Последний из могикан в Лаппаярви

Хелена отошла подальше от дома, постоянно оглядываясь: не загорится ли свет в окне комнаты Матти. Убедившись, что все спокойно, она достала из кармана вязаного кардигана пачку сигарет и дешевую пластиковую зажигалку. Забавно, подумала она, раньше от отца пряталась, теперь — от сына. Дом был старый, но держался крепко. Желтые ставни, скрипучее крыльцо, запах времени и сосновых досок в каждом углу. Когда-то здесь жила семья ее мужа, а теперь только Туула, его сестра. Она и пригласила их приехать на пару недель. Хелена с Матти приехали впервые, раньше как-то не складывалось. Антти, муж Хелены, не любил об этом месте даже говорить. С удовольствием затянувшись, Хелена подняла глаза к небу и поразилась количеству звезд — не сравнить с Эспоо, где свет от Хельсинки съедал их сияние. Матти, конечно, не хотел ехать: у него друзья в городе, а тут из всех жителей самому молодому за шестьдесят, наверное. Но Хелена уговорила, у них хорошие отношения с сыном. Взяли книги, до которых руки не доходили, колоду карт и решили, что если уж совсем станет скучно — вернутся. Она прошлась чуть вперед и увидела серебряную гладь озера между стволов сосен. Дальше не решилась, побоялась споткнуться. Стояла, смотрела на воду и прислушивалась к лесной тишине. Вдруг краем глаза Хелена заметила какое-то движение среди деревьев. Сердце бешено застучало. Кто может ходить так поздно, да еще и в таком месте — их дом крайний, дальше обрыв. Потушила сигарету, чтобы огоньком себя не обнаружить, окурок убрала обратно в пачку. Напряженно смотрела в сторону, где мелькнуло светлое пятно, но больше ничего не увидела. Развернулась и пошла к дому, удерживая себя, чтобы не пуститься бегом — взрослая женщина все-таки. Закрыла двери на все замки, свет зажигать не стала, пробралась в свою комнату, разделась, легла и, переждав скрип пружин, снова прислушалась. Все тихо. Спустя время заснула. Утро было солнечным. Матти еще спал. Хелена потянулась, глядя, как пылинки кружатся в ярких лучах, и решила вставать — очень хотелось кофе. Пока искала турку, проснулся сын. Вышел из своей комнаты в шортах, мятой футболке и лохматый. Сел за стол, зевая и потирая глаза. — Кофе? — предложила Хелена. — Угу, — отозвался сын хриплым спросонья голосом. — А есть будешь? Он поморщился. Весь в нее: она тоже не могла есть рано, аппетит просыпался только к обеду. — Пойдем сегодня осмотрим окрестности? Может, к озеру спустимся? Ты же брал плавки? — Вроде брал, — снова зевает и потягивается. — Дай проснуться, что ты как радио. Хелена дала ему невесомый подзатыльник, пока шла мимо со своей кружкой на крыльцо. Вид от дома открывался потрясающий — сосны тянулись в бесконечное синее небо, которое отражалось в озере, делая его похожим на драгоценный камень в обрамлении густой лесной зелени. «Сигаретку бы к кофе», — подумала Хелена. И тут вспомнила, что ночью ей почудилось какое-то движение на берегу. Надев на босу ногу валявшиеся тут же низкие резиновые сапоги, она спустилась со ступенек и прошлась среди деревьев. Если там кто-то был ночью, может, он оставил следы? Она ничего не нашла. Земля была усыпана сосновыми иголками и пружинила под ногами. Иногда попадались корни и кочки, покрытые мхом. Ничего подозрительного. — Уже осматриваешь окрестности? — сказал Матти. Он вышел из дома и смотрел на мать, которая топала, приседала и разве что не обнюхивала землю. — Грибы ищу, — Хелена встала, отряхивая ладони друг о друга. — Кстати, о еде. Съездим в магазин? Они выкатили из сарая пару велосипедов. Матти пришлось подкачать шины небольшим насосом, нашедшимся здесь же, и скоро они выехали с улицы, где стоял дом, на грунтовую дорогу. Магазин располагался в приземистом здании из потемневшего от времени бруса. У входа стоял ряд разномастных велосипедов, а на крыльце — кадки с яркой геранью, которая выглядела почти вызывающе на фоне сурового леса. Над дверью звякнул старый колокольчик, и Хелену тут же обдало густым, уютным ароматом: смесью свежемолотого кофе, соленой рыбы, дегтярного мыла и резиновых сапог. Справа тянулись стеллажи с хозяйственной утварью: керосиновые лампы, мотки бечевки, тяжелые топоры с узнаваемыми оранжевыми ручками, блестящие новенькие цепи для велосипедов, удочки и даже кое-какая одежда. Слева — продукты, разложенные с какой-то домашней небрежностью. Они взяли увесистый кирпич ржаного хлеба — плотного, темного, с хрустящей грубой корочкой, обсыпанной мукой. К хлебу выбрали копченую ряпушку: крошечные золотистые рыбки были аккуратно уложены в картонную коробочку, блестели от жира и пахли ольховым дымом. Сливочное масло в обертке с каплями конденсата. Кусок копченого окорока, перевязанный суровой ниткой, с тонким слоем белого сала. Матти, засмотревшись на витрину, где среди шоколадок лежали рыболовные блесны, выудил упаковку лакричных конфет, а Хелена добавила к покупкам пачку крепкого кофе в темно-синей упаковке. — Ну, неплохо, — сказал Матти, когда они вышли из магазина. — Даже как-то уютно. Хелена улыбнулась. Именно этого она и хотела. Чтобы среди сосен у них были простые радости: горячий хлеб, рыба с дымком, крепкий кофе на террасе и звенящая тишина. Когда они проезжали мимо дома с ярко-желтым крыльцом, скрипнула калитка, и на дорожку вышел пожилой мужчина в льняной рубашке с палкой в руке. Им под колеса бросилась маленькая кудрявая собачка, Хелене и Матти пришлось затормозить. — Вы, должно быть, Хелена? — голос у него был бодрый, теплый. — Я Пекка Хорн. Туула сказала, что вы приедете. — Да, здравствуйте, — отозвалась Хелена. — Мы с Матти остановились у нее, пока она в отъезде. Очень приятно познакомиться. — Вы уже завтракали? Может, зайдете на кофе? — предложил Пекка, приоткрывая калитку, в которую тут же юркнула собачонка. На кухне у Хорнов пахло так, что у Хелены наконец-то заурчало в животе. В воздухе смешивались ароматы свежего кофе и жареного мяса. Пекка представил свою жену — Ирью, которая накрывала на стол и так же сердечно, как муж, приветствовала гостей. На столе стояла большая тарелка с блинами — тонкими, кружевными, еще теплыми. Рядом — баночка малинового варенья, очевидно самодельного, и плошка со сметаной. В глубокой миске лежали вареные яйца, а на чугунной сковороде еще шкворчала ветчина: тонкие ломтики с хрустящей золотистой корочкой. — Похож на отца, — Пекка кивнул на Матти, когда все уселись за стол. — Я помню Антти в таком же возрасте. — Жаль, что он нас сюда не возил, — заметила Хелена, отпивая крепкий ароматный кофе. — Он будто охранял нас от этого места. Всегда говорил, что в этих лесах слишком много прошлого. Пекка обменялся коротким взглядом с Ирьей. — Он был впечатлительным мальчиком, — ответил старик. — Его дед, старый Олави, много чего рассказывал. Олави ведь сам был из тех, кто в сороковом забирал из этих лесов выживших… и тех, кому повезло меньше. Он видел, как лес меняется, когда в него приходит война. Антти слушал эти истории затаив дыхание, а потом всю ночь не спал, смотрел в окно на опушку. — А он не говорил, что видел… призраков? — Хелена решилась задать мучивший ее вопрос. — Так ты такие грибы искала? — Матти повернулся к ней с широко раскрытыми глазами. Она пнула его под столом, извиняюще улыбаясь Хорнам. — Призраков? — Пекка усмехнулся краешком губ. — Люди по-разному называют то, что видят. Он перевел взгляд на окно, где за стеклом чуть покачивались ветви сосен. — Но… — добавил он уже тише, — той зимой здесь погибло много мальчишек. И не всех нашли. Местные говорят, что в лесу бывает ощущение, как будто кто-то рядом стоит. Он сделал маленький глоток кофе, поставил чашку и посмотрел на Хелену внимательным, но мягким взглядом: — А вы что-то видели? Матти и Ирья тоже наблюдали за Хеленой, отчего она смутилась. — Я… Мне показалось, что я видела человека. Но я не уверена, — она обвела всех взглядом. Пекка кивнул: — В любом случае бояться у нас точно нечего. Хелена улыбнулась ему с благодарностью за то, что он не стал ее расспрашивать подробнее, и перевела тему. Пекка оказался человеком словоохотливым и внимательным. Он так живо рассказывал о деревне, о старых домах, о том, как шли бои на границе в сороковом, что Хелена вскоре поняла — перед ней местный летописец. Ирья улыбалась: — У нас, если нужно что-то узнать про старое, все идут к Пекке. Он тут как ходячий архив. Собачка залаяла у двери, словно напоминая о себе. Ирья встала, чтобы выпустить ее во двор. — Ну вот, и Кода с тобой согласна, — сказал Пекка, улыбаясь в ответ жене. — Теперь, раз познакомились, заходите в любое время. Мы всегда рады. Теперь уже Хелена внимательно оглядывала берег с надеждой или в страхе действительно увидеть что-то… или кого-то. Она снова дождалась, пока уснет Матти, и вышла на улицу. Зря, конечно: она же все-таки образованный человек, преподавательница, у нее развито критическое мышление… Он стоял на том же месте. Сердце Хелены забилось сильнее, но тут же успокоилось, так как фигура замерла совершенно неподвижно, и ее светлый силуэт был отчетливо виден на фоне темных стволов. Хелена покрутила головой, вдруг решив, что это, может быть, кто-то из местных вышел выгулять собаку и задержался полюбоваться на озеро в лунном свете. Но нет: тишина, ни единого звука, ни малейшего шороха. Точнее… движение все же было: силуэт слегка покачивался от ветра, и в этом было что-то странное, чуждое живому телу. Мурашки пробежали по спине и затылку. Но Хелена, пересилив себя, сделала шаг, другой, осторожно приближаясь и стараясь ступать как можно тише. «Зачем? — мелькнуло в голове. — Чтобы не спугнуть призрак?» Она обошла фигуру по широкой дуге, чтобы заглянуть в лицо. Если, конечно, лицо у него было. Между ними было метров десять, и она смогла разглядеть что на призраке была меховая шапка, уши которой были завязаны под подбородком, лицо оставалось в тени. Остальная часть фигуры была скрыта белым саваном. Но «саван» был перетянут ремнем, на котором висели какие-то предметы, Хелена не могла их определить, а через плечо было перекинуто оружие. Охотник? В такое время, в таком месте? В зимней шапке? Хелена была готова окликнуть человека, но, подумав, что не стоит ночью пугать незнакомца с ружьем, она повернула голову в ту сторону, куда смотрел он. Резкий порыв ледяного ветра ударил Хелену в лицо так, что у нее перехватило дыхание. Озеро исчезло. Вместо него возникла сплошная завеса из снега. Не видно было даже ближайших деревьев. Скрип под ногами. Тоже снег. Подняв голову, Хелена увидела иней на ветвях сосны, под которой стоял загадочный незнакомец. Все исчезло, как только она снова перевела на него взгляд. Вокруг была тихая августовская ночь. Озеро мирно дремало, укрытое лунным сиянием. Ухнула сова. Хелена подняла руки к лицу — рукава кардигана были влажными, а на шерсти поблескивали крохотные снежинки. «Если Антти видел нечто подобное в детстве, неудивительно, что с тех пор он избегал этого места. Возможно, он уехал в Хельсинки в первый же день после наступления совершеннолетия», — подумала Хелена, медленно возвращаясь к дому. Ее муж, Антти, был учителем, как и она. Преподавал математику. Конечно, они познакомились на работе. Конечно, поначалу скрывали роман от коллег. А потом с этими же коллегами гуляли на своей свадьбе — и вместе обмывали пяточки новорожденного Матти. Антти был спокойным и скромным. Кто-то счел бы его занудным, но для Хелены он был просто надежным и основательным — человеком, на которого всегда можно было положиться. Тем страшнее и нелепее казалось то, что произошло три года назад. Антти, всегда водивший машину предельно осторожно, погиб в нелепой аварии на скользком шоссе по пути в школу. Они скучали по нему. Матти, хотя и не любил говорить об этом вслух, часто вспоминал отца, особенно теперь, в этом доме, где тот провел свое детство. И все же было во всем этом нечто утешающее. За последние дни им повстречались люди, которые знали Антти мальчишкой. Они говорили о нем с теплом, будто он до сих пор оставался частью этого места. А эта странная фигура в лесу… Кто знает? Может, это тоже чья-то память? Хелена сама не могла объяснить, откуда взялось это чувство, но она знала точно: там, у дерева, где стоял силуэт, должно быть что-то. Прямо на рассвете она найдет лопату и пойдет туда. Туман встретил ее утром, когда она вышла из дома и пошла в сарай. Хелена вспомнила стену снега, которая показалась ей прошлой ночью. Или не показалась? — Ладно, — сказала она в молочную пустоту неизвестно кому, Антти или безымянному призраку, вонзая лопату в мягкую хвою. — Ладно, я посмотрю. Земля поддавалась легко, словно была напитана влагой и историей. С каждым броском сердце Хелены билось все сильнее. На глубине двух штыков лопата звякнула о металл. Звук был коротким и ясным; он разнесся в утренней тишине, как колокольный звон. Хелена отбросила лопату и опустилась на колени. Она начала разгребать землю руками, не жалея ногтей. Сначала почувствовала пальцами что-то твердое, а затем увидела темный край. Наконец она смогла ухватиться и потянула находку на себя. Это была каска. Хелена вспомнила, что на призраке ее не было — только шапка. А саван… зимняя маскировка? Она села на землю, разглядывая находку. Внутри, прямо на металле, сохранились странные треугольные лепестки кожи, ломкие, словно засушенные листья. Они сходились к центру и были стянуты шнуром. Под ними лежала жестяная коробочка размером с ладонь. Хелена стряхнула с нее землю и попыталась открыть. Не вышло. Она посидела так еще немного среди сосен, рядом с вырытой ямой. Каска незнакомого солдата лежала у нее на коленях. Хелена медленно гладила холодный металл ладонью, словно пыталась утешить владельца. Вместо прежней тревоги пришло странное, почти телесное чувство покоя. Казалось, сам лес вокруг наконец-то выдохнул. Матти вышел на шум, когда Хелена зашла в дом, положила находки на стол и стала тщательно мыть руки. Он присвистнул, глядя на каску и коробочку. — Это… со времен войны? — спросил он, пробуя открыть крышку. — Похоже на то… Погоди, давай ножом попробуем. Пока она искала подходящий нож, Матти покачал головой: — А если бы ты наткнулась на мину? Я бы не собрал тебя без инструкции. Хелена похолодела, тут же представив, что лопата могла звякнуть обо что-то… опасное, но тут же отогнала эту мысль. Они сели плечом к плечу. Матти осторожно, стараясь не поцарапать металл, поддел крышку кончиком ножа. Внутри обнаружился плотный сверток: слои вощеной бумаги и потемневшей ткани, перетянутые грубой бечевкой. Пальцы Хелены слегка дрожали, когда она разворачивала находку. Сначала на свет появилась картонная книжечка — военный билет на имя Калле Виртанена. А следом — небольшая фотография. С пожелтевшего снимка на них смотрел мальчик лет семнадцати в круглых очках. На обороте, наискосок через весь угол, тянулась надпись: «На память. Калле от Юхани». А чуть ниже, другим почерком: «Увидимся, Зоркий глаз!» — Как думаешь, Пекка уже встал? Ему точно стоит это увидеть, — сказал Матти, разглядывая документ. Кода приветствовала их звонким лаем. Дверь открыла Ирья, улыбнулась и провела гостей на веранду. — Мы еще не завтракали, но как раз собирались. Хотите кофе? Хелена кивнула, а Ирья, подмигнув Матти, добавила: — Я как раз хотела испечь вафли. — Ирья, мы на минутку… Я кое-что нашла на нашем участке. Хелена неловко поставила на стол тяжелый пакет, в котором, точно арбуз, перекатывалась каска, и выложила рядом жестяную коробку. Пекка надел очки и, поднеся документы к самому окну, долго разглядывал их, беззвучно шевеля губами. — Ему было всего семнадцать. Калле Виртанен из Карвалы. Лаппаярви — это же на западе? — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Там еще фотография… друга, как мы поняли, — вставила Хелена. Еще дома они с сыном пытались разгадать этот ребус, но знали наверняка только одно: мальчика в очках звали Юхани. — Друга? — Пекка обернулся от полки с книгами, где он что-то искал. — Да, вполне возможно. В те годы многие дарили карточки на память. В семнадцать лет девчонки, которая ждала бы с войны, могло еще и не быть… А преданный товарищ — это все для деревенского мальчишки. Он принес к столу атлас, нашел название хутора Карвала и кивнул сам себе: — Да, точно, Лаппаярви. — Он задумчиво постучал пальцами по атласу. — Наверное, стоит отправить это в Общество памяти… Хотите, я могу этим заняться? Вы же уже скоро домой возвращаетесь? — К пятнадцатому августа должны быть дома, — кивнула Хелена, принимая чашку кофе из рук Ирьи. Пекка снова взял в руки фотографию, вглядываясь в надпись на обороте. — Вторая строчка… видите? Очень неровная. Словно писали на ходу. Или, — он посмотрел на каску, все еще лежавшую на столе, — замерзшими пальцами. Перед глазами Хелены мгновенно всплыла ночная сцена: фигура в снежной круговерти, застывшая над безмолвным озером. Ей стало зябко, несмотря на аромат горячего кофе и уют веранды, залитой утренним солнцем. «Увидимся», — повторила она про себя. Мальчик в лесу не имел возможности отправить письмо, и он просто оставил ответ на единственном дорогом ему клочке бумаги. Это не было прощанием — скорее надеждой. «Советская армия надеялась на быструю победу. Она, израненная чистками, но убежденная, что идет освобождать угнетенных, шагала через границу уверенно. Финнам предлагали карельские болота как жест доброй воли. Когда те отказались, ударили первыми. Думали, что все закончится за неделю. Но мороз оказался на стороне тех, кто сражался за свой дом. Люди гибли с обеих сторон, а снег долго не мог сойти, будто хранил память. Все равно пришлось уступить. Не по доброй воле, а чтобы выжить. И все же Финляндия осталась свободной. Но ценой, которую помнили долго». Хелена читала одолженную у Пекки книгу о Зимней войне и, несмотря на жару, куталась в кофту — читать о страданиях и отваге тех мальчишек было почти невыносимо. Матти был всего на пару лет младше тех призывников, и Хелена не могла представить, что его могли бы вот так забрать на верную смерть. Тут ее внимание привлекли странные движения сына: он вышел на небольшую полянку среди сосен и подкидывал вверх свою «Нокию», на которую накопил сам, работая летом. Хелена молча смотрела, пока Матти не заметил ее взгляд. — Ну что? Я отправляю смс Лео! Может, наверху сеть ловит лучше? Хелена с улыбкой склонила голову набок. — Ой, ты же не знаешь, ты учительница биологии, а не физики! — раздраженно бросил сын, хотя она не произнесла ни слова. — Что пишешь Лео? — Что мне скучно, а ты не делишься грибами. — Так, — Хелена отложила книгу. — Откуда ты знаешь, что бывают… такие грибы? — В книжке читал. Честно, — он подошел к Хелене и продолжил: — Давай съездим в тот музей, про который говорил Пекка? После того как Пекка упомянул Общество памяти, он вспомнил, что неподалеку, на месте былых боев, есть небольшой музей, где с радостью приняли бы военные артефакты. Они выехали ранним утром. Машину с водителем нашел Пекка — старенький Volkswagen, принадлежавший соседу Томасу. Тот выезжал за покупками лишь пару раз в месяц и с радостью согласился отвезти их в музей — и туда, и обратно. Пекка сел на переднее сиденье, и всю дорогу они с Томасом обсуждали свои старческие дела. Поездка заняла около двух часов. Музей Зимней войны оказался небольшим, но очень ухоженным. Подъехав, они увидели здание, как будто выросшее из леса: светло-зеленые стены с узором, похожим на чешую рыбы или гряду холмов, напоминали о северной природе и военной форме одновременно. Крыши уходили вверх резкими скатами, будто шевроны на погонах. Музей выглядел строго и молчаливо, как солдат на посту, но стеклянные двери делали его чуть менее грозным — словно приглашение войти и услышать историю. Им предложили бесплатный вход. — Если вы приносите артефакт, то вы гости, а не туристы, — сказал молодой сотрудник на ресепшене, которому Хелена объяснила цель визита. Он же провел их внутрь и показал выставку: витрины с шинелями, оружием, письмами, дневниками. Матти задержался у карты боевых действий, Пекка и Томас — у витрины с полевыми кухнями. Хелена рассматривала фотографии. Почти на каждой были мужчины и женщины с простыми лицами — молодыми и старыми, но одинаково усталыми. Сотрудница архива, светловолосая женщина в очках и фирменном жилете, подошла к ним ближе к полудню. Она пригласила Хелену в маленький кабинет за стеклянной дверью. Женщина, представившаяся Марией, молча осмотрела находки, затем пробежала глазами по военному билету: — Виртанен, Калле. 1922 год рождения… Подпись начальника призывной комиссии — подлинная. Великолепное состояние. Как вам удалось?.. — Коробка была плотно закрыта, — тихо сказала Хелена, — и лежала под каской. Мария кивнула, затем взяла фотографию. Долго смотрела. — Вот с этим сложнее. Подпись — просто «Юхани», без фамилии. И вторая фраза… Она чуть улыбнулась. — Мы думаем, это ответ Калле. Что он дописал это позже, — сказала Хелена. Сотрудница не спорила. — Мы можем взять все это в музей, конечно. С указанием, где и кем найдено. — Она взглянула на Хелену и, чуть помедлив, добавила: — Но с личными фотографиями все сложнее. Если на снимке не сам погибший, а другой человек, то по закону мы не можем выставлять оригинал без согласия этого лица или его прямых наследников. К тому же… Паспорт принадлежит государству, каска — войне, а это — что-то личное. Давайте сделаем так: я сниму копии с документов и вместе с фото отправлю их в Общество памяти. Там могут найти родных Калле. И в этот момент Хелена поняла, что не хочет отдавать фотографию Юхани в холодные механические лапы бюрократической машины. Мальчик на снимке казался слишком… теплым для этого. — Мария, а могу я сама отвезти фото в Общество памяти? Я живу недалеко от Хельсинки. Может, так будет быстрее? — Конечно, — глаза Марии потеплели. — Спасибо вам, Хелена. Не каждый стал бы так бережно относиться к чужой памяти.

***

Когда отпуск в доме Туулы подошел к концу и Хелена с Матти вернулись домой, сердечно попрощавшись с Пеккой, Ирьей и Кодой, Хелена попросила сына найти в интернете адрес Общества памяти. Но чем дольше она смотрела на фотографию мальчика в очках, тем отчетливее в ней зрела другая мысль… Хутор Карвала утопал в мягком золотистом свете ранней осени. Солнечные лучи скользили по деревянным стенам, выкрашенным когда-то в охру и теперь выцветшим до медового оттенка. По дорожке, ведущей к дому старосты, с шуршанием летали первые сухие листья, а в воздухе пахло яблоками и сеном. Небо было высокое, прозрачное, с редкими белыми облаками, словно выстиранными до скрипа. Сначала Хелена зашла в местный магазинчик, купила бутылку воды и спросила продавца о Калле Виртанене и Юхани. Но тот был слишком молод, чтобы помнить людей, живших здесь более шестидесяти лет назад. Зато он любезно подсказал, как найти старосту: тот, мол, многих помнит. Старый клен у калитки стоял, усыпанный желтой и красной листвой, и сбрасывал ее по ветру с задумчивой небрежностью. Открытая веранда была украшена цветами в жестяных банках: бархатцы, астры, немного георгинов — все, что успело расцвести к сентябрю. Возле дома лежал кот; вытянувшись на солнце, он прищурившись следил за Хеленой. Было тихо, по-сельски мирно — как в книге, которую перечитывают каждую осень ради ощущения покоя и тепла. Староста, Ээро Лайне, пригласил Хелену присесть на скамейку на веранде. Он терпеливо выслушал ее рассказ, а когда она протянула фотографию, прищурился и взял ее осторожно, как что-то хрупкое. — Ну надо же, — пробормотал он, вглядываясь. — Это ведь Юхани! Лааксо! Совсем мальчишка тут… А лицо-то все то же. Очки его, вот они. Он помолчал, пощелкивая ногтем по краю снимка. — Вы говорите, фотография найдена с документами солдата? Калле… Виртанена? — Он покачал головой. — Не слышал такого. Но фамилия на хуторе такая есть, есть. Давно тут живут, но тот, кого вы ищете… Боюсь, не знаю. У Хелены упало сердце. Мария из музея прислала ей электронное письмо, в котором говорилось: согласно архивным записям, Калле Виртанен числится пропавшим без вести. Его не было в списках погибших, но и на хутор он не вернулся. Значит, он так и остался там, оставив свою дорогую коробочку в зимнем лесу. Ээро снова взглянул на портрет Юхани. — А вот он — тут, неподалеку. В своем доме. Бобылем живет, один, но справляется. Зрение у него, правда, почти ни к черту… но руки золотые. Всю жизнь что-то вырезал: игрушки, ложки, табакерки. Да у половины деревни дома его работы стоят. Он живет прямо в конце той улицы, вон крышу отсюда видать. Хелена остановилась у калитки и осторожно постучала по деревянному косяку. — Господин Лааксо? — спросила она, стараясь говорить четко, но доброжелательно. Мужчина, сидевший на крыльце, поднял голову и прислушался. — Да… — отозвался он глухо. — Меня зовут Хелена. Простите, что без предупреждения. Я нашла кое-что… что, возможно, связано с вами. Можно я покажу? Он жестом пригласил её подойти ближе, глаза за стеклами очков прищурились, пытаясь поймать ее силуэт. — Если вы не предлагаете купить чудо-пылесос или подписку на газеты, тогда заходите, — сказал он с усталой, но мягкой улыбкой. Внутри дом Юхани был теплым и тихим. Воздух пах сухими травами, древесной стружкой и легким дымком от старой печки. Комната была устроена просто, но все в ней говорило об умении жить, полагаясь не только на зрение. Вещи стояли строго на своих местах. Над столом — лампа с широким плафоном, дающая рассеянный мягкий свет. Кухонные приборы висели на рейке в четком порядке: каждая ложка, каждая кружка — на своем крючке. Пол был деревянным, с вытертой до блеска дорожкой от двери к столу и к печке. На стенах — несколько фотографий в рамках, резных, явно сделанных им самим. И еще — множество мелких деревянных фигурок: птицы, олени, лодки. Некоторые замерли на подоконнике, другие — на полке рядом с печью. Юхани пригласил Хелену за стол и, не спрашивая, хочет ли она кофе, сразу встал к плите, ловко зажигая огонь под большой туркой. Его движения были точными и выверенными — было видно, что руки привыкли делать все на ощупь. Хелена молча достала из сумки аккуратно завернутую фотографию и положила ее на стол. Несколько секунд она просто смотрела на нее, прежде чем заговорить. — Я нашла это на берегу Саариярви. Мы с сыном были в Кайнуу этим летом. Я… случайно нашла каску и жестяную коробочку, а в ней — документы и эта фотография. Это вы. Юхани поставил турку на плиту и, не оборачиваясь, нащупал на полке рядом с окном небольшую лупу. Вернувшись к столу, он сел, аккуратно взял снимок и подвел стекло к изображению. Он почти тут же перевернул снимок. Лупа чуть дрожала в его пальцах. Потом он убрал ее и просто положил ладонь сверху, словно хотел ощутить под пальцами что-то живое: тепло, голос, само время. — Он был моим лучшим другом, — сказал он тихо. Они долго сидели молча. Затем Юхани начал говорить — не рассказывать, а будто заново проживать. Он вспоминал не годы и события, а запахи, звуки, тепло солнечного света на коже. Руки в смоле от сосновых шишек. Голоса с озера, где вода звенела от холода. Калле, бегущий вперед по узкой тропе, оборачивающийся и смеющийся — будто знал, что его будут помнить именно так. Хелена слушала, и перед ней вставала другая жизнь — простая, ясная, полная дыхания. До того самого дня, когда это дыхание было украдено всеобщей бедой. — Господин Лааксо? — спросила Хелена уже в дверях, когда поняла, что Юхани пора оставить одного. — Вы верите в призраков? — Верю? — Старик поднял голову от фотографии, которую все еще держал в руках. — Да я только их и вижу. Когда Хелена вышла на улицу, она ощутила острое желание как можно скорее добраться до дома и обнять Матти.

***

— Ты когда-нибудь целовался? — шепот из прошлой жизни, с тем же тонким, узнаваемым смехом. Свет на веранде ложился на пол сквозь цветные стеклянные вставки в верхней части окна. Пахло яблоками, которые мать нарезала и разложила сушиться для зимних компотов. Калле и Юхани сидели, развалившись по-мальчишески на старом диване. Калле читал вслух. «Последнего из могикан» они знали почти наизусть, но каждый раз — как в первый. Голос у него был ровный, но иногда «давал петуха», и Юхани слушал, чуть склонив голову, различая не столько слова, сколько само дыхание и интонации. Он мог читать и сам, конечно, но глаза быстро уставали, строки расплывались — и Калле это знал. Закрыв книгу, Калле замолчал, наслаждаясь послевкусием любимого приключения. Тишину нарушало лишь жужжание мухи, бившейся о стекло. Юхани чувствовал: Калле взволнован, будто хочет о чем-то спросить. — Ты когда-нибудь целовался? Юхани с удивлением повернулся к другу. Его очки с толстенными стеклами, из-за которых глаза казались смотрящими со дна колодца, не давали ему и шанса на успех у девчонок. — Нет, конечно, — ответил он. — Да и ты первым бы узнал. Зачем спрашиваешь? Калле приблизил свое лицо к лицу друга так близко, что Юхани мог разглядеть каждую его ресницу и россыпь веснушек. — Хочешь попробовать? — прошептал он, и сердце Юхани забилось где-то в горле. Они оба родились и выросли на этом хуторе. Летом бегали в общей стайке ребят по пыльным дорогам, зимой гоняли шайбу на заледеневшем озере, пока не подросли и их не стали привлекать к взрослой работе: то в сарае помочь, то в лесу, то на сенокосе. Учеба Юхани давалась с трудом. Родители вовремя заметили, что он чаще полагается на руки, чем на глаза, и повезли его в город на осмотр. Вернулся он в очках с толстыми линзами и гнетущим чувством стеснения. Другие дети быстро уловили слабость: дразнили всей стаей, отнимали школьную сумку, перебрасывали карандаши у него за спиной, играя в «собачку». Так продолжалось, пока не появился он — Калле Виртанен. Он разогнал зачинщиков и взял Юхани под свое крыло, хотя сам был точно таким же птенцом, просто без очков. У них быстро нашлись общие интересы: они читали приключенческие романы, строили шалаши у Лаппаярви и мечтали, как однажды поплывут на плоту в Швецию. Они обожали книги про индейцев — Купера, Рида; запоем читали старые потрепанные брошюры из сельской библиотеки. После чтения уходили в поле или к озеру и наперебой придумывали себе прозвища. С подачи Юхани Калле стал Быстрым Лосем или Свистящим Чайником — за свой особенный смех. А Юхани — Зорким Глазом. Это имя родилось не из насмешки, а из особой нежности. Оно звучало удивительно трогательно в устах Калле с его чуть картавым «р». Они хохотали до колик, мешая «индейские» слова с финскими окончаниями, и порой доводили этим бабушку Юхани, которая в шутку грозилась позвать пастора. Губы его были сухими и теплыми, чуть шершавыми. Его кожа пахла солнцем; пальцы Юхани чувствовали мягкую ткань рубашки, когда он коснулся плеча Калле. Поцелуй был коротким, неумелым, но оставил ощущение контузии. Сердце билось в самых ушах, лицо горело. И еще — он не знал, как это назвать, но с того дня в нем поселилось чувство: светлое, теплое, как кусочек лета. Юхани боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть это новое и неуловимое. Зима за летом, лето за зимой, все закрутилось в плотный клубок из запахов хвои, разогретой земли, колючей шерсти и обжигающей свежести озерной воды. Они узнавали друг друга на ощупь, до дрожи в пальцах, до искусанных губ, до сорванного дыхания. Они оставили следы в каждом укромном уголке деревни: примятое сено осенью, вытоптанная трава летом, запах тел, смешанный с ароматом пряных трав на верандах, и жар, соперничающий с печным теплом в зимней избе. Все было робко, впервые, но так всерьез, будто кроме них в этом мире никого не существовало. Три года пролетели как один. Калле ушел добровольцем в декабре 1939 года. Ему было семнадцать, и он не казался испуганным, говорил, что вернется весной, как только все закончится. Юхани помнил, с каким спокойствием Калле паковал вещи: как будто собирался в летний лагерь, а не на фронт. Он заставил Юхани подписать ту самую фотографию. Крепко обнял на прощание. Письма приходили первые недели, а потом — тишина. Калле Виртанен пропал без вести в самые лютые морозы. Но из памяти Юхани он так и не исчез. Он всегда был там: живой, смеющийся, теплый и пахнущий яблоками, как тот давний летний день. Юхани улыбнулся воспоминаниям и закрыл уставшие глаза.