Недописанный холст

В Новом Орлеане стояла редкая для этого города душная тишина. Ливень только что закончился, оставив после себя запах мокрого асфальта и жасмина. В особняке Майклсонов свет горел только в одном окне — в мастерской Клауса. Элайджа вошел без стука. Он знал, что в такие моменты Никлаусу не нужны слова. Клаус стоял у мольберта, его рубашка была расстегнута на верхние пуговицы, а пальцы испачканы в темно-красной и золотой краске. Он выглядел одержимым, но стоило Элайдже подойти ближе, как напряжение в плечах младшего брата начало таять. — Ты снова забыл о времени, Никлаус, — негромко произнес Элайджа, останавливаясь за его спиной. — Время — это иллюзия для таких, как мы, Элайджа, — отозвался Клаус, не оборачиваясь, но его голос утратил обычную резкость. — Посмотри. Этот холст... он никак не хочет подчиняться. Элайджа сократил расстояние. Он не смотрел на картину. Он смотрел на то, как свет лампы подчеркивает изгиб шеи Клауса, на его взъерошенные кудри. Элайджа медленно поднял руку и коснулся ладонью плеча брата, чувствуя исходящее от него тепло. Клаус замер. Кисть замерла в сантиметре от холста. Он медленно выдохнул и, наконец, обернулся. В его глазах не было ни ярости, ни жажды власти — только бесконечная, вековая усталость, которую он мог показать лишь одному человеку. — Ты пришел, чтобы отчитать меня за бессонную ночь? — Клаус попытался усмехнуться, но взгляд Элайджи заставил его замолчать. — Я пришел, чтобы напомнить тебе, что ты не один в этой темноте, — ответил Элайджа. Он осторожно взял кисть из рук Клауса и отложил её в сторону. Затем, достав белоснежный платок, Элайджа начал бережно стирать пятна краски с пальцев брата. Это было интимное, почти сакральное действие. Клаус молча наблюдал за его движениями, позволяя брату полностью распоряжаться собой. В этой покорности не было слабости — только безграничное доверие. Когда с краской было покончено, Элайджа не отпустил его руку. Он переплел свои пальцы с пальцами Клауса и мягко притянул его к себе. — Пойдем, Никлаус. Мир подождет до утра. Клаус уткнулся лбом в плечо Элайджи, прикрыв глаза. Здесь, в кольце рук старшего брата, ему не нужно было быть королем или монстром. Он мог быть просто Никлаусом. — Всегда и навечно? — прошептал Клаус в ткань пиджака. — Всегда и навечно, — подтвердил Элайджа, запечатлев едва ощутимый поцелуй на его макушке. В пустой мастерской остался стоять недописанный холст, но в этот момент он был не важен. Важна была лишь эта тишина, которую они делили на двоих.