Время нежности, время гнева.

Пестель первым нарушил оцепенение. Он медленно поставил бокал на поднос проходящего мимо лакея, не сводя с Анны глаз. Звук соприкосновения стекла с металлом прозвучал как выстрел. — Анна Петровна Багратион... — произнес он, и в его голосе не было ни капли той любезности, которую требовал этикет. Это было утверждение факта, тяжелое и опасное. — Какая... неожиданная встреча. Признаться, я полагал, что вы предпочтете тишину своих имений бурям, которые здесь назревают. Он сделал шаг вперед, и офицеры, инстинктивно чувствуя исходящую от него угрозу, расступились еще шире. Тот шаг, который сделал Пестель, разорвал последние остатки светской непринужденности в зале. Он подошел почти вплотную — так близко, что Анна почувствовала холод, исходящий от его мундира, и тот едва уловимый запах металла и чернил, который всегда его окружал. — Вы молчите, Анна Петровна, — голос Пестеля стал тише, приобретая ту вкрадчивую глубину, от которой у подчиненных холодела кровь. — Неужели Тульчин лишил вас того красноречия, которым вы так блистали в Петербурге? Или... память о нашей последней встрече слишком тяготит вас? Он слегка наклонился к ней, так, чтобы его слова предназначались только ей одной, игнорируя десятки любопытных глаз. — Я вижу в ваших глазах это письмо, — почти прошептал он, и его зрачки на мгновение расширились. — Вы всё еще меряете меня теми строками, не так ли? Спустя пять лет вы привезли в сердце моего полка ту же ненависть, с которой уходили тогда. Анна почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Его близость была невыносимой. Она видела каждую ниточку на его воротнике, слышала его тяжелое дыхание. Ей хотелось закричать, спросить его прямо здесь, при всех Он видел, что она его боится, видел, как она вспоминает его предательство, и это доставляло ему почти физическую боль, которую он привык преобразовывать в гнев. Он хотел подчинить её, сломить это её сопротивление, но в то же время — безумно, против всякой логики — он был готов бросить всю свою «Русскую Правду» к её ногам, лишь бы она посмотрела на него так, как тогда, до письма. Последовавшие за этим несколько минут прошли в странном, зыбком спокойствии. Музыка возобновилась, и офицеры, словно получив негласную команду, вернулись к своим светским обязанностям. О восстании, о «Русской Правде», о тайных комитетах здесь не говорилось ни слова — всё это было надежно спрятано за звоном шпор и смехом.  Анна старалась не отходить от Сергея Муравьева-Апостола и Михаила Бестужева-Рюмина. Они были её якорями в этом море скрытых угроз. Михаил, с его вечной восторженностью, пытался пересказать ей какую-то забавную историю из жизни полка, а Сергей, более проницательный и сдержанный, время от времени бросал на неё обеспокоенные взгляды, словно проверяя, не разобьется ли эта хрупкая, но такая гордая женщина под давлением момента. Несколько раз Анна чувствовала на себе взгляд Пестеля. Он не подходил, но она кожей ощущала его присутствие в другом конце залы. Каждый раз, когда она невольно поднимала глаза, она сталкивалась с его тяжелым, немигающим взором. Он стоял, скрестив руки на груди, в тени колонны, и напоминал хищника, который точно знает, что добыче некуда бежать. Духота залы стала невыносимой. Запахи воска, пота и пудры душили. — Простите, господа, мне нужен воздух, — тихо произнесла Анна, едва заметно кивнув Сергею. — Княжна, там дождь, — предостерег Михаил. — Тем лучше, — горько усмехнулась она. — Возможно, он смоет с меня налёт этой... «честной» компании. Она вышла на широкое крыльцо, и прохладные капли мелкого дождя мгновенно коснулись её лица. Вечерний воздух Тульчина пах мокрой хвоей и сырой землей. Анна прикрыла глаза, жадно вдыхая прохладу. Уехать сейчас было невозможно — она не могла подвести друзей, да и экипаж, на котором она прибыла вместе с остальными гостями, должен был подать только к полуночи. Оставалось только ждать, кутаясь в тонкую шаль, которая мгновенно начала намокать. Звук открывающейся двери за спиной заставил её вздрогнуть. Она не оборачивалась, зная — чувствуя — кто это. — Вы всегда любили стихии, Анна Петровна, — раздался за спиной голос Пестеля. — Но простуда — плохой союзник. Анна медленно повернулась, прищурив глаза. Пестель стоял в дверном проеме, свет из залы обрисовывал его резкий силуэт, превращая его в темную фигуру, сошедшую с портрета какого-нибудь грозного завоевателя. — О, неужели великий реформатор заботится о моем здоровье? — язвительно бросила она, посильнее кутаясь в мокрый шелк. — Признаться, я думала, в вашей «Русской Правде» нет параграфа о милосердии к слабым женщинам. Или вы решили, что я могу быть полезна вам и в болезненном состоянии? Пестель сделал шаг на крыльцо, игнорируя дождь. Капли заблестели на его эполетах. — Я не писал в «Русской Правде» о милосердии, — сухо ответил он, подходя ближе. — Но я писал о целесообразности. Ваша смерть от лихорадки была бы крайне нецелесообразной потерей для дела... и не только. — «Не только»? — Анна коротко рассмеялась, и в этом смехе было больше горечи, чем веселья. — Как трогательно. Неужели вы боитесь потерять свой доступ к архивам моего отца? Не беспокойтесь, Павел Иванович, я надежно их заперла. Ключ у того, кому я доверяю. То есть — не у вас. Пестель остановился в паре шагов от неё. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, и только глаза выдавали то смятение, которое он так тщательно подавлял. — Вы всё еще бьете в то же место, — тихо произнес он. — Пять лет... и ни капли прощения. Ваша язвительность — это щит, Анна. Но вы забываете, что я — мастер пробивать любые щиты. — Попробуйте, — она смело шагнула к нему навстречу, задирая подбородок. — Только на этот раз у вас не получится использовать мои чувства как осадное орудие. Я выгорела дотла еще в Петербурге, в тот день, когда прочла ваше письмо. Теперь там только пепел. А пепел, как вам известно, не горит. Она видела, как на его челюсти заходили желваки. Ей хотелось причинить ему боль — ту самую, которую она носила в себе годами. Но глубоко внутри, под слоем этой ледяной саркастичности, сердце предательски сжималось от одного звука его голоса. — Пепел... — повторил он, внезапно сокращая расстояние между ними так, что его дыхание коснулось её щеки. — Если там только пепел, почему же вы так дрожите, когда я подхожу близко? От холода, Анна? Или от лжи, которую вы пытаетесь навязать самой себе? — Вы слишком высокого мнения о своей персоне, Павел Иванович, — Анна отступила на шаг, и её каблук сухо стукнул по мокрой доске крыльца. — Дрожь — это естественная реакция организма на холод и сырость. Странно, что ваш математический ум ищет здесь иные причины. Или в вашей «Табели о рангах» теперь и погодные явления должны подчиняться вашей воле? Пестель не ответил сразу. Он медленно снял свою тяжелую офицерскую шинель и, прежде чем Анна успела возразить, набросил её ей на плечи. Сукно, еще хранившее тепло его тела и резкий запах табака, тяжелым грузом легло на её хрупкие плечи. — Снимите это, — процедила она, дернув плечом. — Мне не нужно ваше сострадание. Оно слишком дорого обходится. — Это не сострадание, — отрезал он, и его рука на мгновение легла поверх её пальцев, удерживая края шинели. — Это здравый смысл. Мне не нужно, чтобы завтра весь Тульчин обсуждал, как дочь героя войны слегла в горячке после разговора с полковником Пестелем. Я берегу свою репутацию, Анна Петровна. Раз уж мою душу вы уже приговорили. Анна замерла. Его рука была горячей, почти обжигающей по сравнению с ледяным дождем. Ей хотелось оттолкнуть его, ударить по этой самоуверенной руке, но вместо этого она лишь сильнее сжала края его шинели, пряча в её складках свои дрожащие пальцы. — Ваша репутация... — она вскинула голову, и капля дождя скатилась по её виску, как слеза, которой она не позволила себе пролить. — Вы так печетесь о ней, словно она еще существует. Для меня вы — человек, который строит новый мир на фундаменте из лжи. Вы говорите о свободе для народа, но не смогли оставить свободной одну-единственную женщину, которая... — она осеклась, прикусив язык. — Которая что? — Пестель подался вперед, его лицо оказалось в опасной близости от её лица. — Договаривайте, Анна. Которая верила мне? Или которая любила меня так сильно, что эта любовь до сих пор мешает ей дышать в моем присутствии? — Которая была достаточно глупа, чтобы не разглядеть в вас диктатора за маской влюбленного офицера, — выплюнула она, восстанавливая самообладание. — Но не волнуйтесь, Павел Иванович. Тульчин — прекрасное место для разочарований. Здесь даже воздух пропитан вашими тайными планами. Скажите, — она ожгла его презрительным взглядом, — те офицеры, что сейчас пьют там вино... они знают, что для вас они — такие же строчки в письме, как я когда-то? Просто средства для достижения великой цели? Лицо Пестеля на мгновение исказилось, словно она попала в старую, плохо зажившую рану. Он резко отпустил края шинели и выпрямился. — Вы судите о вещах, масштаб которых вам недоступен, — его голос снова стал сухим и официальным, как на допросе. — Великие дела требуют великих жертв. И если мне пришлось принести в жертву собственное счастье и ваше расположение ради будущего России... я бы сделал это снова. — О, я в этом ни капли не сомневаюсь, — язвительно отозвалась Анна, делая шаг к двери, чувствуя, что больше не выдержит этого разговора. — В этом и заключается ваша главная трагедия, Павел Иванович. Вы готовы спасти миллионы, но не способны по-человечески обойтись с одним-единственным человеком.  Она уже взялась за ручку двери, когда его голос, тихий и лишенный всякой официальности, заставил её замереть: — Я никогда не использовал вас, Анна. Я пытался спасти вас от того, что грядет. Анна обернулась, её губы искривились в горькой усмешке: — Как удобно. Предать, чтобы спасти. Вы настоящий мастер парадоксов, полковник. Жаль только, что в вашем новом мире, который вы так усердно проектируете, места для правды так и не нашлось. Она рывком открыла дверь, впуская на крыльцо звуки мазурки и теплый свет свечей. Шинель Пестеля всё еще лежала на её плечах — она забыла её отдать, а он не попросил обратно.  Багратион сбросила тяжелое сукно на руки подбежавшему лакею с такой брезгливостью, словно это была не офицерская шинель, а сброшенная кожа змеи. Лакей растерянно замер, переводя взгляд с дорогой ткани на бледную, как мрамор, княжну, чьи плечи всё еще мелко подрагивали под мокрым шелком платья. — Передайте полковнику, — бросила она через плечо, не заботясь о том, насколько двусмысленно это звучит, — что я не принимаю даров, которые обязывают к молчанию. Зала встретила её волной тепла, запахом пудры и несмолкаемым гулом голосов. Музыка здесь казалась оглушительной после тишины дождя. Анна замерла у колонны, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Она чувствовала, как по спине пробегает озноб — не то от сырости, не то от осознания того, что Пестель только что сделал.  «Пытался спасти...» — эта мысль жалила больнее, чем любое оскорбление. Если он не лгал, значит, все эти годы её ненависть была единственным, что поддерживало её, — и эта опора сейчас дала трещину. — Анна Петровна? На вас лица нет, — голос Сергея Муравьева-Апостола прозвучал совсем рядом. Он стоял, держа в руке два бокала шампанского, и его добрые, всегда немного грустные глаза смотрели на неё с искренней тревогой. Он был полной противоположностью Пестелю: в нем была мягкость, которая не исключала мужества, и честность, которая не требовала жертв. — В Тульчине слишком душно, Сергей Иванович, — ответила она, принимая бокал. Рука её всё еще заметно дрожала, и стекло едва слышно звякнуло о её кольцо. — И слишком много призраков. Муравьев-Апостол проследил за её взглядом, направленным в сторону закрытых дверей на крыльцо. Его лицо на мгновение посуровело. — Павел Иванович — человек сложный. Его ум подобен отточенному клинку: он режет быстро и глубоко, не заботясь о том, чья кровь на нем останется. Но он верит в то, что делает. — Вера в идею не оправдывает отсутствия человечности, — Анна сделала глоток, чувствуя, как холодное вино обжигает горло. — Скажите мне, Сергей, вы тоже считаете, что ради вашего «нового мира» можно предавать тех, кто вам дорог? Сергей Иванович вздохнул, его взгляд стал задумчивым. — Мы все здесь сейчас предаем тех, кто нам дорог, Анна. Свои семьи, свои чины, свое спокойствие. Разница лишь в том, что одни делают это с болью в сердце, а другие — с карандашом в руке, вычеркивая ненужные переменные. В этот момент двери с крыльца снова открылись. В залу вошел Пестель. Он был без шинели, в одном мундире, безупречно застегнутом на все пуговицы. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. Он не стал искать её глазами, не подошел к ним. Он просто пересек зал, направляясь к группе старших офицеров, и по тому, как расступались люди, Анна поняла: этот человек действительно правит здесь всеми, даже если у него нет короны. Свечи в тяжелых канделябрах догорали, пуская струйки едкого серого дыма. Пышная зала, еще час назад казавшаяся воплощением блеска и величия, теперь выглядела утомленной: на паркете виднелись следы мокрых туфель, чей-то потерянный веер сиротливо лежал под стулом, а воздух стал тяжелым и спертым. Гости потянулись к выходу, кутаясь в меха и обмениваясь сонными прощаниями. Анна чувствовала, как реальность начинает расплываться. Каждый звук — будь то скрежет каретных колес за окном или звон посуды в столовой — отдавался в её голове тупым, мерным ударом. Глаза горели, словно в них насыпали раскаленного песка, и она знала, что они сейчас пугающе красные, выдающие её не то после слез, не то от подступающего недуга. «Только не здесь, — твердила она себе. — Только не при нем». Она видела Пестеля в дверях. Он стоял, прощаясь с хозяином дома, и его силуэт казался ей неестественно четким на фоне общего марева. Он был прав: простуда — плохой союзник, но еще худшим союзником была слабость, которую она не могла себе позволить. Анна выпрямила спину, чувствуя, как по позвоночнику пробегает очередная волна ледяного озноба, сменяющаяся лихорадочным жаром. Она направилась к выходу, стараясь, чтобы её походка оставалась легкой и уверенной. Мимо проплывали лица, она кому-то улыбалась, что-то отвечала, но собственные слова казались ей чужими, доносящимися словно из-под толщи воды. — Княжна, ваша карета подана, — тихо произнес слуга, подавая ей накидку. В этот раз это была её собственная соболья мантия, а не та тяжелая, пахнущая порохом и дождем шинель. Но даже этот легкий мех показался ей сейчас непосильной ношей. На пороге она снова столкнулась с Павлом Ивановичем. Он стоял у колонны, пропуская уходящих. Когда Анна поравнялась с ним, он едва заметно сузил глаза, вглядываясь в её лицо. В этом взгляде не было торжества — только холодное, почти хирургическое наблюдение. — Вы бледны, Анна Петровна, — негромко произнес он, когда она прошла мимо. — Лихорадка — честный враг, она не умеет лгать. В отличие от людей. Анна замерла на мгновение, вцепившись в перила. Головокружение едва не сбило её с ног, но она заставила себя обернуться и вскинуть подбородок. — Зато она проходит, Павел Иванович. В отличие от некоторых убеждений, которые отравляют кровь похлеще любого тифа. Она не дождалась ответа. Шагнув в сырую темноту ночи, Анна почти упала на руки подошедшего лакея, который помог ей забраться в карету. Как только дверца захлопнулась, отрезая её от света окон и пристального взгляда Пестеля, она бессильно откинулась на подушки. Маска уверенности сползла с её лица. Теперь, в полумраке экипажа, она могла наконец закрыть горящие глаза и позволить дрожи бить её тело в полную силу. Карета тронулась, подпрыгивая на ухабах, и Анне казалось, что она проваливается в тяжелый, путанный сон, где голос Пестеля всё твердил о «грядущем», а дождь за окном шептал её имя, превращаясь в бесконечный, холодный шум.                             ******** Девять дней лихорадки превратились в одно сплошное, липкое марево, где тиканье часов в спальне сливалось с биением пульса в висках. Но наконец туман рассеялся. Анна сидела в кресле у окна, обложенная подушками, и в третий раз перечитывала письмо от Натальи Рылеевой. Строчки Натальи были полны тревоги, которая передавалась даже через бумагу. Петербург стонал. Нева, вздыбленная яростным ветром, вышла из берегов, превращая гранитную столицу в подобие тонущей Атлантиды. Наталья писала о разрушенных домах, о людях, спасавшихся на крышах, и о том зловещем холоде, который оставила после себя уходящая вода. Но между строк о потопе Анна читала другое — в городе было неспокойно не только из-за стихии. Мужья, братья, друзья — все они были охвачены какой-то иной, подспудной бурей, которая пугала Наталью куда сильнее наводнения. «Приезжай быстрее, — заканчивалось письмо. — Здесь кажется, что мир стоит на пороге великого излома». Анна отложила письмо. Слабость еще давала о себе знать, но сидеть в четырех стенах было выше её сил. Ей нужно было почувствовать жизнь — не ту, что в политических дебатах или светских сплетнях, а настоящую, теплую. Накинув теплую шерстяную шаль и вопреки протестам Тани, она вышла на задний двор. Воздух после болезни казался необыкновенно сладким и острым. В конюшне пахло сеном, овсом и кожей — запахами, которые всегда успокаивали её лучше любых лекарств. — Тише, девочка, тише, — прошептала Анна, входя в денник к Тени. Вороная кобыла, чутко прядая ушами, обернулась и издала тихое, гортанное приветствие. Она сразу почуяла запах хозяйки, уткнулась мягким, бархатным носом в её плечо, обдавая жарким дыханием. А у ног уже крутился Арагви. Его тонкие, длинные ноги казались еще слишком хрупкими для его задорного нрава. Увидев Анну, он смешно вскинул голову и попытался прикусить край её шали. — Ах ты, разбойник, — рассмеялась Анна, впервые за неделю искренне и открыто. Она протянула ему на ладони кусочек сахара. Арагви смешно фыркал, щекоча ладонь губами, а потом, осмелев, начал тереться головой о её бок, едва не сбив ослабевшую после болезни девушку с ног. Анна прижалась лбом к шее Тени, вдыхая её родной запах. «Как я оставлю вас?» — подумала она с тоской. Каждый раз был как первый,не хотелось ей оставлять их здесь. Она понимала, что взрослой, привыкшей к просторам юга Тени будет тяжело в сыром, задыхающемся от наводнений городе, в тесном стойле городской усадьбы. К тому же, здесь, в Тульчине, ей нужна была верная лошадь, на которую можно положиться, если придется быстро отправлять вести или возвращаться. Тень останется здесь, под присмотром преданной Тани и старого конюха. Она будет её связью с этим местом. — А ты, маленький горец, поедешь со мной, — прошептала она Арагви, почесывая его за ухом. — Ты еще молод, ты привыкнешь. Ты будешь моим кусочком южного солнца в этом сером Петербурге. Жеребенок, словно понимая важность момента, перестал шалить и замер, глядя на неё своими огромными, влажными глазами. Впереди их ждал долгий путь по заснеженному тракту, в город, где вода заливала улицы, а люди готовили восстание. Но здесь, в полумраке конюшни, под мерное жевание лошадей, Анне впервые за долгое время показалось, что она знает, что делает.                                  ****** Ближе к полудню тишину усадьбы нарушил звон колокольчика и шум подъезжающего экипажа. В гостиную, где Анна отдыхала после утреннего похода в конюшню, стремительно вошла Роза Гебель. В руках она бережно держала пушистый, копошащийся комок. — Анна, дорогая! Вижу, тебе уже лучше, — воскликнула Роза, сияя улыбкой. — Я не могла приехать с пустыми руками. Она опустила на ковер щенка бернского зенненхунда. Малыш, неуклюже переставляя толстые лапы, завертел головой. Его густая черная шерсть лоснилась, а на лбу красовалась идеально ровная белая отметина, похожая на маленькую звезду. — Он остался совсем один, всех его братьев и сестер уже разобрали, — Роза с надеждой посмотрела на подругу. — Я же говорила, что оставлю его для тебя. Тебе сейчас нужен верный друг, который будет охранять твой покой. Заберешь его? Анна замерла, глядя, как щенок забавно чихнул и принялся исследовать ножку стола. Мысли о предстоящем отъезде, о маленьком жеребенке Арагви и неспокойном Петербурге вихрем пронеслись в голове. — Еще один пассажир в мой ковчег? — слабо улыбнулась Анна, протягивая руку к щенку. Тот немедленно лизнул её пальцы теплым шершавым языком. — Роза, он очарователен. Но справлюсь ли я с ним в дороге? — О, зенненхунды — самые покладистые собаки в мире, — заверила её Роза. — Кстати, знаешь, одного из его братьев, почти такого же, я на днях отдала Сергею Муравьеву-Апостолу. Так что, можно сказать, ваши собаки — родня. Упоминание Муравьева-Апостола заставило Анну вздрогнуть. Она представила Сергея Ивановича с таким же неуклюжим щенком на руках, и эта картина на миг смягчила её тревогу. Если такие люди находят время для привязанности к животным среди своих бурь, то и ей не стоит бояться. — Родня, значит... — Анна подхватила щенка, чувствуя его приятную тяжесть и запах теплого молока. — Хорошо, Роза, я заберу его. Как его зовут? — У него еще нет официального имени, только домашнее прозвище, — ответила Роза, присаживаясь рядом. — Но мне кажется, ты должна назвать его сама. Анна посмотрела в умные, еще по-детски мутные глаза пса. Белая отметина на лбу напоминала о холодном блеске северной звезды. — Норд, — тихо произнесла она. — Его будут звать Норд. Раз уж ему суждено отправиться со мной на север, в самый эпицентр туманов и наводнений, пусть его имя напоминает о направлении нашего пути. — Норд... — Роза одобрительно кивнула. — Звучит благородно и крепко. Ему подходит. — Значит, решено, — Анна прижала Норда к себе, и щенок, засопев, уткнулся носом в складки её платья. — Тень останется здесь оберегать дом, а Арагви и Норд станут моими спутниками. Странная компания для поездки в Петербург, не находишь? Жеребенок, щенок и выздоравливающая девица. — Самая лучшая компания, — серьезно ответила Роза. — Животные не плетут заговоров и не меняют убеждений. С ними ты в большей безопасности, чем в любом светском салоне. Анна промолчала, но в глубине души согласилась. Глядя на спящего Норда, она вдруг подумала, что эта крошечная жизнь теперь зависит от неё, и это придало ей сил больше, чем все микстуры доктора. Теперь ей точно нужно было поправляться как можно скорее. Роза вздохнула, наблюдая, как Анна осторожно опустила Норда на мягкую подушку рядом с собой.  — Неужели ты уже покидаешь нас, Анна? — в голосе Розы послышалась искренняя печаль. — В этот раз твой приезд был до обидного коротким. Ты едва успела оправиться от лихорадки, а Тульчин только-только начал оживать с твоим присутствием. Что за спешка? Осталась бы хоть до Рождества. Анна подошла к окну, за которым расстилался привычный, мирный пейзаж, так контрастировавший с тем, что она представляла себе в Петербурге. — Я бы и рада, Роза, поверь. Но новости из столицы лишили меня покоя, — Анна обернулась, и её взгляд стал серьезным. — Наводнение в Петербурге... Наталья пишет, что город буквально ушел под воду. Ты же знаешь, я оставила там Искру.  При упоминании Искры голос Анны дрогнул. Искра была её любимой верховой лошадью, оставленной в петербургской конюшне на попечение конюхов. Тонконогая, горячая, она была воплощением изящества, но и самой хрупкой из всех её подопечных. — Вода, сырость, этот пронизывающий балтийский холод... — продолжала Анна, нервно переплетая пальцы. — Для Искры нет ничего хуже. Если конюшни затопило, если она стояла в ледяной воде хотя бы час — она может заболеть воспалением легких. Я не прощу себе, если она погибнет там одна, без моего присмотра. Лошади ведь как дети, Роза, они всё чувствуют, но ничего не могут сказать. Роза подошла ближе и сочувственно коснулась руки княжны. — Конюхи в твоем доме надежные, Анна. Они наверняка вывели лошадей в безопасное место.  — Надеюсь на это, но сердце не на месте, — Анна покачала головй. — И дело не только в наводнении. Есть и другие причины... более глубокие, более тревожные. Письма, которые я получаю, полны недосказанности. В Петербурге сейчас не просто большая вода, там — большая буря в умах. Я чувствую, что должна быть там, рядом с друзьями. Если мир действительно стоит на пороге «великого излома», как пишет Наталья, я не хочу встречать его здесь, в тишине. Роза внимательно посмотрела на неё, словно пытаясь прочитать то, что Анна не решалась произнести вслух. Имена Рылеева, Муравьева-Апостола и других участников тайных обществ витали в воздухе, хоть и не были названы. —Ну и я не собираюсь уезжать прямо завтра,—улыбнулась Багратион. — Ты всегда была слишком отважной для своего блага, Анна, — тихо сказала Роза. — Значит, ты берешь с собой щенка и жеребенка в это царство туманов? — Да. Норд и Арагви поедут со мной. Может быть, их молодая энергия поможет мне не пасть духом, — Анна слабо улыбнулась. — И если я найду Искру здоровой, это будет лучшим знаком того, что и всё остальное можно преодолеть. — В таком случае, — Роза решительно выпрямилась, — тебе нужно собрать самые теплые попоны. И для Искры привези целебных трав из наших запасов. Анна благодарно кивнула. Поддержка была ей сейчас необходима. Путь в Петербург обещал быть долгим, и каждый шаг приближал её к неизвестности, где ледяная Нева и пламя перемен ждали своего часа.