обмен ролями

Темнота в особняке на холме была абсолютной и густой, как чернила. Джун знал каждый ее уголок, каждый скрип половицы, каждый шепот старинного паркета. Поэтому, когда в два часа ночи из кабинета на втором этаже донесся звук, отличный от привычных ночных стонов дома – не усадки дерева, а осторожного, чужого шага, – его глаза мгновенно открылись во тьме спальни. Он не стал включать свет. Движения его были беззвучными, отработанными до автоматизма за годы охоты на самых опасных зверей в человеческом обличье. Из прикроватной тумбочки он извлек «Глок» с приглушенным щелчком снятого предохранителя. Холодная сталь легла в привычную, натруженную ладонь. Джун скользил по коридору, как тень, массивные плечи не задевали косяки. Из-под двери кабинета пробивалась тонкая полоска света фонарика, выхватывающая из мрака ковер. Вор был профессионалом – тихим, быстрым. Но не настолько. Дверь распахнулась без предупреждения. В свете уличного фонаря, падавшего из огромного окна, замерла фигура в черном. Мужчина, примерно его комплекции, широкоплечий, спортивный, с натянутой на лицо черной маской и походной сумкой в руке. В той же сумке, судя по неловкому изгибу, уже лежала пара серебряных канделябров XVIII века и шкатулка для сигар. – Руки за голову. На колени, – голос Джуна был низким, ровным, без эмоций. Голосом констатации факта. Он не кричал. Вор замер, но не испугался. Сквозь прорези в маске Джун увидел не панику, а быструю, почти веселую оценку обстановки. Данк (Джун еще не знал его имени) медленно поднял руки, но не за голову. Его движение было каким-то… игривым. – Ой-ой, хозяин дома, – послышался приглушенный маской, но отчетливо саркастичный голос. – Простите, ошибся дверью. Иду на свидание, искал туалет. Джун не ответил. Он сделал два длинных шага, и дуло «Глока» уперлось висок вора. Холодный металл вонзился в кожу. Игривость мгновенно испарилась, тело под черной тканью напряглось. – На колени. Последний раз, – прошипел Джун. Данк опустился. Джун быстрым, резким движением сорвал с него маску. Из-под нее выбились темно-русые, почти пепельные волосы. Лицо оказалось молодым, с дерзким, чувственным ртом и насмешливыми серыми глазами, которые теперь смотрели на полицейского без тени раскаяния, лишь с холодным любопытством. Стандартный протокол диктовал: скрутить, обыскать, позвонить в дежурную часть, отвезти в участок. Но Джун, глядя в эти насмешливые глаза, чувствовал не ярость, а что-то иное. Глухое, давно забытое возбуждение. Острый, опасный интерес. Этот вор был не просто добычей. Он был вызовом. Не отводя пистолета, Джун наклонился, его губы почти коснулись уха Данка. Он почувствовал, как тот вздрогнул, но не от страха – от близости. – Я не буду звонить в полицию, – тихо, почти ласково прошептал Джун. Его горячее дыхание обожгло кожу. – И не отвезу тебя в отдел. Данк попытался повернуть голову, но дуло сильнее вдавилось в висок. – Что тогда? Убьешь и закопаешь в саду? Клише, – парировал вор, но в его голосе появилась хрипотца. – Вместо этого, – продолжил Джун, игнорируя реплику, – ты сделаешь кое-что для меня. Здесь и сейчас. А потом уйдешь. И забудешь этот адрес. Если, конечно, захочешь уйти живым и без наручников. Он медленно, подчеркнуто отстранился. Все еще держа пистолет наготове, другой рукой расстегнул пояс на своих черных шелковых пижамных брюках. Звук молнии прозвучал невероятно громко в тишине кабинета. – Встань, – скомандовал Джун. – И подойди. Данк поднялся. Его глаза скользнули по лицу Джуна, по его мощной, застывшей в ожидании фигуре, по расстегнутой ширинке. Насмешка в его взгляде сменилась пониманием, а затем – азартом. Опасным, мрачным азартом, который Джун узнал мгновенно. Это был тот же огонь, что горел и в нем самом, только облаченный в другую форму. – Ох, – медленно выдохнул Данк, и его губы растянулись в ухмылке. – Вот это поворот. Глава криминального отдела любит играть со огнем. И кто тут настоящий преступник? – Тихо, – отрезал Джун, и в его глазах вспыхнула такая первобытная угроза, что даже Данк на мгновение смолк. – Ты здесь не для разговоров. Ты здесь, чтобы подчиняться. Или хочешь, чтобы я все-таки вызвал наряд? Они будут здесь через четыре минуты. У тебя есть три, чтобы решить. Выбора, по сути, не было. И они оба это понимали. Но в этой безысходности Данк увидел возможность. Игру, о которой можно только мечтать. – Что ж, – он сделал шаг вперед, его движения вдруг стали плавными, хищными. – Раз уж я здесь в качестве «специалиста»… Покажи, что нужно сделать, *офицер*. Джун молча положил «Глок» на ближайший бюро, но так, чтобы он был в зоне досягаемости. Затем повернулся спиной к Данку, глядя в темное окно, на свое собственное отражение и на отражение человека позади. – Рубашку. Сними с меня, – приказал он, и это уже был не приказ начальника, а просьба раба. Данк приблизился. Его пальцы, сильные и ловкие, привыкшие к сейфам и замкам, нашли пуговицы на шелковой пижаме Джуна. Он расстегивал их медленно, почти с любопытством, касаясь обнажающейся кожи. Джун замер, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он ненавидел эту потерю контроля. И жил ради нее. Когда рубашка упала на пол, Данк присвистнул, оценивая мощный рельеф спины, шрамы от пули и ножа, скрытые под татуировками. Он провел ладонью от шеи до поясницы, чувствуя, как под кожей играют мышцы. – Красиво, – прошептал он, и в его голосе не было насмешки. Был голод. – Брюки, – выдавил Джун, стиснув зубы. Данк послушался. Шелк соскользнул вниз. Теперь Джун стоял почти обнаженный перед тем, кто должен был быть его пленником. Унижение обжигало, смешиваясь с пьянящим предвкушением. – На колени, – снова произнес Данк, но теперь это звучало как его собственная команда. Он подошел вплотную сзади. – Сам говорил, что на колени нужно становиться. Примени к себе. Джун, тяжело дыша, опустился на колени на холодный паркет. Его могучие плечи опустились, спина выгнулась. Он чувствовал на себе взгляд, тяжелый и оценивающий. Чувствовал себя открытым, уязвимым. И это было невыносимо и восхитительно. Данк не спешил. Он обошел Джуна, как дикий зверь добычу, снова взял со стола «Глок». Не как оружие, а как фетиш, предмет власти. Холодным дулом он провел по щеке Джуна, по линии челюсти, заставив того сглотнуть. – Ну что, большой, страшный полицейский, – Данк присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Его серые глаза сверкали в полумраке. – Ты хотел жесткости? Хотел, чтобы с тобой *сделали* что-то? Говори. – Да, – хрипло выдохнул Джун, не в силах отвести взгляд от насмешливого рта. – «Да, *сэр*», – поправил Данк, легонько шлепнув его по лицу плашмя пистолета. Не больно, но унизительно. Джун вздрогнул. В его темно-карих глазах бушевала война – ярость и покорность. Покорность победила. – Да, сэр. Данк улыбнулся, довольный. Он встал, отбросил пистолет на диван. Ему было достаточно своего авторитета. – Ползи, – сказал он просто. – В спальню. И Джун пополз. Огромный, могущественный мужчина, на коленях и локтях, пересекая темный коридор. Каждый удар коленей о твердый пол, каждый стук собственного сердца в ушах был частью ритуала. Данк шел за ним, время от времени наступая носком ботинка на его растопыренные пальцы или слегка пиная ребром стопы в бедро, направляя. В спальне царил полумрак. Данк толкнул Джуна плечом, заставив того упасть грудью на холодное шелковое покрывало. – Не двигаться, – скомандовал он. Джун слышал, как Данк роется в его сумке. Скрип кожаных ремней. Звяканье металлических пряжек. Сердце заколотилось чаще. Это была не просто игра. Это была его тайная, самая постыдная мечта, материализовавшаяся в лице дерзкого вора. Первый ремень, толстый, из грубой кожи, обхватил его правую лодыжку. Данк работал молча, сосредоточенно, с жестокой эффективностью. Вторая лодыжка, затем запястья. Джун пытался бороться, инстинктивно пытаясь вырваться, когда холодная кожа стянула его запястья за спиной. – Тише, тише, – прошипел Данк, навалившись всем весом на него, пригвоздив к кровати. Его губы снова оказались у самого уха Джуна. – Ты этого хотел. Помнишь? Ты сам меня сюда привел. Сам предложил сделку. Так что теперь терпи. Принимай, что заслужил. И Джун сдался. С тихим стоном, похожим на рычание, он уткнулся лицом в матрас, позволяя Данку затянуть узлы до состояния, когда кровь начала пульсировать в связанных конечностях. Боль была острой, чистой, очищающей. Данк отступил, чтобы полюбоваться своей работой. На огромной кровати лежал связанный гигант, его мощная спина напряжена, мускулы играли под кожей, испещренной старыми шрамами и блестящей от пота. Он был абсолютно беспомощен. И абсолютно прекрасен в этой беспомощности. – Вот теперь, – сказал Данк, медленно снимая с себя черную водолазку и обнажая такой же рельефный, спортивный торс, – мы можем начать по-настоящему. Он сел верхом на поясницу Джуна, его бедра сжали могучие бока. Его пальцы впились в плечи, в шею, оставляя красные следы. Он наклонялся, кусая кожу между лопаток, шлепал ладонью по напряженным ягодицам, каждый удар отдавался глухим эхом в тишине комнаты. Джун стонал, его дыхание сбивалось, тело выгибалось, натягивая ремни. Данк не был милосердным. Он был точным, как хирург, и безжалостным, как палач. Он нашел точки напряжения, боли, чувствительности и играл на них, как на струнах. Он шептал на ухо похабности, смешанные с саркастичными замечаниями, унижая не только тело, но и дух. И с каждым словом, с каждым прикосновением Джун чувствовал, как рушится его броня – броня жестокого начальника, непреклонного стража порядка. Оставался только он. Нагой, связанный, отчаянно желающий того, что с ним делают. Когда боль стала почти невыносимой, переходящей в странное, головокружительное блаженство, Данк сменил тактику. Его жестокость приобрела оттенок… почти нежности. Он ослабил один из узлов, давая крови прилить к онемевшей руке, и тут же снова затянул его. Его укусы сменились поцелуями на ушибленной коже, шлепки – глубоким, почти массажным разминанием мышц. – Хорошо, – прошептал он, и в его голосе впервые не было насмешки. Было восхищение. – Очень хорошо ты держишься, офицер. Для новичка. Именно эта смена, эта непредсказуемость – от боли к ласке, от унижения к похвале – окончательно сломала Джуна. Он закричал. Глухо, отчаянно, когда Данк, наконец, вошел в него, не спрашивая и не готовя, используя в качестве смазки лишь собственные слюну и предварительные выделения. Это был захват, взятие добычи, окончательное утверждение власти. Джун бился в ремнях, его могучие мускулы судорожно сокращались, но не для того, чтобы вырваться, а чтобы принять, поглотить, отдаться каждой молекулой. Это длилось вечность. Время спрессовалось в точку острой боли, физического насилия и невероятного, запретного наслаждения. Данк двигался в жестком, неистовом ритме, его пальцы впивались в бедра Джуна, оставляя синяки. Его дыхание было хриплым в ухо полицейскому. А Джун… Джун просто парил в каком-то ином пространстве, где не было ни званий, ни преступлений, ни прошлого, ни будущего. Только сейчас. Только эта жгучая, разрывающая его на части связь. Кульминация настигла их почти одновременно, тихим, сдавленным рычанием Данка и глубоким, содрогающим все тело стоном Джуна. Мир на мгновение взорвался белым светом, а затем рухнул в темноту и тишину, нарушаемую только прерывистым, хриплым дыханием. Данк замер на нем, тяжелый, потный. Затем медленно, с почти нежностью, откатился в сторону. Он молча, не глядя на Джуна, принялся развязывать ремни. Кожа была натерта до красноты, на запястьях и лодыжках остались четкие багровые полосы. Когда последний ремень отстегнулся, Джун не двинулся с места. Он лежал на боку, отвернувшись лицом к окну, чувствуя, как в освобожденные конечности с болью возвращается кровоток. Он слышал, как Данк поднялся, как одевается. Слышал, как тот подошел к двери, остановился. – Я оставлю твои вещи в прихожей, – сказал Данк. Его голос снова был саркастичным, но теперь в нем сквозила усталость. – Думаю, оплата за «услугу» более чем справедлива. Джун не ответил. Он не мог. Шаги затихли на лестнице, потом в прихожей. Хлопнула входная дверь. Джун лежал неподвижно еще долго. Боль в теле была сладкой и реальной. Запах чужого пота, кожи, секса витал в воздухе, смешиваясь с его собственным. Он поднял руку, разглядывая в свете уличного фона