртые временем руны. Гладкий изгиб металла, отполированный и истончённый до яичной скорлупы, неправильный по форме, но идеально округлый — словно осколок, выломанный из небесного купола; по нему густо нанесены руны и символы, переплетающиеся, теснящиеся друг к другу. Под крышкой с надписями — неглубокий металлический носик, соединённый с колесом, с хаосом колес, вложенных и толкающихся так, что глаз не мог уследить; промежутки между ними казались реальнее самих кругов полированного металла, будто вещь помнила недостающие части и обводила их очертания в воздухе. — Сампо, — выдохнул Снейп. — Только часть. Ульфгар посмотрел на него с грустью. — Только часть того, что потеряли мои люди, а это была лишь часть того, что выковал Ильмаринен. — Ваши люди? Я удивлённо поднял взгляд — хотя глаза почти сразу вернулись к сияющей вещи в шкатулке. — Я не слышал, чтобы великаны когда-либо были связаны с народом Похьолы. Ульфгар громко захлопнул шкатулку; мы со Снейпом виновато вскинули головы. — Нет. Мои люди, фенинги, входят в историю позже. Имя мне ничего не говорило. Снейп слегка покачал головой. — Боюсь, я не знаком с историей вашего клана, Ульфгар Фенинг. Великан вздохнул — как порыв ветра в башенное окно. — Мало кто знаком, Северус Снейп. Но две тысячи лет мы хранители этого осколка сампо — и единственные, кто помнит его тайны.

***

Ульфгар не ошибся: история была долгой. Часть я слышал раньше — как сампо выковал кузнец Ильмаринен и хранила его хозяйка Похьолы, как Ильмаринен с братьями украли его обратно и были преследуемы по морю, как в морской битве сампо разбилось, а осколки разнесло по всем берегам Балтики. Но многое было для меня внове. — Большинство осколков, что прибило к берегу, были слишком малы или повреждены, чтобы сохранить хоть искру силы сампо; или местные волшебники не знали, как ею пользоваться в полную меру. Крошечные кусочки вкапывали в поля — и магия делала их плодородными, а по границам — чтобы дементоры не переступали. — Этот осколок прибило к Швеции во времена короля Фроти. Его, может, знаешь? Имя я помнил из Истории магии, но ничего больше — и сказал об этом. Ульфгар нахмурился и продолжил. — Тогда ещё был шаткий мир и торговля между гномами, великанами Севера и людьми — даже немагическими. Гномы-кузнецы короля Фроти узнали вещь: часть великой магической мельницы, самой великой из когда-либо созданных. — Гномы восстановили формы недостающих частей — не все и не идеально, но достаточно, — а великаны вытесали их из камня, в огромном масштабе, потому что Фроти хотел заменить утраченную магию грубой силой и мышцами. И заменил: этот осколок стал сердцем Мельницы Фроти, и две великанши, Фенья и Менья, поступили к нему на службу, чтобы её вращать. С их телами вместо силы магии в осколке хватило, чтобы зачаровать Мельницу — и она работала как сампо, мелая всё, что пожелает мельник. — Кажется, помню эту историю, — сказал я. — Фроти молол мир и процветание для своего королевства; золотой век. Но не давал великаншам отдыха ни на миг. — И посеял ненависть между людьми и великанами, которая не угасла до сих пор. Фенья и Менья разозлились на Фроти. Перестали молоть плодородие — без магии Мельницы урожай погиб. Перестали молоть мир — без магии Мельницы, сдерживающей их, люди дрались между собой, гномы заперлись за каменными дверями, датчане начали теснить границы Фроти. А он всё не давал сёстрам отдыха — и Фенья с Меньей смололи всю свою ненависть и жажду крови. Фроти убили в его зале, по земле прокатились война и резня; камни Мельницы раскрошились в пыль. — Урок против чрезмерной зависимости от магии, — сказал Снейп, — который некоторым нынешним волшебникам стоило бы принять к сведению. Снейп звучал искренне, как редко, но ответ был явно рассчитан: Ульфгар просиял, довольный, что Снейп нашёл мораль. — И урок тем, кто вздумает поработить великанов Севера. Датская армия пленила Фенью и Менью, украла осколок сампо из пыли Мельницы и повезла в Данию. Но сёстры ещё могли смолоть бурю — корабль затонул. Менья утонула, но Фенья доплыла до берега с крышкой сампо на пальце. И с того дня её потомки хранят её — величайшее сокровище нашего народа. Многое из её тайн забыто, но многое мы помним. И многое мы узнали той ночью. Руны на крышке сампо были ключами к заклинаниям управления. Некоторые стёрлись, смысл других потерян за века, но всё равно мы часами слушали их, повторяли Ульфгару, пока он не убедился, что запомнили. Снейп схватывал заклинания быстрее — самые сложные ему хватало услышать раз, — но я когда-то был силён в рунах и быстрее понимал смысл замысловатых сочетаний знаков. Снейп однажды прервал рассказ Ульфгара, чтобы выпить ещё дозу зелья — хотя нового приступа не было. — Ещё один? Снейп не ответил. Я уставился на него. — Полчаса назад, — сказал он. — Боль ещё тянется. — Я ничего не заметил. Но теперь, когда он сказал, я понял: да, заметил — его вдруг сковало напряжение, будто он хотел вскочить с земли, и я видел, как он вздрогнул. — Тогда я справился. Но предыдущая доза слабеет. Луна давно зашла, рассвет занимался, когда Ульфгар объявил, что больше не может нас научить. — Вы знаете всё, что я могу рассказать о Сердце Мельницы, и всё, что мог бы рассказать любой в моём клане, даже самый мудрый. Он посмотрел на нас обоих, прежде чем вложить шкатулку мне в руки. — Храните хорошо, — мрачно сказал он. — Ради Альбуса Дамблдора и ради поражения Тёмного Лорда мы одалживаем вам эту вещь. Но обращайтесь с ней плохо — и гнев фенингов будет преследовать вас и ваших потомков, пока на Севере живут великаны. Тишина была напряжённой — и не совсем рассеялась, когда Ульфгар поднялся, пожал сначала руку Снейпу, потом мне; его ладони были вдвое больше биты бладжером. — Идите с миром, друзья Альбуса, — сказал он и ушёл в лес, не оглядываясь; чары загудели за ним. Мы со Снейпом вернулись в Хогвартс и провели остаток утра и часть дня, передавая Дамблдору историю и знания, услышанные от Ульфгара. К середине утра к нам присоединился профессор Скримшоу, после обеда пришёл Римус — бледное лицо его засияло от восторга, когда он увидел, что мы принесли. Только ближе к трём Дамблдор решил, что мы рассказали всё, и отпустил спать. Я не хотел спать: слишком много чая, да и восторг Муни со Скримшоу заразил — я гудел, хотя знал, что скоро свалюсь. Снейп тоже выглядел бодрым — достаточно, чтобы возмутиться Дамблдору: он должен вести последний урок дня. Дамблдор не позволил, и вскоре мы шли в подземелья. На повороте лестницы Снейп отвернулся — резко, чуть шею не свернул. — Чему смеёшься, Блэк? — Тебе. Нервничаешь — вернуться на место преступления? Снейп бросил на меня взгляд через плечо, когда мы спустились. — Ты проецируешь, Блэк; совесть у меня чиста. — А у меня нет. Мы дошли до его двери; он остановился и повернулся — в недоумении. — О? — Я не закончил то, что начал. Снейп на миг удивился, но не притворился, что не понял. Рука его замерла на двери. Я никогда не был в его личных комнатах — и не был уверен, что он пустит. Снейп смотрел на меня почти грустно. Легонько покачал головой. — Я завожусь на опасность, помнишь? Пустить меня в постель без щита адреналина и злости было бы для Снейпа куда рискованнее всего, что мы делали. Я улыбнулся, опершись рукой о косяк. — А я не опасен? Снейп смотрел долго — я уже готов был уйти, — но потом открыл дверь. Обернулся, нахмурился, видя, что я медлю на пороге. — Ну, заходи же. Кровать Снейпа была широкой — на двоих впритык. Я стянул с него мантию, принялся за пуговицы рубашки, но когда он понял, что я хочу его голым, отступил и начал раздеваться сам. Я снял обувь и мантию, замялся — не зная, куда мы идём. — Ну? Я поднял взгляд: Снейп был голый, уже полувставший. — Мне не посмотреть? Я быстро стянул остальную одежду. Снейп откинул одеяло и лёг, наблюдая — чёрные глаза полуприкрыты тяжёлыми веками, но сосредоточены. Он смотрел, но не прикасался, и я опустился на кровать между его раздвинутых коленей и склонил голову. Я когда-то любил это делать. И был в этом очень хорош. А после побега жил без секса — до того утра в лестнице два месяца назад; шестнадцать лет без члена во рту. В каком-то смысле это как на метле: не забыл. Скоро он был твёрдый, красный, сочащийся, дыхание быстрое,浅кое, длинные пальцы впивались в плечо или болезненно цеплялись за волосы. Но в другом смысле я всё забыл: дементоры оставили воспоминания, большую часть былого мастерства, но украли всё удовольствие. Я не был готов к волне смешанной власти и нежности, к удовлетворению от того, что заставляю Снейпа терять его немалый контроль. К жару возбуждения. Каждое маленькое удовольствие было открытием: его запах, вкус. Мягкость кожи внутренней стороны бедра, как она краснеет, когда кусаешь и сосёшь. Низкий шёпот Снейпа — поощряющие слова: да, хорошо, чёрт, вот, ещё. Вес члена на языке — странно успокаивающий. Дементоры отняли это — радость с каждым любовником, — и я чувствовал нелепую благодарность Снейпу за то, что он позволил мне вернуть. Скоро я был твёрд не меньше, и медленно уже не получалось. Я взял его в рот как можно глубже — придётся попрактиковаться, чтобы вспомнить, как расслаблять горло, — одной рукой дроча основание, другой себя. Ни один не продержался долго. Снейп лежал, тяжело дыша, на спине. Я опустил голову ему на живот. Через миг он поёрзал — я начал приподниматься. Снейп поймал за руку. — Иди сюда. Я лёг рядом — почти не касаясь. Снейп взял мою руку — впервые прикоснулся с Коллекайны. Поднёс к губам и начал вылизывать. — Снейп? — Мм? — промычал он, с пальцами во рту. Я опустил голову на подушку. — Ничего. Так хорошо. Это было чудесно — его ловкий рот то дразнил, то успокаивал: вверх-вниз по пальцам, по перепонке большого, лизал ладонь, покусывал и сосал кончики. Игра губ, языка и зубов длилась долго после того, как рука стала чистой — всё медленнее. Я задремал и проснулся от холодного дуновения на ладони. Посмотрел: Снейп спал, моя рука лежала в его на подушке между нами. Я почти не хотел шевелиться, но остальное тело замёрзло — я потянулся и накрыл нас одеялом. Я начал отодвигаться к краю, но остановился и снова посмотрел на Снейпа. Он спал глубоко. Я придвинулся ближе. Он не проснулся. Что ж. Дементоры отняли и это — ощущение, когда спишь, тесно сплетаясь с другим, — и я хотел вернуть. Не важно, что рядом Снейп: он был тёплый, кожа гладкая там, где касалась моей, дыхание ровное, успокаивающее у шеи. Проснулся я в половине пятого утра — выспался и был бодр. В постели один, но в соседней комнате горел свет. Я оделся, высунул голову в дверь. Снейп сидел за столом: читал один длинный свиток, делал пометки на другом. У локтя чашка чая, поднос с дымящимся чайником и пустой чашкой — на стопке книг за стулом. Я взял чайник. — Можно? Снейп не поднял глаз. — Нет, вторая чашка чисто для красоты. Я налил себе и облокотился о стол. Глаза его были прикованы к свитку, но он не писал. — Это повторится? — Судя по тенденциям, не стану говорить, что нет. Не люблю, когда меня ловят на ошибке. Я имел в виду не секс — и знал, что Снейп понял. Я имел в виду — в его постели; пытаться, пусть безуспешно, не торопиться; спать вместе после. Но знал: его ответ — ближайшее к признанию или приглашению, на что я могу рассчитывать, — и только сказал: — Нет, правда? Меня не проведёшь. Снейп наконец поднял взгляд. — Есть причина благословлять меня знаменитым гриффиндорским остроумием поутру, Блэк, или ты просто стоишь, потому что больше некого донимать в этот час? Я ухмыльнулся сверху. — Что-то подсказывает: ты не жаворонок, Снейп. Клянусь, он зарычал. — Ладно, ухожу. Я допил чашку и поставил. — Унесу своё солнечное присутствие, пока ты не стал общительным. — Сильно сомневаюсь, что ты столько продержишься, Блэк, — тихо сказал он — но я должен был услышать. — Не знаю, может, ад и замерзает, — бросил я уже в дверях. Всё-таки мы со Снейпом только что поговорили почти по-человечески.

***

Снейп, к моему удивлению, продолжал вести себя почти прилично. Мы не перестали спорить в дни и недели после: скорее, расширили репертуар — споры, перепалки, поддразнивания, препирательства, ссоры, даже настоящие драки. Я понимал — и думаю, Снейп тоже, — что каждому из нас нужен кто-то, на ком можно сорвать злость без страха ранить; что мы используем друг друга для ссор не меньше, чем для секса. И для утешения. Были другие ночи в постели Снейпа: ночи, когда я не шнырял в собачьем облике вокруг Малфой-Мэнора, не сидел с Римусом во время превращений или у кровати Гарри в лазарете после очередного падения на квиддиче или стычки с Пожирателями; ночи, когда Снейп не жег полночное масло в лаборатории или не планировал стратегию с Дамблдором; или когда мы не были заперты с Орденом или слишком вымотаны, чтобы доползти до своих постелей. Мы спали вместе только после секса. Я бы попросил, если бы гордость позволила — и если бы думал, что Снейп согласится. Вместо этого я старался не засыпать, чтобы держать его в объятиях без его ведома. Я презирал себя за такую нужду в прикосновениях — даже колючий Снейп, со всеми его углами и твёрдыми костями, казался таким хорошим в руках, — но не мог отпустить. Беготня под полной луной в облике Падфута не давала этого, как и держание Гарри за руку в лазарете. Держать Снейпа во сне могло быть лишь фарсом близости, но успокаивало мою кожу, жаждущую прикосновений, лучше всего — и отгоняло кошмары, которые ещё могли пробраться даже через несколько сантиметров пустоты вокруг. Иногда Снейп шевелился — я отстранялся. Однажды проснулся резко, глаза распахнулись — я наклонился, погладил, лизнул, превращая вторжение в единственное дозволенное вольность. Снейп отстранился с добродушным ворчанием. — Ты, может, и ненасытный, Блэк, но в итоге мне нужно спать. И если заметил, что я не возбуждён — ничего не сказал. И ни один не сказал ни слова, почему мы спим вместе. Не нужно было; мы оба знали. Время было рваным, измотанным — мы брали утешение и разрядку, где могли. Две недели после Коллекайны дементоры напали на маггловскую семью под Эдинбургом: снова у порога Дамблдора — метафорически, если не буквально. Первая атака, которую Волдеморт показал маггловскому миру, — но не последняя, и Хогвартс стал похож на военную зону. После Эдинбурга Дамблдор удвоил слежку за базами Волдеморта. Я пять дней шнырял вокруг Малфой-Мэнора, вычерчивая чары в деталях, а у Дамблдора были другие шпионы в Старфсее и Литтл-Хэнглтоне. Источники информации об Азкабане я так и не узнал. На собрании Ордена в первый день моего возвращения Снейп поймал мой взгляд и кивнул приглашающе. Поздно вечером я нашёл его в лаборатории. Два котла кипели: один — с тем же сладко-горьким запахом, что я помнил со стола, — теперь я знал: Живительный, хотя запах был странным, другим. Другой — неприятная клейкая масса без цвета и запаха — Снейп мешал и хмурился; не готово ещё. Он не прогнал — значит, скоро. — Ну. Я облокотился о стол. В клетке осталась одна крыса — тощая, нездоровая. По крайней мере, Снейп не экспериментировал на себе. Но жалко лабораторных зверушек. Снейп смотрел, как я смотрю на крысу. Я отвёл взгляд, подыскивая тему. — Почему Флитвик работает над погодными чарами? Снейп поднял взгляд — его фирменный «ты идиот» — я закатил глаза. — Я неделю жил собакой; я вне событий. Снейп, необычно для него, не прокомментировал мою анимагию. — Знаешь народные легенды о сампо и Мельнице Фроти? Маггловские? — Нет; только из Истории магии. — В легендах оба артефакта, утонув на дне океана, продолжали молоть морскую соль. Он махнул рукой — огонь под котлом усилился. — Легенда, — сказал он, — но с основой в факте. Молоть соль — это то, к чему возвращается магическая мельница без присмотра. — Ильмаринен и Фроти создали свои мельницы, чтобы производить желаемое мельником — вложенная сила могла направляться на сотворение веществ, как золото, или на формирование окружающих магией: чары защиты, плодородия, умиротворения или тот ambient-Патронус, что отгоняет дементоров. Мельницы реагировали на магические команды в рунах на крышке сампо или — куда менее эффективно — на то, что в уме мельника. — Без присмотра мельница работала ещё хуже, но молола самое интересное: кристаллический осадок окружающих магией. — Соль? — Легко спутать с ней для немагических. Он, не глядя, подзывал банку по столу. — По сути — магия, зафиксированная в осязаемой форме: по сути не отличается от любого зачарованного предмета, но куда податливее большинству магических и физических преобразований. Я взял банку, высыпал пару серо-белых комков на ладонь. Похоже на крупную морскую соль. — И лучше как ингредиент зелий. — Именно. — А погодные чары? — Кажется — и этим знанием, думаю, мы обязаны твоему крестнику, — магглы разработали технику «посева облаков». Рассеивают частицы йодида серебра в большом облаке, чтобы вызвать дождь. Снейп добавил что-то пыльное, красное в котёл, нахмурился. — Любой хороший погодник вызовет дождь из ясного неба. Но засеять дождевые облака солью сампо… — …решит проблему рассеивания. Я нахмурился — мысль пришла. — Насколько сильны эти соли? Посев сильно их разбавит. Снейп заметно замялся. — Не достаточно. Я понял: он скорее облегчён, что не пришлось объяснять проблему, чем недоволен признанием. — Даже с сильнейшими защитными чарами и Патронусами, какие мы можем поддерживать вокруг осколка сампо и питать его. — Можно сгустить? — Опять не совсем, но я работаю над интеграцией в Защитное зелье; это должно усилить эффект. Главная загвоздка — создать зелье, которое можно перекристаллизовать. Он поднял разливательную ложку: зелье капало густыми комьями. Снейп тихо вздохнул. — Неудачи тоже пригодятся. Это, например, должно усилить чары — мазать по дверным косякам. Он погасил огонь. — И как негативный пример, в крайнем случае. Прогресс Снейпа с тем, что Флитвик окрестил Осадком Патронуса, был стабильным и удивительно быстрым; он продолжал эксперименты и мелкие изменения, но вскоре вывел формулу, которую счёл приемлемой. Котлы кипели весь день, сплавляя соли с другими ингредиентами: химические изменения вызывали дождь из облаков, магические делали зачарованный дождь мощным против других тёмных тварей. А в охраняемой комнате на третьем этаже сампо вращалось без остановки — волшебники посменно поддерживали магию, которой оно питалось. Но сампо могло молоть лишь с определённой скоростью — и ещё недели ждать, недели гадать, где объявятся дементоры в следующий раз, — прежде чем мы сможем засеять четыре грозовых облака одновременно. Прежде чем атаковать. Или прежде чем Хогвартс сможет атаковать: Министерство продолжало всё отрицать, и был ли Фадж предателем, трусом или просто слепым — уже не важно. Это теперь война Дамблдора; если она вообще когда-то была чьей-то ещё.

***

В лаборатории Снейпа всегда кипело ещё одно зелье. Но с модифицированным Живительным он добился, по его словам, лишь условного успеха. Одна крыса пережила десятинедельный курс — но стала тощей и нервной. Как и Снейп. Впрочем, как и все мы. Но физически он держался не хуже меня. Характер остался прежним — хоть побочные эффекты и могли бы его немного облагородить. Либидо, во всяком случае, было в норме. Спал он по несколько часов за ночь — зелье бодрило, а без него он оставался во власти боли и прихоти Волдеморта, — но в те недели никто не спал подолгу: работа гнала из постелей, а кошмары мучили даже самых крепких. Гарри, боясь пропустить предвидение, отказывался от Бессонного зелья, пока Дамблдор не настоял. Мне же тёплая постель заменяла любое зелье. Однажды ночью, в послеоргазменной полудрёме, я это и сказал Снейпу. Он долго молчал — так долго, что я решил: притворяется, будто не слышал. — Я просыпаюсь по ночам, — наконец выговорил он в подушку, отвернувшись. — Когда один. — Ты и так просыпаешься. Он всегда вставал, когда действие последней дозы Живительного начинало слабеть. Иногда — от боли, Метка светилась и пульсировала, — и я наливал ему зелье, обнимал, пока оно не подействовало: единственный раз, когда я держал его бодрствующим. По утрам я просыпался на рассвете и находил его в кабинете — свечи догорали. — Не так. Ещё одна долгая пауза. — Иногда кажется, что падаю. — У меня такое было, — сказал я. — Когда только засыпаешь: тело и невесомое, и тяжёлое одновременно, будто ты вот-вот уплывёшь, но привязан тысячью якорей — а потом верёвки обрываются, и ты летишь вниз, быстро, и вдруг останавливаешься — просыпаешься с бешено колотящимся сердцем. Рука Снейпа сжала подушку у головы. — Вот так, да. Он медленно, нарочно разжал пальцы — напряжение уходило на глазах, — потом потянулся всем телом, тихо, довольным звуком. — Кажется, ты так глубоко вдавил меня в матрас, что сегодня я дальше не упаду. И либо он уснул, либо хотел, чтобы я так подумал. В любом случае я промолчал. Но той ночью я спал плохо. Я больше не мог отрицать: мне будет не хватать Снейпа, если его не станет. Что я к нему привязываюсь. И что скоро, возможно, буду его оплакивать. Я не спал, когда Снейп проснулся и потянулся за флаконом на прикроватном столике. Выпил дозу, сел — и увидел, что мои глаза открыты. — Блэк? — Не спится. — Мм. Он лёг рядом. — Мне тоже. Наклонился, язык коснулся моей ключицы — я поймал его за подбородок, поднял лицо. Медленно опустил губы на его. Мы ещё не целовались. Это была единственная черта, которую по молчаливому согласию не переступали. Я провёл языком по его сомкнутым губам — знал: это может оказаться границей, за которую он меня не пустит. Снейп замер — не отстранился, но и не ответил. Меня вдруг осенило: его рот — единственная часть тела, с которой мой язык ещё не знаком. Я чуть не рассмеялся — заглушил смех в его губах последним, почти отчаянным поцелуем — и отстранился. Снейп дышал часто. Чёрные глаза обыскивали моё лицо — ничего не выдавая. — Если я зашёл слишком далеко, — сказал я, — скажи. — Не знаю, куда ты идёшь, — очень тихо ответил он. — Ты скажи. — Не хотел жалеть, что никогда этого не сделал. Если… если больше шанса не будет. Я провёл рукой по его волосам. — Думаю, между нами могло бы быть больше. И я очень пожалею, если хотя бы не попробую. — Больше терять. Лицо его оставалось непроницаемым. — Знаю. Я вдохнул. — Я ошибаюсь? Мы можем быть чем-то большим, чем просто использовать друг друга? Снейп коротко, односторонне улыбнулся. — Четыре месяца назад я бы не подумал, что мы вообще на такое способны. — Ты не ответил. Короткая пауза. Потом Снейп наклонился и поцеловал меня. Не страстно, не целомудренно, не особенно нежно: я приоткрыл губы — он скользнул языком, змеино, потом прикусил нижнюю губу и отстранился. — А двое вообще могут быть чем-то большим, чем использовать друг друга? — Чёртов слизеринский экзистенциалист. Я обхватил его лицо ладонями. — Перефразирую. Провёл большим пальцем по острой скуле. — Позволишь целовать тебя, заниматься с тобой любовью и держать после? Или мы проведём то, что вполне может стать последними днями на этой земле, стараясь держаться на расстоянии — не важно, что трахаемся как одержимые и отгоняем кошмары из этой постели? Долгое мгновение — ни один не шевельнулся, не вдохнул. Потом Снейп снова поцеловал меня — жёстко. — Пока, — сказал он. — Только пока. Я промычал согласие в его губы. — Без обещаний. Я раскрыл рот, втянул его язык, смакуя ощущение. Снейп одной рукой поймал меня за затылок, зафиксировал — и разграбил мой рот. Поцелуй длился — мы по очереди выныривали за быстрым, хрипящим вдохом и возвращались, находя ритм губами — ритм, который подхватили тела: слишком быстрый, безудержный, отчаянный и грубый. Это был меньше поцелуй, чем трах языками — и когда мы оторвались, то уже тёрлись друг о друга, мои ноги крепко обхватили его талию. — Забудь про любовь, — выдохнул я. — Просто выеби меня. Снейп прижал мою голову, провёл цепочку мелких, острых укусов по челюсти до мочки уха — я извивался. — Они не… взаимно… исключающие. Ты же знаешь. — Нет, но сейчас, — выдохнул я, — хочу, чтобы ты выебал меня в зад так же, как только что рот. Снейп поднял взгляд, приподняв брови. — Если настаиваешь. И скользнул вниз по телу, провёл языком по моей промежности. Я делал это со Снейпом. Дразнил его член языком, пока он не мог протестовать, — потом отстранялся. Дразнил снова — ртом, потом словами: когда он был на грани, останавливался. — Спорим, ты фантазировал об этом, Снейп? Провёл языком по всей промежности. — Сириус Блэк целует тебе зад? Обвёл языком дрожащее отверстие. — Представлял, что будешь издавать эти невероятно сексуальные звуки? Поднял голову, посмотрел сверху. — Что будешь разложен как секс на тарелке? Таким развратным? И он был: раскрасневшийся, потный, всё тело извивалось от лёгкого касания пальца к этому чувствительному кругу плоти — он стонал, хныкал. Снейп хныкал. — Представлял, что будешь умолять? Это пробило — брови его сошлись. — Потому что дальше я ничего не сделаю, пока ты не попросишь. Это была ложь: я касался — еле-еле, рисуя узоры собственной слюной вокруг его заднего прохода. Снейп извивался, стонал, хныкал — и наконец, в вихре проклятий и, учитывая его состояние, на удивление творческих ругательств, попросил. Я наградил его, наверное, лучшим оргазмом в жизни — и хоть он потом продолжал меня ругать, злости в этом не было. Снейп никогда не делал этого мне. Он медленно, снова и снова обводил языком моё отверстие — пока я не начал толкаться бёдрами навстречу его рту, стопы упёрты в матрас. Он начал лизать внутрь. Я потянулся к своему ноющему члену — он перехватил запястья и прижал к постели — по одному в каждую руку. Медленные движения языка стали твёрже. Я услышал тонкий скулящий звук — свой. Его язык теперь входил в меня — я чувствовал, как жадная плоть смыкается вокруг, пытаясь проглотить. Мой член тек на живот, болезненно твёрдый. Я вскрикнул — кажется, со словами. Снейп поднял голову и смотрел на меня — казалось, вечность. Лёгкая улыбка. И снова склонился. Он прижался губами к нежной плоти и пососал — мой член дёрнулся, брызнув предэякулятом. А потом он трахал меня языком — жёстко, мокро, грязно. Руки его теперь лежали на моих бёдрах, прижимая вниз — но я не мог контролировать тело даже настолько, чтобы поднять сжатые кулаки с простыни и прикоснуться к себе. Я свёлся к дрожащей коже под его ртом, ноющему, дергающемуся члену и тугому узлу тепла и удовольствия где-то позади. Снейп повернул язык внутри — и я кончил, сильно, крича, член нетронутый. Снейп сидел между моих коленей и смотрел сверху: я тяжело дышал, дрожал, чувствовал, как пот и сперма смешиваются и стекают по груди. Глаза его были чёрными и непроницаемыми, как всегда, но губы приоткрыты. — Вот об этом я фантазировал, — наконец тихо, ровно сказал он. — Ты в моей постели — выебанный в хлам, хочешь ещё и знаешь: это я заставил тебя кричать — и могу снова. Я нашёл голос. — Реальность соответствует фантазии? Снейп медленно провёл взглядом по моему телу, встретил мои глаза. — Превосходит. Он провёл рукой по моей груди, покатал пальцы в сперме, смазал — и вошёл двумя скользкими пальцами. Снова склонился и, всё время массируя простату, отсосал меня до новой эрекции. Даже в таком возбуждённом состоянии это заняло время — и Снейп использовал его полностью, творя своим порочным ртом вещи, от которых я кончил бы мгновенно, будь я способен, — а теперь мог только лежать и наслаждаться. Всё тело было живое, трепещущее — каждая часть отзывалась на каждое касание: если я когда-то испытывал такое — дементоры отняли. Казалось новым. Я казался новым. Когда я наконец снова встал, Снейп призвал смазку, смазал себя — грудь и живот мои уже липли от высохшей спермы, но мне было плевать — закинул мои ноги себе на плечи и вошёл одним быстрым толчком — до конца. Я подался навстречу, жадно принимая, как он меня заполняет. Дразнить больше не стали: он трахал ровно, сильно — я впился пальцами в его плечи, прижимая член к его животу при каждом толчке. Я чувствовал, как оргазм нарастает в животе — за сосками, над сводами стоп, в ладонях, вдоль позвоночника и сухожилий ног. Чувствовал его — чувствовал Снейпа — в каждой части тела. Почти в каждой. Рот был пуст — и это казалось неправильным, одиноким. — Дай мне снова твой язык в рот. Я запустил руки в его волосы, притянул голову. — Дай почувствовать тебя везде. Что-то мелькнуло на лице Снейпа — он на миг зажмурился — и прижался губами к моим. В рту почти столько же нервных окончаний, как в руках — где-то я это читал. Теперь верил: удивительная мягкость его губ, жар рта, длинное скольжение языков, ритм, который нашли губы — и передали, и ускорили телам. В третий раз за ночь я кончил: долгий, будто замедленный оргазм — каждый толчок члена, каждая волна удовольствия отчётливы, нарастают от кожи внутрь, проходят всё тело, прежде чем выплеснуться в руку Снейпа. Я не отпустил его рот, пока всё не кончилось. Снейп отстранился лишь на глубокий, хрипящий вдох — и снова прижался губами, вбиваясь в меня жёстко. Я сосал его язык, грабил рот — пока он грабил моё тело, чувствуя отголоски, наслаждаясь, как чувствительное тело ловит и усиливает каждое ощущение: простыни, сминающиеся за лопатками, — удовольствие; ногти Снейпа под бедром; сперма, ещё тёплая на животе; толчки в простату, от которых пустые яйца сжимаются, будто в них ещё есть что отдать; ощущение, как Снейп стонет мне в рот, напрягается и кончает. Губы его оставались на моих до конца оргазма — пока мы не оторвались, чтобы вдохнуть. Он рухнул мне на грудь. Мы лежали так, пока бёдра не начали протестовать. — Северус? Не против, если я ноги опущу? Он отстранился — размягчившийся член выскользнул. Я потянулся всем телом, как кот, закрыл глаза, смакуя ощущение расслабленного, удовлетворённого тела. Когда руки остались пустыми — открыл глаза: Снейп сидел на пятках, смотрел. — На «ты» перешли? Я пожал плечами — даже это было приятно. — Мы лизали друг другу задницы, Снейп. Думаю, можем звать друг друга как угодно. Снейп приподнял бровь. — Разрешение звать Сириуса Блэка как угодно. Признаюсь, давняя фантазия. Я фыркнул — по-снейповски. — Как будто ты когда-то стеснялся. Я помню некоторые перлы. Ты был очень изобретателен. — Был? Снейп посмотрел — вроде обиженно, но ближе к самодовольно. — Снейп, если ты думаешь, что мне нечем заняться, кроме как лежать и хвалить твоё мастерство… — Вижу, с именами покончили. — Северус, ты полный придурок, знаешь? Он улыбнулся. — Должен знать — ты мне столько раз напоминал. Он потянулся за палочкой, пробормотал очистительное заклинание над нами обоими. Замялся — будто хотел встать. Я посмотрел мимо него на часы. — До рассвета ещё час. Я подвинулся, освобождая место. Снейп помедлил — потом отложил палочку и лёг, осторожно, рядом. Положил ладонь мне на грудь — когда я не возразил, провёл по плечу, шее — и придвинулся, обняв. Я обнял его за плечо, мягко прижал. Потом его голова — мне на плечо. Потом моя рука — на изгиб его бедра. Потом одна его нога — между моими. И так мы сплелись — медленно, осторожнее друг с другом в этом простом объятии, чем когда-либо в более интимных вещах. Нет. Ничего интимнее между нами не было — этой ненавязчивой близости. Я лежал, чувствуя, как он расслабляется, как наше дыхание сливается. Через какое-то время я начал гладить его по спине; через какое-то время он — мне волосы. Когда в единственное высокое окно проник солнечный свет — но ещё не упал на постель, — я наклонился и поцеловал его в плечо. Он повернул голову — я осыпал поцелуями шею, челюсть, до рта. И мы лежали в постели и целовались — медленно, легко, обнимая друг друга: поцелуи не для возбуждения — мы были слишком удовлетворены, чтобы это было возможно, — а просто такие, какие есть: простые, целые, полные. Будильник Снейпа наконец зазвенел — первый раз я его слышал, не будучи в постели один. — Выключись, — буркнул Снейп в мои волосы. Мы отстранились. Снейп положил ладонь мне на щёку, удерживая, нахмурился. — Пока, — почти шёпотом сказал он — скорее себе, чем мне. — Без обещаний. — Без обещаний, — эхом повторил я. Снейп провёл большим пальцем по моим губам и кивнул. Выкатился из постели, на ходу снимая халат с крючка на двери, и ушёл во внешнюю комнату. Я нашёл одежду, оделся и пошёл следом. Мы молча выпили чайник чаю. — Увидимся вечером? Я поставил пустую чашку. — У меня надзор за наказанием. Твой крестник заколдовал Драко Малфоя. — Это было обоюдно; если Гарри и решил покрасить волосы — точно не в слизеринский зелёный. — Плачевный вкус мистера Поттера в причёсках я обсуждать поутру не желаю. Снейп уставился в чашку, будто гадал на кофейной гуще. — После десяти я свободен. — Тогда в пятнадцать одиннадцатого. Я проверил одежду — мятая, но сойдёт для короткой прогулки по пустому коридору — и пошёл к двери. — Буду ждать, — Снейп поднял взгляд от чая. — Сириус.

***

Мы увиделись куда раньше пятнадцати одиннадцатого — в поисковой группе за Драко Малфоем. Мальчик не явился на наказание, и к полуночи стало ясно: его нет в школе. Ушёл к отцу по доброй воле, сбежал, чтобы не выбирать, или его забрали Пожиратели — силой или уговорами — неизвестно; допрос слизеринцев Снейпом ничего не дал. Исчезновение Драко — дезертирство ли, бегство или похищение — ударило по Снейпу. Он винил себя в провале с мальчиком — утешения Дамблдора не помогли. Я не повторял слов Дамблдора, когда тот отослал Снейпа отдыхать — какие бы верные они ни были, Снейп явно не хотел слушать. Я пошёл за ним в комнаты, дал выговориться — он ходил перед камином, — и когда поток самообвинений иссяк, подошёл сзади и положил руки на плечи. Он не стряхнул. — Ты сделал всё, что мог. Для всех них. — Он пошёл к отцу. — Ты не зна… — Знаю. Я знаю своих слизеринцев; знаю, на чьей они стороне. Он выбрал. Я размял худые плечи — узлы напряжения. — Тогда ты всё равно сделал всё, что мог. Нельзя помешать человеку совершить ошибку, на которую он настроен, Северус. Ты лучше всех должен это знать. Он промолчал. Под пальцами мышцы оставались каменными — не отпускали боль. Я перестал разминать. — Хочешь, чтобы я ушёл? Он поднял руку и накрыл мою. — Нет. Я увёл его в постель. Он отшатывался от нежности — я стал груб: кусал до синяков, крутил соски, дрочил жёстко, трахал сильно. Когда он наконец отдался оргазму — я обнял, и он позволил. — Когда-нибудь скоро мне придётся убить его отца, — ровно, почти шёпотом сказал Снейп. — Не хочу, чтобы Драко стоял между нами. В ответ я крепче обнял — сказать было нечего. Но решил: когда день настанет — если кого и убивать Драко Малфоя, то мне. Лучше я, чем Гарри, или Дамблдор. Или Северус. +~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+ День настал скоро. Через десять дней после исчезновения Драко Снейп накопил достаточно бледно-серо-голубой соли, чтобы засеять четыре огромных грозовых облака. Дамблдор, не доверяя совам, отправил посланцев аппарацией к союзникам: нескольким племенам великанов, нескольким стаям русалок. Сети выпускников Хогвартса по Британии. Иностранным волшебникам: погодникам и взломщикам чар из Бобатонса; горсткам, набранным Уизли из Америки, Египта, Румынии; аврорам из немногих правительств, не принявших отрицания Фаджа: Финляндия, Буркина-Фасо, Хорватия, Монголия. И нескольким шести- и семикурсникам, рекомендованным аврорами Дамблдора. Это всё ещё была крошечная армия против укоренившегося Тёмного Лорда на его территории — на четырёх фронтах одновременно. Я возглавлял группу посева облаков над Малфой-Мэнором. Со мной Гарри и Рон Уизли — единственные нынешние ученики в воздушных командах, хотя другие шли по земле, — и бывший рейвенкловец Дэвис, теперь корректор в «Обскурусе», но всё ещё отличный лётчик. Бывшие и нынешние квиддичники заполнили остальные команды: мадам Хуч вела посев над Литтл-Хэнглтоном с двумя бывшими гриффиндорцами — Белл и Спиннет — и Чжоу Чанг, в которую Гарри был влюблён. Чарли Уизли назначен на Старфсей — с близнецами и новым вратарём Паддлмир Юнайтед Оливером Вудом. Над Азкабаном с его сложными чарами Минерва Макгонагалл вела команду из двух бывших учеников — Макмиллана и Джонсон — и Виктора Крама, приехавшего добровольцем шесть дней назад. Метлы оснастили корзинами по бокам, выдали аврорские кобуры для палочек: задача требовала и полёта, и работы палочкой — рассеивать соль и активировать содержащиеся в ней магии. На земле погодники варили и поддерживали грозы: профессор Флитвик был с нами над Мэнором — с Гермионой Грейнджер и двумя французами, имён которых я так и не запомнил. Профессор Синистра и француженка Делакур отвечали за небо над Литтл-Хэнглтоном и Старфсеем. Сам Дамблдор вызывал грозу над Азкабаном. На каждом фронте группа волшебников держалась в тылу, разбираясь с чарами: ломая их, чтобы впустить авроров, и, если возможно, поднимая снова, чтобы дементоры не сбежали, когда начнётся дождь, их парализующий: Билл Уизли руководил чарами Мэнора с египетскими волшебниками; Арабелла Фигг, Талия Вектор и Мандунгус Флетчер — их аналоги. И наконец — аврорские команды: наземные войска. Шестые и седьмые курсы Хогвартса были в группах чар и погоды; ни один — в штурмовых. Но великаны были в каждой группе, и обученные авроры, и умелые защитники без формальной подготовки. Аластор Грюм вёл десант на Азкабан — с русалками за спиной. Остальные русалки следовали за Хагридом на Старфсей. Римус возглавлял атаку на Литтл-Хэнглтон. Малфой-Мэнор — Снейпа. Хогвартс почти оголился от преподавателей: поддержание его чар легло в основном на оставшихся шести- и семикурсников под руководством профессоров Спраут и Скримшоу. Мадам Помфри готовила лазарет к раненым: пятый курс обучили первой помощи и приставили к ней. Медики из Святого Мунго наготове — портключом, как только понадобятся. Подготовка шла на сотне тайных личных встреч. Несмотря на усилия, Снейп знал: среди учеников шпионы — дети родителей-Пожирателей, оставленные в школе ради безопасности, ещё без Метки, но доносящие семьям. Потому обучение медицине и поддержанию чар просто добавили в программу года — без объяснений, — а тех учеников, кого взяли на штурм Волдеморта, набирали и обучали тайно. И тайно они покидали замок — по двое-трое, собираясь на поляне за чарами, где Дамблдор строил армию в темноте перед рассветом. Я ушёл из постели Снейпа рано — той ночью мы не спали и не говорили, только касались друг друга с какой-то отчаянностью, — чтобы спуститься на поляну с Римусом, Гарри, Роном и Гермионой. Мы шептались о пустяках — тот малый опыт, что был у нас с Римусом в таких делах, мы уже обсудили с троицей за несколькими долгими вечерами в комнатах Римуса. Гарри шёл между друзьями, мы с Римусом — позади. Через какое-то время Гарри отстал, поравнялся с нами. — Сириус, можно спросить? Он выглядел старше своих лет — старше, чем Джеймс в его возрасте. — Конечно. — Это личное. Он перекинул метлу на другое плечо; за нами левитировали шесть корзин бледной соли. Римус сделал вид, что отходит; я поймал его за руку и сжал. — Что за вопрос, Гарри? — Ты спишь со Снейпом? Римус резко посмотрел на Гарри — кажется, чтобы не смотреть на меня. — Очень личный вопрос, — сказал я. — И да, сплю — хотя это не твоё дело. Римус тогда посмотрел на меня. — Я подозревал. — Должен был сказать, — ответил я. — Сказал бы, если бы спросил. Гарри выглядел слегка ошарашенным. — И не спрашивал бы, если бы не был готов к ответу, Гарри. — Я нормально, — слишком быстро сказал Гарри. Мы с Римусом приподняли брови. — Ну… в основном. Он неуверенно улыбнулся. — Просто нужно привыкнуть. Я улыбнулся в ответ. — Понимаю. Я сам ещё привыкаю. Римус посмотрел ровно. — А Северус? Я рассмеялся. — Всё ещё в шоке, думаю. Я обнял крестника свободной рукой за плечи, лучшего друга — рукой с метлой. — Но я же полон сюрпризов. И так, обнявшись, мы вышли на поляну. Мы были из первых, но хогвартские волшебники стекались стабильно следующие два часа, хогсмидская группа поднялась по холму, британские и европейские начали аппаратировать — волшебники с других континентов приезжали в Британию по двое-трое за неделю и ждали в Хогсмиде или у других рекрутов Дамблдора. Северус пришёл с последней группой из Хогвартса — когда остальные начали разделяться на четыре отряда. Никто не хотел прощаться — на случай, если навсегда. — Удачи, — говорили вместо этого: Муни пожимал руки Рону и Гермионе, Гарри — потом, помедлив, обнял его. — Удачи, — когда мы с Муни крепко обнялись. Я отстранился — и увидел Северуса на краю группы; Римус проследил за взглядом. Протянул Снейпу руку. — Удачи, Северус. Снейп взял её — к моему и Муни удивлению, обеими своими. — Удачи, Римус. Римус кивнул нам всем и пошёл через поляну к Хуч, Синистре, Чжоу Чанг и Арабелле Фигг. Плечи его были расправлены — он не оглянулся. Северус обменялся рукопожатиями и пожеланиями удачи со своими учениками — немного скованно, но с явной доброжелательностью. Потом мы ждали — плечом к плечу, Гарри с друзьями склонили головы вместе. Метлы нагружены, парят, палочки в кобурах, наготове. А потом — с треском, будто кукуруза на сковороде, — великаны начали аппаратировать. Когда все собрались, Дамблдор посмотрел в небо. — Пора. Он вышел из азкабанской группы, окинул синим взглядом поднятую армию. — Вы все знаете, что на кону этим утром. Говорил он едва громче шёпота, но даже на открытом воздухе голос долетал до всех. — И я знаю: вы готовы сделать, что должно. Он выглядел и грозно, и очень старо. — Желаю, чтобы никому из вас никогда не пришлось стать солдатами. Надеюсь, после этого дня вам больше не придётся. Но сегодня вы солдаты — и я полностью уверен: вы проявите себя в войне так же, как в искусствах мира. Идите с миром — и с моей уверенностью, и гордостью. Он отступил, кивнул Макгонагалл — она оседлала метлу. Остальные воздушные команды оседлали, но не взлетели. Дамблдор что-то пробормотал — не долетело. Макгонагалл аппарировала с хлопком — и прежде чем звук угас, я последовал за ней.

***

Рощу я знал по своим вылазкам в облике Падфута: небольшая группа деревьев за воротами и чарами Малфой-Мэнора. Я огляделся, считая: все двенадцать на месте. Снейп ждал нашего сигнала — войдёт, когда разберёмся с дементорами. Билл Уизли увёл группу по чарам по периметру; Флитвик поднял палочку. Я посмотрел вверх: небо уже посерело. Четверо погодников начали собирать ветры часы назад; теперь небо было готово, как палитра художника, — и они принялись мешать грозу. Я собрал своих лётчиков — мы поднялись и зависли высоко, в стороне от чар, наблюдая, как в холодном предрассветном свете формируется гроза. Ветры закручивались спиралью, сжимаясь в столб облака, уплотняясь, расплющиваясь и растекаясь сверху — наковальней. Движение привлекло взгляд: — Лётчики! Фигуры на метлах поднялись с лужаек Мэнора и скрылись за облаком. Я махнул остальным следовать и полетел к краю грозы, огибая хвосты тумана, остановившись под серым дном облака — до восхода нас хорошо скрывала тень. Трое лётчиков всё поднимались, быстро набирая высоту. Все в мантиях и масках. — Малфой. Гарри указал на самого быстрого — мелкая фигурка, сложение охотника. — Хорошо колдует и летает, но ты можешь его отвлечь. Дэвис кивнул. — И Флинт. Знает кучу грязных приёмов вблизи, но на расстоянии мы его возьмём проклятиями. Третьего, самого крупного, никто не назвал: Крэбб или Гойл — какая разница. Над нами и вокруг облако бурлило; капля размером с серп ударила мне в лоб. — Рон, Дэвис — на верх облака, начинайте сеять. Мы с Гарри разберёмся с этими троими. Они ушли. — Лапсус на всех, со мной. Гарри слегка побледнел, но кивнул. Мы подняли палочки — прокляли в унисон. Малфой и Флинт закружились на метлах, едва выровнявшись; Гойл-или-Крэбб рухнул. Малфой, всё ещё борясь с упором для ног, бросил заклинание через плечо; метла Крэбба-или-Гойла развернулась и помчалась за хозяином. Умно — но поздно; я видел: не успеет. Один готов. Хвост метлы Малфоя вспыхнул. Я открыл рот, чтобы отругать Гарри за атаку на метлу — метлы зачарованы держаться в воздухе, люди нет, — но Гарри уже добавил меткий Лапсус — прямо между лопаток Малфоя, когда тот повернулся тушить огонь, — и сбил его с метлы. Тот вцепился в обгоревший хвост; но с половиной прутьев сожжёнными метла теряла высоту — и медленно планировала к земле, юный Пожиратель висел, цепляясь за жизнь. Два готовы. И ещё двое поднимались с земли. Ещё одна тяжёлая капля — и ещё; гроза набирала силу быстро. Флитвик сейчас сдерживал дождь: нельзя дать облаку вылиться раньше времени. — На верх облака. Гарри поднялся — я за ним, сквозь серый туман, вокруг голубоватых нитей: магия сампо распускалась и растекалась по облаку. Мы следовали за ними вверх, вынырнув в свет. Рон и Дэвис скользили по верху грозовой тучи, разбрасывая бледную соль длинными взмахами палочек и бормотанием заклинаний. — Трое лётчиков поднимаются. Будьте начеку. Мы с Гарри разлетелись по краям облака и начали сеять. Где соль и заклинания растворялись в облаке — трещали синие искры, крошечные шары шаровых молний подпрыгивали и катились по верху. Ветер крепчал, швырял во все стороны; я был рад грузу корзин. Я летел вдоль края и посмотрел вниз: лётчиков не видно. Нырнул от края. — Они внутри облака. Следите за ногами. Я махнул ещё волной соли вниз — и сразу свернул в сторону; остальные последовали. Вовремя: там, где был Рон, облако взбурлило — проклятие снизу. Дэвис бросил контрзаклинание, но Пожиратели внизу тоже умели уворачиваться. Мы продолжали сеять — виляя, уворачиваясь, — а внизу облако кипело от проклятий, зачарованных молний и закипающего дождя. Я увернулся медленно — поймал Инцендиус. Рукав вспыхнул, и пока я тушил — ожоги по всей руке с палочкой. Я отвернулся — не хотел знать, насколько плохо. Дэвис свернул от дуги синих искр — и попал под проклятие: взвыл, рухнул с метлы и исчез в облаке. Гарри нырнул за ним. Я призвал метлу Дэвиса с драгоценным грузом, отстегнул корзины. — Держи. Боль пронзила руку — я бросил одну Рону, который смотрел вниз, куда ушёл Гарри. Он поймал пустым взглядом. — Ты ему не поможешь! У нас работа! Я удвоил усилия — соль направо и налево. Лицо заливало солёной водой, холод просачивался, окружал. Только через долгое время я узнал ощущение — и вылетел к краю облака. Земля кишела дементорами. Сотни. Я чувствовал их тягу — вниз. С усилием вернулся к Рону — он злобно разбрасывал соль. — Нужно запускать грозу сейчас! Я отстегнул корзины от метлы, левитировал перед собой. — Так менее эффективно, — крикнул я сквозь нарастающий ветер, — но нужна скорость. Я направил палочку на одну корзину — заклинание высвободило магию соли: она взорвалась, разлетаясь твёрдыми кристаллами, как мелкий град, и высекая синие искры из облака. То же с двумя другими — за мной Рон со своими. Теперь облегчённые метлы были во власти ветра — он взвыл вокруг; я перекувырнулся дважды, прежде чем выровняться. Я направил палочку вниз в облако. — На три, — крикнул я. Рон подлетел рядом, спиной ко мне, направил свою палочку. — Раз, два… И в унисон: — Имплувио! Громовой раскат, вспышка — меня вышвырнуло из облака. Оглянувшись, борясь с метлой, я увидел Рона, уносящегося в противоположную сторону, и двух лётчиков, падающих из облака под внезапным ливнем. На земле дементоры разбегались от краёв грозы: многие застыли, парализованные дождём. Я увидел вспышку из рощи — чары пали, великаны вырвались из деревьев и понеслись по лужайкам, не замечая дементоров. Атака началась. Раненая рука пульсировала. Я посмотрел — и пожалел. Я спустился ниже уровня облака — чтобы лучше видеть землю; зачарованный дождь — холодный, бодрящий — мгновенно промочил насквозь. Подо мной дементоры застыли. Дальше, на краях грозы… Дементоры на самой границе поместья — вне радиуса. Я ринулся за ними. — Экспекто Патронум! Дементоры отступили, зависнув между серой завесой дождя и серебряным контуром Vincent Black Shadow. Мой Патронус начал меркнуть — они надвинулись снова: я завис у земли и призвал снова. Теперь он загнал их под дождь — и они застыли, будто съёжившись под мантиями. Я приземлился, спешился. Промок до нитки — хоть зачарованный дождь и нёс ощущение чистоты, он мало что мог смыть с моей больной тоски по Гарри. Я стоял под дождём на краю рощи, окружённый парализованными или умирающими дементорами. Под гул дождя чувствовал ещё более низкий топот великанских ног по мокрой земле. Вдруг холодный порыв ветра — и ещё холоднее по спине. Мантия дементора дрогнула. Он поднял голову, повернулся ко мне — я снова оседлал метлу и завис, глядя вниз. Он шевелился — и не один. Дементоры просыпались — а дождь слабел. Нет. Смещался. Гроза уносилась от Мэнора. Я быстро поднялся, повернулся лицом к новому ветру, выискивая источник на земле. Вон — в поле с сеном, через ров от поместья: волшебник в мантии. Я бесшумно приземлился за спиной. Я уже поднял палочку — когда ветер откинул мантию и открыл руку с палочкой. Серебряную. Петтигрю. Более осторожный на моём месте оглушил бы его сзади, забрал палочку и оставил аврорам. С Червохвостом я давно вышел за рамки осторожности. — Питер! Он обернулся, направив палочку. — Сириус. Прикусил губу. — Пришёл меня убить? — Ну… Я крепко сжал свою палочку — раненая рука дрожала. — Хороший вопрос. Я подошёл ближе, обходя. — Двенадцать лет я планировал именно это. Питер сжимал свою палочку серебряной рукой куда увереннее, но нижняя губа дрожала. — Га-Гарри не хотел, чтобы ты стал убийцей, Сириус. — Гарри мёртв. Слова вырвались раньше, чем я успел остановить. Они сделали это реальностью. Питер вздрогнул — я возненавидел его за это. — Гарри нырнул в середину той грозы и не вынырнул. Я был так близко — палочки почти соприкасались, — и видел глаза Питера: они метались, избегая моих. — Посмотри на меня, чёрт тебя дери! Он посмотрел — испуганными глазами. — Тебе не радостно, Петтигрю? Твой хозяин получил желаемое. Мальчик-Который-Выжил мёртв. Почему ты не улыбаешься, Питер? — Сириус, я… ты знаешь, я никогда не хотел никого убивать… Я сбил его на спину без заклинания. — Тогда какого хрена ты стал Пожирателем, Червохвост? Я встал над ним — палочка в сантиметрах от лица. — Я давно хочу тебя убить. Но теперь думаю — может, оставлю в живых. Он выдохнул — там были слова. Я не слушал. — Думаю, просто позволю тебе сгнить в Азкабане. Или, благодаря тебе, ещё остался дементор — скормлю тебя ему. Питер побледнел — и превратился. Крысу в поле сена не найти. Но Падфут смог бы. Несколькими прыжками я настиг. Схватил за шею, тряхнул — позвоночник хрустнул. Я снова встал на человеческие ноги и трансфигурировал крысиный труп обратно в человеческий облик. Думал — хоть так ему должен: быть похороненным человеком. Ветер всё дул. Я обернулся. Пожиратель без маски — стройный, серебристо-белокурый — посылал порыв ветра в грозовое облако. — Ты заметил: я не убил тебя, пока ты стоял спиной. Он оглянулся. — Надеюсь, ты ответишь тем же. — Драко Малфой. Вижу, ты благополучно приземлился. — Не благодаря Поттеру, да. И прежде чем скажешь — я никогда не желал ему смерти, Блэк. Он выбрал драться, выбрал сторону. Я обошёл мальчишку, остановившись у плеча. — Так и есть. И ты, полагаю, тоже. Я поднял палочку к небу. — Ты здорово шокировал своего декана, сбежав так. Ветер Драко был силён, но он пытался оттолкнуть грозу одной силой; я видел вихри и завитки облака, где ветры сталкивались и боролись. — Не сильнее, чем он нас — когда взял тебя в постель. — Все об этом знают? Я бросил пробное контрзаклинание. Усталый и вымотанный — оно было слабым, но я видел, как собирали грозу, и знал, куда толкать: движение облака заметно замедлилось. — Не берусь за другие факультеты. Ветер подул нам в спины. — Или за преподавателей. Но мы, слизеринцы, шпионим друг за другом по привычке. Он бросил косой взгляд. — И конечно, я внимательно следил за ним после того, как его предательство выплыло. Я закрутил облако — оно вернулось над Мэнором. — Настолько внимательно, чтобы видеть, что хозяин с ним делает за переход? — Не больше, чем он заслужил. Краем глаза я заметил, как он слегка побледнел. Я держал облако на месте — но это отнимало все силы; казалось, я вот-вот рухну. Хотелось аврора или великана. — Значит, вот оно что. — Что? — Ты своими глазами видел, что Волдеморт делает с перешедшими дорогу — и решил: лучше чётко заявить о лояльности. Он ощетинился. — И если так? Наши ветры столкнулись — гроза не сдвинулась. Я пожал плечами. — Твой выбор. Я удерживал грозу — но это забирало всё; казалось, я вот-вот рухну. — Довольно трусливый выбор, правда. Драко прищурился. — Ты называешь меня трусом? Я почувствовал, как его толчок в грозу ослаб. — Я говорю: мотивы твои не сильно отличаются от Червохвостовых. Это задело. Ветры будто собрались вокруг мальчишки — концентрация сместилась. — Тебе не дано меня судить. Я видел, как он сдвигается, палочка дёргается ко мне — будто сама. У меня на языке было десяток колкостей — разозлить, чтобы он атаковал, влезть проклятием, пока злость отвлекает. Но не пришлось. Прежде чем я заговорил — вспышка зелёного света из Мэнора, и Драко рухнул, вцепившись в руку. Свет взметнулся сквозь облака — дугой, прыгая, как молния. Потом начал меркнуть — сначала медленно, потом быстрее, пока в небе не осталось серых облаков и солнца. Я стоял — не знаю, сколько, — глядя, как идёт дождь. Потом посмотрел на юного Пожирателя — лежал оглушённый, сжимая руку в явной боли. — Ты прав, я не могу тебя судить. Я поднял палочку, связал его и оставил аврорам. А где-то между полем и Мэнором потерял сознание.

***

Я очнулся от быстрых эхом шагов и низкого гула голосов. Потолок над головой — камень, высокий, сводчатый. Хогвартс. Больничное крыло. Рядом кто-то всхлипывал. Медленно я приподнял голову с подушки. Правая рука тяжело забинтована — болела, но я мог шевелить, еле-еле. Любое движение требовало огромных усилий. Огляделся: справа в постели Уизли, дальше — длинный ряд кроватей, все заняты. Волшебники в мантиях Святого Мунго. Ученики-носильщики и посыльные. Поппи Помфри шла вдоль ряда ходячих раненых у дальней стены — кого-то отсылала с учениками и аптечками, кого-то с медиками Мунго в кровати, вызванные где придётся: сортировка. Видимо, я был хуже многих. Лучше некоторых. Голова болела от усилий — я повернулся налево. В соседней постели Снейп. Он дрожал, руки беспокойно мяли простыню. Одна нога в лубке, приподнята. Голос нашёлся не сразу. — Снейп. Он повернулся. — Блэк. Лицо его было очень бледным. — Что…? Я посмотрел на его ногу; говорить было труднее, чем думал. — Падающий камень. От Малфой-Мэнора мало что осталось. Зелёный свет — вспомнил я, — угасающий в небо. — Волдеморт? — Ушёл. Теперь навсегда. Ушёл. Волдеморт мёртв. Я знал: это дойдёт до меня не скоро. — И кто… Я остановился, сглотнул — знал, что не понравится, но должен спросить. — Кого мы потеряли? Снейп закрыл глаза. — Альбуса. Я отвернулся — от боли на его лице, давая ему приватность в горе. Сквозь усталость и обезболивающее новость принесла лишь онемение — но знал: моё горе по этому человеку придёт, когда смогу почувствовать. — Кто ещё? Снейп открыл глаза, посмотрел в потолок. — Полный список потерь не знаю. Из того, что знаю: Селеста Синистра. Филиус Флитвик. Аластор Грюм. Арабелла Фигг. Олимп Максим. Виктор Крам. Он глубоко вдохнул. — Перси Уизли. Джордж Уизли. Роджер Дэвис. Чжоу Чанг. Шеймус Финниган. Он повернулся ко мне. — О Люпине не знаю. Не слышал. Значит, шанс есть. Я попытался кивнуть — голова заболела слишком сильно. — Гарри мёртв. Снейп моргнул. — Мёртв? — Он нырнул за Дэвисом, когда тот упал. — Ну, он явно благополучно приземлился: был со мной в финальном штурме. Я не сразу осознал. — Гарри жив? Лицо Снейпа стало серьёзным. — Его принесли без сознания. Не знают… Гарри и Альбус вместе наложили заклинание, убившее Волдеморта. Оно убило и Альбуса. Мне не пришло в голову спросить, почему Дамблдор был в Мэноре, если шёл с азкабанской группой. — Но он сейчас жив. Снейп кивнул. Я закрыл глаза — и с этой мыслью снова провалился в сон. Гарри жив.

***

Когда я снова проснулся, голова была удивительно ясной; я всё ещё чувствовал усталость, но сила и магия возвращались ко мне. Руку перебинтовали заново — кожа под повязкой была прохладной и онемевшей, но глубже ощущалась тупая, горячая боль, доходившая до кости; всё же я понимал: она заживает. Знакомый голос прорезал гул вокруг: — …я буду поправляться в своих комнатах не хуже, чем здесь. Я повернулся — Снейп спорил с Помфри. — С ногой, согласна, всё в порядке, но вы явно не в форме, Северус. Она была права: Снейп выглядел ужасно. Даже с трёх метров я видел, как его трясёт; кожа казалась влажной, на лбу выступил пот. — Мне просто нужно… Он вдохнул и начал заново — на полоктавы ниже, гораздо тише: — Мне просто нужен покой. В своих комнатах, подальше от этого бедлама. «Бедлам» было преувеличением, но длинный зал полон спешащих медиков, приглушённых напряжённых разговоров, звона стекла и шороха тканей. Помфри нахмурилась: лазарет переполнен, любого другого ходячего пациента она бы выписала сразу, но способность Снейпа заботиться о себе явно казалась ей крайне сомнительной. — Хорошо, — наконец сказала она. — Но под «покоем» вы имеете в виду именно покой. В постели, лёжа. Я пришлю кого-нибудь проверить. — Буду паинькой. Обещаю. Я видел, как одна его рука дрожит и нервно теребит ткань. — Лучше бы. Снейп ушёл; Помфри повернулась ко мне. — А, вижу, вы снова проснулись. Она начала разматывать повязки на моей руке. — Как Гарри? — Раны заживают хорошо. Но он всё ещё без сознания, Сириус. Она обнажила руку. Я украдкой взглянул вниз. Не так страшно, как я боялся: кожу восстановили — она была красной, нежной, но целой. — А Римус? — Он в Святом Мунго. Она явно не хотела продолжать; я уставился на неё. — Его сильно ранило, Сириус. Палочка взорвалась в руке; он, скорее всего, её потеряет. Но выживет. Римус искалечен. Нет. Я зажмурился. Он жив. Выживет. Ему повезло больше, чем некоторым. Помфри заставила меня шевелить пальцами, сгибать и разгибать руку. — Как боль? Тупая. Тёплая. До кости. Ноющая. — Терпимо. Она нахмурилась. — Дам зелье от боли и мазь для кожи. Она призвала мазь и снова забинтовала руку. — Придётся приходить менять повязки каждое утро ближайшие дни, но думаю, вы уже можете покинуть лазарет. — Я хочу остаться с Гарри. Она тихо вздохнула. — Думала, вы так скажете. Следующие шесть дней я покидал лазарет лишь чтобы помыться и переодеться. Ел там же; спал на полу у кровати Гарри. Я был не единственным, кто его охранял, конечно. Гермиона Грейнджер приходила каждый день и сидела с ним. Уизли делили время между кроватью Гарри и Фреда — тот был в сознании, но не реагировал. На второй день моего дежурства Римуса вернули из Святого Мунго и положили рядом с Гарри. Правая рука заканчивалась забинтованным обрубком на запястье. После гибели Синистры Пожиратели в Литтл-Хэнглтоне захватили грозу и обернули против атакующих. Римус отразил зачарованную молнию от оставшихся погодников — финской ведьмы и двух учеников, Финч-Флетчли и Броклхёрст, — позволив им вернуть грозу и убив Пожирателей, её угнавших. Но усилие разнесло его палочку — и руку, её державшую. Я заплакал, увидев его: слёзы были не только за Римуса — они копились, ждали толчка. И Римус утешал меня. — Мне повезло остаться в живых, — только и сказал он о своей ране. Специалисты из Святого Мунго и дальше приезжали к самым тяжёлым: Римусу, Гарри, Фреду Уизли, хорватской ведьме, ослеплённой, и монгольскому волшебнику, сошедшему с ума. С потоком посетителей просачивались новости: в Министерстве переворот, Фадж ушёл в отставку; Амос Диггори, похоже, станет следующим министром. Двадцать два дементора пережили атаки — Азкабан, что от него осталось, отдали им и сильно зачаровали снаружи; Министерство строит новую, более гуманную тюрьму. Сорок Пожирателей взяли живыми — им предстоял суд за длинный список преступлений. Снейп навещал Драко Малфоя — тот отрёкся от Волдеморта и, как сирота, скорее всего, отделается мягко. Мне предстояло полное помилование. Как и Бакбику. На третий день Снейп зашёл ненадолго; он казался полностью оправившимся — руки не дрожали. Глаза были мрачными, с тёмными кругами — но в этом он не отличался от остальных. Он серьёзно осведомился о Гарри, искренне — хоть и скованно — посочувствовал руке Римуса. Со мной он тоже был скован и официален — но я не придал значения: без повода поспорить мы на людях всегда держались на расстоянии. После четырёх дней без сознания Гарри очнулся. Ненадолго: успел узнать меня и Римуса; спросить о Роне и Гермионе — их с ним не было, когда он упал, — и о Дамблдоре со Снейпом — они были; спросить, правда ли Волдеморт ушёл. Но сон, в который он потом впал, был простым, нормальным — Помфри уверила, что он проснётся, когда выспится. Я остался у его постели ещё два дня — пока Помфри не объявила его готовым к выписке, — и услышал рассказ Гарри. — Я не успел поймать Роджера, — сказал он. — Флинт схватил мою метлу за хвост. Я его заколдовал — он отпустил, но ответил — и… Он замолчал, качая головой. — Всё было так странно. Мы дрались там, внутри облака. Я его почти не видел. Просто чувствовал проклятия сквозь туман — уворачивался, бросал своё. Он посмотрел в потолок. — А потом проклятий больше не чувствовал. Я ждал с палочкой наготове — думал, ловушка. Но из тумана рядом вылетело что-то — я схватил. Метла Флинта. Значит, я его… сбил. Убил. Он прикусил губу. — Мы с ним играли в квиддич; он был капитаном Слизерина. Я сжал его руку. — Он старался убить тебя, Гарри. — Знаю. Он сжал в ответ — но не посмотрел. — Его последнее проклятие, наверное, попало в мою метлу; я не мог ею управлять. Пришлось садиться. По пути я рассеял всю соль, что мог, пока не вылетел из облака. Потом сумел приземлиться прямо над Мэнором и наложил разблокировку на всё, что осталось. Искры пошли везде — я видел синие вспышки по стенам, по крыше, — и вдруг дементоры побежали наружу: им больше нельзя было оставаться в доме. — Я приземлился на крыше; был там, когда авроры аппаратировали. Присоединился к ним. О том, что он делал в штурме Мэнора, Гарри почти ничего не сказал. Я не давил — пока. О других был чуть словоохотливее. Перси Уизли снял чары с зверинца Малфоев — отправил пленённых волков, троллей и ещё более редких хищников прямо в ряды Пожирателей; ему перегрызли горло саблезубым. Снейп убил Люциуса Малфоя. О Волдеморте Гарри вообще молчал. О своей роли в битве он начал говорить лишь через недели — после похорон. К тому времени я узнал общие очертания от Минервы Макгонагалл и авроров под началом Снейпа: Дамблдор, Макгонагалл и Грюм нашли Волдеморта в Азкабане. Разрушив защиты острова — черпая магию из дождя, чтобы расплести чары Волдеморта, сохранявшие его от смерти, — Волдеморт бежал. В дом Риддлов — где снова встретил Минерву; что начал Римус — она завершила, и чары сохранения Волдеморта были сняты. В Старфсей — где новые защиты уже пали до прибытия Грюма из Азкабана. Наконец в Малфой-Мэнор — который благодаря Снейпу больше не был убежищем. Тело его всё ещё было сильно зачаровано, изменено, поддерживаемо мощной магией. И у него ещё были защитники. Снейп с людьми отбивали выживших Пожирателей — с трудом, с большими потерями, — оставив Дамблдора и Гарри сражаться с Волдемортом вдвоём. И победить. Я всё повторял себе: мы победили.

***

Я встал с постели неделю назад — и только тогда пошёл говорить со Снейпом. Гарри всё ещё был замкнут, задумчив — но ему нужно было лишь время. Римус уехал домой: новая палочка, учился работать левой рукой. Фред Уизли проснулся с криком — и кричал часами, — но потом заговорил, и семья увезла его домой — горевать и поправляться. Школа почти опустела. Был июнь — ещё три недели до конца года, — но Макгонагалл перенесла Т.Р.У.К. и С.О.В. на август, отменила остальные экзамены и отпустила учеников пораньше. С тремя погибшими преподавателями и учеником — и всеми в школе, кто-то кого-то оплакивал, — другого выхода не было. Лаборатория Снейпа была пуста — но я знал: он недалеко, котёл кипел. Сладко-горький запах, жуки в ступке: он всё ещё возился с Живительным. Я полистал книгу на столе: толстый маггловский учебник по фармакологии — большей частью непонятный. — Блэк. Я обернулся: Снейп стоял в дверях, скрестив руки на груди. — Снейп. Помфри выпустила Гарри из лазарета; он поживёт у Уизли. До похорон. — Ты пришёл мне это сообщить? Лицо его было каменным, непроницаемым. — Я пришёл поговорить. Я тебя почти не видел с… ну. С тех пор. Снейп прошёл через комнату, взял книгу из моих рук. — У меня была работа. И есть. Он тяжело положил том — звук окончательный. — Так что если тебе больше нечего сказать, Блэк… Я откинулся на стол и улыбнулся. — Знаешь, у меня складывается впечатление, что ты хочешь от меня избавиться. Снейп даже бровью не повёл. Просто смотрел — совершенно без выражения. Я дал ему идеальную зацепку — он пропустил. Наступила ужасно неловкая тишина — я ждал ответа, которого не было. И не было. Хотелось заорать на него, схватить за ворот, трясти и требовать объяснить эту… пустоту, — но когда я наконец заговорил, голос вышел ровным и низким. — Ты хочешь от меня избавиться, Снейп? Тогда, ради бога, скажи. — Хорошо. Он отступил, освобождая путь к двери. — Разговор окончен. Уходи. Я выпрямился. — Только разговор? Или ты так говоришь, что всё кончено? — Всё кончено. Уходи. Сейчас. Снейп не злился. Он вообще ничего не проявлял — только холод в голосе и лице, и моя злость не находила в этом холоде пищи. — Ладно. Как хочешь. Мы говорили: без обещаний. Я остановился в дверях, обернулся: Снейп стоял как статуя. — На всякий случай — я этого не ждал, — мне казалось, мы стали чем-то вроде друзей. Он, кажется, замер ещё сильнее — но ничего не сказал. — Нам было хорошо вместе. Этого я тоже не ждал. Всё без реакции. — То, что у нас было… ну, это было… — То, что у нас было, — сказал он, — выполнило свою задачу. У меня зазвенело в ушах; кажется, я качнулся. — Ну. И тебя тоже, Снейп. Я вышел из подземелий и замка. Вернулся только в сумерках — когда выгулял всю злость, выжег до пустоты. Я забыл, как ужасно быть наедине со злостью.

***

Той ночью я уехал из Хогвартса. Я теперь свободный человек — защита замка мне не нужна. Причин оставаться не было. Я попрощался с Минервой Макгонагалл, забрал Vincent из подземелий и аппаратировал в коттедж Римуса. Я жил там следующие шесть недель — спал на диване, работал над Vincent, делал всю работу по дому, которую он не мог одной рукой, ездил с ним в Святое Мунго — специалисты конструировали протез: он был первым ликвидатором за живую память, кому нужен протез, и необходимые трансфигурации оказались серьёзным вызовом. Римус не спрашивал, что случилось между мной и Снейпом — за что я был благодарен. Я не хотел о нём говорить — особенно после совы с месячным запасом Волчьего зелья. Римус не ждал, что Снейп продолжит варить для него после ухода из замка, — краткая записка при зелье не объясняла и не намекала, что Снейп знает о моём присутствии. После полнолуния начались похороны: месяц похорон, иногда по несколько в день. Я был почти на всех — с Римусом. Как и Снейп — один. Он не говорил со мной, редко с кем-то. Вокруг глаз появились морщины — новых. На одни похороны Снейп не пришёл: в начале июля мы с Римусом похоронили Питера. Министерство не знало, что делать с его другой могилой — мраморный обелиск, бронзовый венок, девиз Ордена Мерлина, зачарованный невидимым для магглов. В итоге оставили как есть — Питер лёг в другой участок того же кладбища, далеко, под ивой. Мы с Римусом купили камень: без чар — просто имя и даты. И если какой-то маггл когда-нибудь задумается, как два Питера Петтигрю, родившихся в один день, лежат здесь с разницей в семнадцать лет — один под мрамором, венками и стихами, другой под простым гранитом, — что ж, пусть задумывается. Он будет недалёк от истины: там и правда два Питера Петтигрю. Когда мы уходили с кладбища, я думал о том, которого потерял семнадцать лет назад. Римус нашёл меня в сарае — часы после возвращения. Я давно перестал работать над Vincent — свет угасал; я просто сидел в сумерках, вспоминая ночь, когда впервые зачаровал его летать. Мне было шестнадцать. Лето. Джеймс, Питер и Римус были рядом. Луна на половине. Ночь Визжащей хижины ещё впереди — месяцы. Я весь лето работал над летательным заклинанием — обдумывал форму, перебирая машину. Каждый болт, что закручивал, каждый кусок хрома, что полировал, каждую деталь, что трогал, чистил, чинил, восстанавливал — напитывал магией, заставляя принять чары, взлететь по моему слову. За три дня до начала года я почувствовал, как он дрожит под рукой, рвётся в небо — и наложил последнее заклинание. — Готова лететь? Слова Джеймса — в памяти. Но голос был Муни. Я поднял взгляд: Римус стоял в открытых дверях. — Скоро. Я провёл ладонью по гладкому изгибу стали над передним колесом. — Ржавчину всю счистил, но ещё красить надо. — Выглядит хорошо. Римус склонил голову, глядя на меня. — А ты, наоборот… — Что? Как выгляжу? — Грустный. Задумчивый. Я нашёл откуда-то улыбку для него. — Ну, это ничего. На миг подумал, ты скажешь «старый». — Никогда. Римус сел рядом на земляной пол. — О чём думаешь? Я похлопал по шине Shadow. — Помнишь, как она впервые полетела? Он кивнул. — Как раз перед шестым курсом. Ты всё лето только ею и занимался. Джеймс еле оттаскивал тебя на квиддич. — Я думал, у тебя сердце остановится, когда мы с Джеймсом впервые поднялись. Джеймс стоял сзади, вцепившись в мою мантию, откинувшись ветру, вопя и махая. Мы смеялись, когда приземлились — до слёз, до невозможности говорить; я только и выдохнул: «Попробуй так на метле!» Римус улыбнулся. — Знаешь, я всегда думал, Джеймс будет орлом. Прыгс стал сюрпризом. Он покачал головой. — Никого больше не видел, кто летал бы так — будто небо его. — Гарри. — Гарри летает как пустельга. Может слиться с пустым небом, если не хочет, чтобы его видели. Долгое, дружеское молчание. — Ты казался счастливее на Shadow, чем на метле, — наконец сказал я. — Не знаю, счастливее ли. Просто… безудержнее. Я вопросительно посмотрел — он не видел моего лица в угасающем свете, но ответил. — Метлы… метлы тихие. Они не зовут нарушать тишину. На метле я просто хочу быть неподвижным — и чувствовать воздух. И вот, подумал я, разница между мной и Римусом в двух словах. — Ну, меня это радовало. Слышать, как ты вопишь, воешь и орёшь. Я едва разглядел его кивок. — Меня тоже. Римус пробормотал «Люмос» — сарай обрёл очертания: двери, цепи болтаются, открыты ночи. Ещё одно долгое молчание; я знал: мы оба вспоминаем ту же летнюю ночь. Я сначала поднял Джеймса на Shadow. Потом Римуса. А потом… — Питер… — Питер боялся до смерти. Я провёл пальцами по борозде в полу — следы когтей. — Но ещё больше боялся выглядеть трусом. И какой пример мы ему подавали: не столько храбрость, сколько безрассудство — лихость без причины, кроме кайфа. — Надо было оставить его на земле. Мне просто не пришло в голову, что мы требуем от него слишком многого. Что делаем храбрость чем-то слишком… слишком большим для него. Слишком безудержным и безрассудным. Я провёл ногтями по полу — углубляя борозды. — Он же был в Гриффиндоре. Интересно, не мы ли… — Сириус. Муни был строг. — Не вини себя задним числом. Питер сам выбирал. Дай ему хотя бы это. Он неловко потянулся левой рукой через тело, поднял мою из пыли. — Отпусти. Отпусти его. Ты теперь свободный человек. Я рассмеялся — горько, почти дико. — Как в чёртовой Зазеркалье, да? Римус вопросительно посмотрел. — Сначала наказание, потом преступление. А потом — будто его и не было. Римус встал, потянув меня за собой. — Ты решил чувствовать вину за него? Он говорил почти яростно. — Не надо. Я не позволю. Лучше он умер от твоих рук, чем от чужих, или Пожирателя, или под Поцелуем дементора. — Муни… — Отпусти, Сириус. Ты сделал, что должен. Теперь тебе… Он опустил голову, глубоко вдохнул и выдохнул. — Нам всем нужно найти, ради чего жить дальше. Я много думал над словами Муни в следующие дни. Чаще всего — о Снейпе. Я старался не думать о нём — но почти не получалось; открывал «Ежедневный пророк» — и видел его имя или лицо. Снейп даёт показания на судах над Пожирателями. Снейп возглавляет новый Комитет по тёмной магии Министерства. Снейп быстро становится незаменимым в восстановлении. Если это то, ради чего теперь жил Снейп — счастливым это не выглядело. На фото он двигался почти как в последние недели войны — с сдержанной энергией, но бездушной, механической: пружина, заведённая слишком туго, а не кошка перед прыжком. Под глазами во всех снимках тёмные тени. Я всё ещё злился на Снейпа — но видеть его таким явно несчастным не приносило удовлетворения. Только хотелось пнуть себя за то, что всё ещё волнуюсь.

***

Последние похороны были Дамблдора. Его похоронили на территории Хогвартса под простой мраморной плитой — в ясный июльский день. Казалось, весь волшебный мир собрался. Я мало помню, кто говорил и что. Помню, как Гарри складывал и разглаживал клочок пергамента со своей короткой речью — потом скомкал и бросил; когда подошла его очередь, он вышел и сказал лишь: «Мне его не хватает». И помню Снейпа — ушедшего от толпы на середине речи Макгонагалл. Когда мы расходились — увидел, как он вернулся к могиле. Глаза его были красными. Той ночью Муни снова нашёл меня с Vincent. Я обновил летательное заклинание — она была готова к небу: свежепокрашенная, каждый сантиметр хрома отполирован — сияла, совершенная. И так серебрилась под звёздами — я ждал, что она растает, как призрачный двойник. Не знаю, сколько Муни стоял молча, прежде чем я заговорил. — Римус. Как выглядит твой Патронус? — Мой Патронус? Он помолчал, думая. — Не знаю, как он выглядит для других; наверное, просто дым или свет. — А для тебя? — Рассвет. Прогоняющий лунный свет. Я кивнул на Shadow. — Она моя. Немного глупо, наверное. — Не глупо. Я скептически посмотрел. — Ну… может, чуть-чуть, — допустил он. — Но как-то подходит. Он улыбнулся — я не мог не улыбнуться в ответ. — У Гарри олень. Я не знал. Думал — должен был. — У Снейпа… Имя вырвалось, прежде чем я вспомнил: не хочу о нём говорить. Римус спокойно ждал. — Дамблдор был Патронусом Снейпа, — сказал я. — Так он и потерял прикрытие. Волдеморт подпустил дементоров вплотную… — Хорошо, что ты был рядом, — осторожно сказал Муни. — Когда мы вернулись в Хогвартс, я его поддразнил. Он сказал что-то про забавно, что защитник моей души стоит на подпорках в подземелье. Я зажмурился — идеальные серебряные линии всё ещё были перед глазами. — А теперь она снова целая, сияет — и готова лететь. Я повернулся к Муни. — Она снова жива. Он взял меня за руку, на миг прижался. — Подумай, как обрадовался бы Дамблдор, увидев, как она снова летает. Он отстранился и подтолкнул. — Поднимай. Ночь отличная для полёта. Так и было: ясная, звёздная, тёплая. — Ты прав, — сказал я и поймал его за руку. Он не пошёл. — Сириус, нет. Я моргнул. — Ты любил летать. Он смотрел в землю. — Сириус. Я не смогу держаться. О, Муни. — Не нужно. Я взял его правую руку, обрубок запястья. — Я причарую тебя к сиденью — не дам упасть. Обещаю. Римус наконец поднял взгляд. — Конечно, я тебе верю. Он коротко выдохнул. — Да. Ладно. Я ухмыльнулся и обнял его по-медвежьи. — Вот так лучше. Я вытащил палочку — мотор Shadow взревел к жизни. +~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+ После похорон Дамблдора Гарри часто гостил — делил время между коттеджем Римуса и «Норой». Он наконец начал говорить о битве. Я слушал — это всё, что мог. Гарри вырос слишком быстро; битва была лишь последней из множества нош, взваленных на него слишком рано. Но теперь Гарри понимал то, что я увидел недели назад: детство, которого у него почти не было, ушло безвозвратно. Я не спрашивал: что теперь? Сам не мог ответить — весь волшебный мир был в растерянности. Но у Гарри ответ был — или ближе к ответу, чем у меня, — и он не ждал вопроса. — Мы с Роном поедем к Гермионе на пару недель — готовиться к Т.Р.У.К. в августе. А после поеду в Румынию — работать в драконьем заповеднике. Хотя бы на осень. Домой на Рождество. Я одобрил — и сказал. Давно пора Гарри увидеть мир за пределами Хогвартса — а с Уизли рядом он точно вернётся целым. У Римуса была новая работа и протез руки. Рука — вишнёвое дерево с латунными суставами — впечатляющая магическая работа. Зачарована превращаться в идеально сочленённую лапу с когтями в полнолуние; многие трансфигурации я спроектировал сам — потеряв терпение к дураку из Святого Мунго, — и гордился результатом. Римусу нужно время, чтобы научиться — но он уже мог держать перо и медленно выводить печатные буквы. Для работы палочкой он продолжал использовать левую — контроль уже был отличный. Работа не такая уж новая. Минерва Макгонагалл попросила его снова занять кафедру защиты в Хогвартсе — Арабелла Фигг пала в Литтл-Хэнглтоне. Римус не хотел соглашаться — но мы с Гарри настояли, и Макгонагалл не приняла отговорок. Даже Снейп протянул что-то вроде оливковой ветви: со второй партией Волчьего зелья пришла записка: «Люпин. Дайте знать, понадобится ли мне варить это зелье в следующем году — чтобы запасти достаточно A. Vulparia. С.С.» Римус, видя, что выбора мало, принял должность — и, похоже, был рад снова учить. Одним позднеиюльским утром — вскоре после похорон Дамблдора — к коттеджу прилетели три совы. Две от Министерства. Мы с Римусом оба получали Орден Мерлина первой степени. Я пробежал список награждённых: как и Гарри. Как и Снейп. Церемония вручения в августе — после Т.Р.У.К. Третья сова — из Хогвартса. Я переслал её Римусу. — Сириус, эта твоя. От Минервы. Я взял письмо, открыл. Римус смотрел с интересом, когда я отложил. — Хорошие новости, надеюсь? — Ну. Неожиданные, точно. Я порылся в столе Римуса за пером. — Она хочет, чтобы я сегодня пришёл. Насчёт работы. Хочет, чтобы я преподавал трансфигурацию. — Ты был бы хорош. Римус сказал тихо — но убеждённо. Я поднял взгляд от ответа. — Думаешь? — Думаю. Макгонагалл сказала почти то же. — Мне нужен тот, кто знает своё дело, Сириус. Я видела, что ты сделал с рукой Римуса. Я бы сама не лучше. — Госпожа директор… Я отставил чашку. — Не стану отрицать: я бы очень хотел просто принять это предложение. У меня сейчас нет других перспектив, и мысль снова быть в Хогвартсе — среди друзей — очень привлекательна. Но… Я подбирал дипломатичную формулировку. — Но? — Но мне кажется, вы продолжаете традицию Альбуса Дамблдора — брать безнадёжных. Макгонагалл спокойно отпила чаю. — У меня нет опыта преподавания, последние семнадцать лет я либо сидел в тюрьме, либо скрывался — и вы предлагаете сделать меня учителем? И старостой Гриффиндора? — Да, мистер Блэк, именно это я предлагаю. — И не примете отказа. — Не слишком любезно — нет. Глаза её блеснули — очень по-дамблдоровски, потом посерьёзнели. — Особенно если настоящее возражение — в, скажем так, возможном конфликте характеров. Ага. — То есть я буду работать со Снейпом — и радоваться, если вы скажете? Она улыбнулась — блеск вернулся, но с собственной свирепостью. — Именно. Я встал, подошёл к окну. — Где, кстати, Снейп? Я, ругая себя всё время, зашёл в его лабораторию перед кабинетом директрисы — весь его участок подземелий был заперт и тёмен. Макгонагалл посмотрела поверх очков. — На Коллекайне, если точнее. — Я думал, сампо вернули великанам недели назад? — Вернули. Северус в отпуске. Я уставился на неё. — В отпуске? На Коллекайне? Я покачал головой. — Как вам это удалось? — Хотела бы знать. Макгонагалл приподняла чайник — я протянул пустую чашку. — Я недели ему твердила: поезжай куда-нибудь, отдохни… Мы оба закатили глаза. — …он обещал, как только Министерство его отпустит — я, конечно, ни на миг не поверила. А потом, как только закончился суд над Макнейром, он объявил: уезжает на три недели. И правда послушался моего совета — поехал туда, где нет лаборатории. Чай плеснул в чашку. — Это… на него не похоже. Но имело смысл… — Нет, не похоже. Она вздохнула. — Бедный Северус; думаю, последние недели были для него очень тяжёлыми. Не знаю, когда он спит — он всё время гремит в своей лаборатории. Конечно. Всё складывалось: Снейп в лазарете — часы, целые сутки после битвы — дрожал, потом трясло, потел, мёрз. Снейп неделю спустя — после исчезновения Метки и проклятия — полностью оправившийся, но всё возящийся с Живительным. Снейп на фото — полон неестественной энергии. Всё ещё бессонный. Снейп, читающий маггловскую фармакологию. Я поднял взгляд — Макгонагалл внимательно смотрела. Я отставил чашку — чай плеснул на руку. — Я беру работу. С одним условием. Она откинулась, приподняв брови. — Осмелюсь спросить каким? — Мне нужно увидеть Снейпа. Немедленно.

***

Полчаса спустя, с портключом в руке, я пробирался сквозь чары кельи отшельника — той самой, где мы встречались с Ульфгаром. В заплечном мешке звякали три флакона Живительного и стопка книг, утащенных из лаборатории Снейпа. Я взломал его защитные заклинания и замки — Макгонагалл так неохотно дала портключ, что я не стал испытывать судьбу, прося разрешения спуститься в подземелья. Прихватил еды из кухни и базового медицинского снаряжения из лазарета. Пять лет в бегах привили довольно беспечное отношение к воровству. По словам Макгонагалл, Снейп уехал из Хогвартса всего полтора дня назад — до критического состояния ещё далеко. Я не знал, радоваться этому или нет. Я шепнул «Алохомора», прежде чем постучать, и не стал ждать ответа — просто распахнул дверь. — Блэк. Какого чёрта ты здесь? Снейп лежал на узкой кровати — вместо соломенного тюфяка, что я помнил, — сжимая дрожащей рукой палочку. Глаза красные, волосы прилипли от пота. Его всего передёрнуло сильной судорогой. — Портключ. Я закрыл дверь и открыл мешок. Снейп устроил импровизированную лабораторию у очага: складной котёл, ступка, реторты, весы, флаконы и банки с разным — из крышки пустого сундука аптекаря на меня злобно таращилась его сова. Я узнал ингредиенты Успокоительного и лёгких обезболивающих — но ни Живительного, ни его компонентов. Значит, он решил бросить резко. Я поставил флаконы на скамью — чтобы видел. — В тех твоих маггловских книгах по фармакологии написано: постепенное снижение дозы в большинстве случаев так же эффективно — и куда гуманнее. Снейп уставился на меня — насколько мог ровно сквозь дрожь. — Блэк, убирайся. — Нет? Думал, скажешь. Ну, вот они, если понадобятся. Я трансфигурировал мешок в стул с прямой спинкой и подтащил к постели. — Теперь: отложим разговор о том, какой ты полный ублюдок, на потом — или разберёмся сейчас? Снейп закрыл глаза и откинулся. — Блэк, мне это не нужно. — Ты мог, например, просто сказать? — Сказать что? Голос его был ровным — резкий контраст с судорогами, сотрясавшими худое тело. — «Кстати, Блэк, в приступе невероятной некомпетентности я создал сильнейший наркотик и подсел на него полностью — жди, скоро мой разум и тело развалятся, просто дружеское предупреждение»? Он скривился и свернулся на боку. — Нормально бы зашло. Я вызвал из воздуха носовой платок и промокнул ему слёзы — он отвернулся. — Какого чёрта ты вообще творил? Думал, я разболтаю за завтраком в Большом зале? Снейп вздрогнул. Хорошо. — Что пойду к Макгонагалл, в Министерство, в «Пророк»? Что брошу больного человека проходить болезненную и опасную ломку одного? Снейп молчал. Я скомкал платок. — Чёрт, Снейп, я бы не сделал этого с тобой даже год назад. Снейп всё не смотрел. Я посидел, глядя, как его трясёт. — В тех маггловских книгах куча разных симптомов для разных веществ. Ты хоть представляешь, чего ждать? Снейп снова свернулся — судорога прошла по животу, — потом со вздохом перекатился на спину и уставился в потолок. — Думаю, усиление того, что уже есть. Дальше… Он покачал головой. — Это самый долгий перерыв без зелья с февраля. Я откинулся на стуле. — Снейп, я всегда знал: в тебе скрыты запасы идиотизма, — но такого я не подозревал. Ты читал эти книги — там про эпилептические припадки, сердечную недостаточность, психозы… — Только в редких случаях. Только с… Он прикусил губу. — …определёнными веществами. — И конечно, ты точно знаешь: Живительный а-ля Снейп не из таких — ведь ты заранее просчитал все последствия своих экспериментов. Низкий удар — но наконец он посмотрел на меня — ядовитым взглядом. — Блэк, мне не нужны твои оскорбления. И твоё общество. — Извини — получишь и то, и другое, пока я не решу иначе. Оставлять тебя одного — хоть это и улучшило бы нам обоим настроение — сейчас медицински не рекомендуется. — А насмешки и издевательства… Снейп осёкся — снова схватился за живот. Противопоказаны, наверное, — подумал я, когда Снейп перегнулся через край кровати и вырвало прямо мне на ботинки. В тот вечер и ночь мы больше не разговаривали. Во всяком случае, разговора не было: я говорил «выпей это», «вот полотенце», «тебе холодно?» — а Снейп отвечал односложно и ругался. Его рвало, пока в желудке ничего не осталось — потом ещё часы сухих спазмов. Я давал зелья от тошноты — он их выворачивал; даже вода не держалась. Я бросил зелья — перешёл на заклинание Гидратус и грелку. К рассвету спазмы в животе наконец прошли — он смог выпить немного бульона. Но жар держался — и следующие два дня только рос. Я старался его разговорить — отвлечь от озноба, судорог в ногах, тошноты. Сначала он дулся — отвечал односложно. Тогда я заговорил о зельях: варил новые партии настойки ивы и Успокоительного — и заставлял его вести меня по процессу шаг за шагом. К тому времени, как я снял котёл с огня, жар, боль и флакон Успокоительного развязали ему язык; часы шли — он становился всё менее вменяемым, и наши разговоры страннели. Как вечером второго дня — когда Снейп сказал, что Волдеморт не убивал Дамблдора. Я не знал, что ответить. Снейп казался отстранённым — не совсем здесь, — но я не думал, что он уже бредит. — Что ты имеешь в виду? — Он знал, что уходит. Я знал — в последний наш разговор. Я вспомнил свой с Дамблдором: полно недосказанных прощаний — как у всех в те дни. — Мы все знали, Северус. Любой из нас мог… — Нет. Он беспокойно повернулся — потные волосы упали на глаза. — Это был его выбор. Волдеморт его не убил. Он пошёл за Волдемортом. — Пошёл? Я откинул ему волосы со лба. — Чтобы не дать найти новую лазейку. Новый побег. Он посмотрел на меня — будто впервые за часы действительно увидел. — Чтобы тот остался мёртвым. Теперь. Со временем Снейп всё меньше осознавал окружение: смотрел сквозь меня — не на меня; если и слышал слова — то от кого-то другого. — Отошли обратно. Это на рассвете третьего дня. — Сову? Я подошёл к окну — впустить сову Снейпа, вернувшуюся с посланием Римусу: Уехал на Коллекайну, Минерва знает где. Снейп идиот, и я тоже, но всё под контролем. Сириус. Ответ Римуса был прост: Береги себя. — Они нам не помогают, предлагая это, Минерва. Отошли обратно. — Предлагая что, Северус? Я снова сел у постели. — Мы бы только крутили, крутили без остановки. Истачивая себя в ничто. Он посмотрел вверх, вцепившись в мою руку. — Не датчане его убили, знаешь. Камни уже крошились. Я пытался сложить это в картину. — Великаны предлагали нам сампо? — Я знал лучше. Не позволил ей взять. Снейп улыбнулся — на бледном, осунувшемся лице это был оскал черепа. — Второй раз этой ошибки не допущу. Мне понадобились ещё часы — слушать его бред, — чтобы понять: сампо и его магия — тоже зависимость. Смертельная. К тому времени он меня совсем не замечал — только свои лихорадочные видения и воспоминания. Иногда я понимал, что он видит: как пережил полёт по туннелю из Визжащей хижины — монолог, от которого я побелел и затрясся не меньше Снейпа — и мне стало до ужаса стыдно за себя. Чаще я терялся — смутные впечатления от Пожирателей в каком-то невыразимом ритуале или вины, пережитой в одиночестве подземелий. Днём третьего дня — незадолго до спада жара — он сказал моё имя. — Снейп? Я здесь. Он будто не слышал — наверняка говорил с воспоминанием обо мне. — Ненавижу, что ты видишь меня таким слабым. Голос его почти пропал — хриплый, срывающийся; я часы назад вернулся к заклинанию Гидратус — он не мог сидеть, чтобы пить. — Ненавижу, что нуждаюсь в тебе. Хотя это звучало как здесь и сейчас. — Скоро кончится, Северус. Он кивнул — или попытался. — И ты уйдёшь. — Я никуда не ухожу, Снейп. Я здесь. Он выдохнул — кажется, со смехом. — Пока война не кончится. — Снейп, война кончилась. Мы победили. Я взял его руку из смятых простыней — она была горячей в моей. Он кивнул — или попытался. — Но пока — притворюсь. Он прервался — дыхание сбилось. — Притворюсь, что… Он зажмурился — его всего затрясло. Притворюсь, что ты заботишься? Или что я забочусь? Я взял влажное полотенце, промокнул ему лоб. Или это вообще важно? — подумал я. Вскоре жар спал: цвет лица Снейпа улучшился, дрожь прекратилась. Он ещё не спал — но мог спокойно лежать, пока я произносил очистительные заклинания над его телом и пропотевшими простынями. Потом наложил чары — предупредят, если состояние изменится, — и лёг на пол, уснув. Проснулся раз — от всплеска магии: Снейп наконец уснул. Второй раз — от того, что он смотрел на меня: чёрные глаза усталые, но ясные. — Блэк. — Снейп. Вернулся к живым, вижу. Я принёс воды; хоть сил почти не было — он настоял держать чашку сам. — Как чувствуешь себя? — Отвратительно, слабо и совершенно бесполезно. — Значит, выздоровление идёт как по маслу. Снейп фыркнул — приятно было услышать. — И ты, конечно, будешь терзать меня своим присутствием, пока не убедишься? В голосе только раздражение — но в глазах просьба. — Угадал. Я подтащил стул к постели и оседлал его, сложив руки на спинке. — А после… — После? — Боюсь, тебе придётся терпеть моё присутствие ещё долго, Снейп. Я новый профессор трансфигурации. Глаза Снейпа сузились. — Минерва сошла с ума. Я ухмыльнулся. — Несомненно. Думаю, это обязательное требование к должности. Но безумная или нет — она предложила, я принял. Мы коллеги, Снейп. Я убрал улыбку. — Будем чем-то большим? Глаза Снейпа отвелись. — Я же сказал… — …чтобы я шёл на хер, да. Помню отчётливо. Я даже не пытался скрыть злость. — И думаю, за эти три дня… Снейп вздрогнул — узнал, сколько прошло. — …я понял почему. Ты хотел бросить и меня — резко, да? Молчание. — Или отказаться от человеческого контакта? Утешения? Дружбы? Всё сразу? Я принял молчание за согласие. Вздохнул. — Северус, я за самостоятельность — но ты заходишь дальше, чем любой здравомыслящий человек. Снейп коротко, горько рассмеялся. — Последние полгода — не лучший пример самостоятельности. Я так резко встал — стул опрокинулся. — Снейп, это не одно и то же! Я не какое-то чёртово зелье! Я поднял стул — но не сел. — Чёрт возьми. Я ходил по комнате, пока злость не утихла. — Только ты, Снейп, можешь решить, что тяга к человеческому обществу — это какая-то зависимость. Снейп молчал, наблюдая, как я хожу. Когда я наконец остановился — он посмотрел вверх и очень тихо сказал: — Просто скажи, чего ты хочешь, Блэк. — Скажу, чего не хочу. Не хочу, чтобы ты решил: всё кончено, назад в раковину — а потом мы набрасывались друг на друга в лестнице при первой ссоре. Я сел у постели. — Можешь сказать, что этого не будет — если работать вместе? — Нет. Снейп закрыл глаза — и лицо с ними; я не понимал, о чём он думает. Долгое молчание. — Легче было, — наконец сказал он, — когда любой из нас мог погибнуть в любой день. То есть когда война оправдывала любые слабости самоконтроля. — Мы всё ещё можем. Жизнь неопределённа, Северус. Если тебе нужен повод ловить момент… Я покачал головой — борясь с желанием рассмеяться. — Смертность, Снейп. Вот повод. Большинству людей только его и надо. Ещё молчание. Теперь на лице Снейпа была боль. — Я… Он прервался, вдохнул, повернулся и посмотрел на меня. — Я правда хотел тебя отогнать. Навсегда. Я встретил взгляд. — Ещё можешь. Он обыскал моё лицо. — Но не смог. Он не спросил — но в голосе была неуверенность, которую он даже не пытался скрыть. Я знал, сколько стоило это лёгкое признание слабости. — Нет, не смог. Тихо — но чтобы он услышал — я добавил: — Дурак я. Снейп выдохнул — я и не заметил, что он задерживал дыхание. — Думаю, это звание больше моё. Я уставился. — Я только что услышал извинение? От тебя? Он уставился в ответ. — Нет. Не услышал. — Хорошо знать: кое-что не меняется. Так тихо, что я едва расслышал, Снейп сказал: — Кое-что меняется. Я потянулся — после миг колебания положил руку ему на плечо. Чувствовал кости — он был слишком худ. — Меняются. К лучшему — даже. Снейп просто кивнул; я видел: разговор его вымотал. Я сжал плечо — он расслабился в постель. Я сидел с ним долго после того, как он снова уснул — и слушал, как он дышит. Говорить было ещё о чём — но это подождёт, пока он проснётся.