Время нежности, время гнева.

В небольшом кабинете, пропахшем табаком, сургучом и холодным сырым воздухом, ворвавшимся в открытую на мгновение форточку, царил рабочий беспорядок. На массивном столе, заваленном картами дислокации полков Второй армии, белели листы «Русской Правды» — главного труда жизни Павла Пестеля. Алексей Петрович Юшневский, человек рассудительный и обычно спокойный, мерил комнату шагами, заложив руки за спину. Его лицо выражало крайнюю озабоченность. — Павел Иванович, пойми же, — Юшневский остановился у края стола, постукивая пальцами по стопке донесений. — Южное общество растет, но координация с Севером... это же сущий хаос! Трубецкой в Петербурге медлит, Никита Муравьев зарылся в свою конституцию, которая, по совести говоря, никуда не годится для истинного республиканца. Мы здесь готовы действовать, Васильковская управа горит нетерпением, а из столицы — лишь туманные обещания. Пестель, сидевший в глубоком кресле, не сводил глаз с пламени свечи. Его бледное, волевое лицо казалось высеченным из камня. Он не перебивал, лишь изредка едва заметно кивал. — Нам нужно твердое «да» от северян, — продолжал Юшневский, понизив голос. — Или мы выступаем сами, когда пробьет час, или всё наше дело превратится в очередную офицерскую попойку с разговорами о свободе. Время работает против нас, Павел. Тайная полиция не дремлет, Витт рыщет по округе... Пестель наконец пошевелился. Он медленно поднял взгляд на Юшневского, но в этом взгляде Алексей Петрович не увидел привычного холодного блеска фанатичной решимости. Там было что-то иное — затаенная тревога, не имеющая отношения к заговорам и полкам. — Ты прав, Алексей, — негромко произнес Пестель. — Время... оно всегда против нас. Он встал, подошел к окну, за которым расстилалась непроглядная малороссийская ночь, размытая бесконечными дождями. Где-то там, за сотни верст, лежал Петербург — холодный, надменный и полный опасностей. — Дошло ли письмо до Петербурга?.. — внезапно сорвалось с его губ. Голос прозвучал так тихо, будто он задавал этот вопрос не собеседнику, а самой темноте за стеклом. Юшневский на мгновение замер, нахмурившись. Он быстро перебрал в уме последние отправления. — Ты о том пакете для Рылеева? Или о письме к Никите? — Алексей Петрович подошел ближе, пытаясь поймать взгляд друга. — Нарочный уехал неделю назад. Погода скверная, дороги развезло, но к сроку должен успеть. Не беспокойся, Павел, шифр надежный, никто не догадается о содержании, даже если перехватят... Хотя, признаться, ты в этот раз передал его через Тульчинскую почту, что было рискованно. Пестель медленно обернулся. На его губах промелькнула слабая, горькая усмешка. Он понял, что Юшневский, погруженный в дела Общества, даже представить не может, что мысли «железного полковника» сейчас заняты не республиканским строем и не разделением властей. — Да... конечно, — сухо ответил Пестель, возвращаясь к столу. — Риск есть всегда. Но иногда ожидание ответа опаснее самого риска. Юшневский недоуменно качнул головой. — О чем ты, Павел Иванович? Какой такой ответ тебя так тревожит? Если северяне откажут, мы пойдем своим путем. У нас есть Вятский полк, есть верные люди. Что тебя так подкосило? Пестель не ответил. Он сел за стол и пододвинул к себе чернильницу, давая понять, что разговор окончен. Но в голове его всё еще звучал вопрос, на который не мог ответить ни один устав Тайного общества: прочитала ли Анна его письмо? И что она почувствовала, коснувшись бумаги, которую он так долго держал в руках перед тем, как запечатать? — Продолжай, Алексей, — сказал он уже своим обычным, стальным голосом. — Что ты говорил о Васильковской управе? Мы должны быть готовы к январю. Юшневский вздохнул и снова углубился в дела заговора, так и не поняв, что на мгновение приоткрыл дверь в ту часть души Пестеля, куда не было входа ни одному революционеру. —Нужно ехать в Петербург,—негромко произнес Павел,не отрываясь от бумаг.                                 ******* Прошло несколько дней, но письмо Павла Ивановича всё так же лежало на прикроватной тумбочке, подрагивая краями от малейшего сквозняка. Анна каждое утро давала себе слово сесть за ответ, но едва рука тянулась к перу, как в груди разливался странный холод. Ответить — значило дать надежду или, напротив, окончательно оборвать нить. Время утекало сквозь пальцы, как невская вода, а слова так и не ложились на бумагу. От тягостных раздумий её отвлекла Анна Александровна Голицына. Её приезд в Петербург стал для Анны глотком чистого крымского воздуха. В её спокойном взгляде и уверенных движениях было то благородное величие, которое не нуждалось в интригах и тайных обществах. Они проводили дни в долгих прогулках по набережным, кутаясь в соболя. Но любимым их маршрутом стал ипподром. Арагви рос стремительно. Его вороная шкура лоснилась, а в глазах горел тот самый дикий огонь, который ни один берейтор не мог окончательно потушить. Сейчас его обучали основам выездки, и это зрелище неизменно собирало небольшую толпу зрителей. В один из холодных, но солнечных полудней Анна и княгиня Голицына стояли у манежа. — Посмотрите на этого разбойника! — со смехом воскликнула Анна Александровна. На манеже бедный берейтор пытался заставить Арагви идти ровной рысью по кругу. Но жеребенок, казалось, задался целью превратить серьезную тренировку в балаган. Он забавно вскидывал голову, фыркал, пуская пар из ноздрей, и вместо того, чтобы подчиниться корде, начинал подпрыгивать на месте всеми четырьмя ногами сразу, словно горный козел. Когда тренер в очередной раз попытался направить его, Арагви вдруг замер, картинно вытянул шею и, глядя прямо на Анну, издал пронзительное, почти победное ржание. Затем он демонстративно уселся на задние ноги, чем вызвал взрыв хохота у конюхов и прохожих. — Stolzer Sohn des Kaukasus, — улыбнулась Анна, чувствуя, как тяжесть на сердце наконец-то отпускает. — Он решительно не желает признавать петербургские правила. — Он напоминает мне тебя в Симе, — заметила Голицына, лукаво взглянув на воспитанницу. — Ты тоже отказывалась учить французские глаголы, когда море звало тебя гулять. Наблюдая за этим бунтом маленького жеребенка, Анна вдруг поняла то, что не могла сформулировать, глядя на письмо Пестеля. Арагви не боялся быть собой в этом чопорном городе. Он не носил масок, он просто жил и радовался свету, вопреки всем хлыстам и командам. «Может быть, и мне не стоит искать сложных слов? — подумала она. — Может, правда в том, чтобы просто быть честной?» Вечером, вернувшись домой, Анна впервые за эти дни взяла в руки перо. Она больше не смотрела на дату в письме Павла Ивановича. Она смотрела в окно, где над Невой зажигались первые фонари, и начала писать быстро, почти не задумываясь. «Павел Иванович, мой Арагви сегодня окончательно победил петербургскую дисциплину...» — так начиналась первая строчка её ответа. И с каждым словом ей становилось всё легче дышать. Она еще не знала, к чему приведет эта переписка, но знала одно: она больше не позволит тишине поглотить себя.                                ******* Серый питерский ноябрь дышал холодом с Мойки. Анна шла вдоль набережной, почти не замечая, как ветер забирается под капор. На поводке весело прыгал Норд — вислоухий щенок, который был единственным живым пятном в этом туманном утре. В мыслях Анны снова и снова прокручивался образ Павла: его резкий профиль, властный голос и то странное, пугающее и одновременно притягательное пламя, которое горело в его глазах, когда он говорил о будущем России. — Анна! Анна Петровна! Да постойте же вы! — звонкий голос ворвался в её раздумья не сразу. Анна вздрогнула и обернулась. К ней, придерживая подол платья и тяжело дыша, спешила Наталья Рылеева. Её лицо, обычно ясное и доброе, сейчас выражало крайнюю степень обеспокоенности. — Наталья... Простите, я совсем вас не слышала, — Анна неловко потянула поводок, усмиряя разыгравшегося Норда. — Не слышала? — Наталья подошла вплотную и внимательно посмотрела подруге в глаза. — Да я кричу на всю Мойку! Анна, душа моя, что с вами? Вы бледны, а взгляд... вы точно не здесь. Опять эти ваши думы о Павле Ивановиче? Анна попыталась улыбнуться, но вышло натянуто. — Просто дурное предчувствие, Наташа. И этот холод... — Полноте! Холод лечится чаем, а предчувствия — доброй беседой, — Наталья решительно взяла Анну под руку. — Послушайте, я собираюсь вечером проведать Екатерину Ивановну. У неё будет узкий круг, никакой официальности. Пойдемте со мной. Вам нужно встряхнуться. — К Екатерине Ивановне? — Анна замялась. — Но удобно ли? У нее всегда так много людей, разговоры о политике, споры... — Сегодня вечером собираемся только мы с вами, — зашептала Наталья, склонившись к самому уху подруги. —Муж у нее будет занят чуть ли не до самой ночи. — Хорошо, — выдохнула княжна. — Я приду.                                  ******* Вечерний Петербург встретил Анну россыпью огней и стуком колес по булыжной мостовой. Оставив сонного Норда дома, она, облаченная в строгое, но элегантное платье темного шелка, вошла в дом князя Трубецкого. В гостиной пахло дорогим табаком и воском. Екатерина Трубецкая, хозяйка дома, встретила их с той особенной грацией, которая выдавала в ней истинную аристократку. Она обняла Наталью и тепло протянула руку Анне. — Анна Петровна, как я рада, что Наташа уговорила вас. Vous êtes un invité rare ici. — Благодарю за приглашение, Екатерина Ивановна, — ответила Анна, оглядывая комнату. — Проходите же к камину, — Екатерина Ивановна мягко увлекла гостьи вглубь гостиной, где в высоком мраморном портале уютно потрескивали дрова. — В такую погоду только огонь и спасает от петербургской сырости. Наташа, присаживайтесь в это кресло. Анна Петровна, не желаете ли чаю? Он только что заварен, с особенным ароматом бергамота, который так любит мой Сергей. В комнате воцарилась та редкая атмосфера доверительности, которая возможна только между женщинами, связанными невидимыми узами общих тревог. На столе из карельской березы уже стоял серебряный поднос с тонкими фарфоровыми чашками. — Ваш муж будет занят до поздней ночи? — спросила Анна, принимая чашку. Её пальцы, всё ещё хранившие холод улицы, с благодарностью ощутили тепло фарфора. Екатерина Ивановна на мгновение замерла, разливая чай. Её взгляд на секунду стал отсутствующим, но она тут же справилась с собой. — Да, у них сегодня... важное совещание. Вы же знаете, как мужчины серьезно относятся к своим «делам чести». Иногда мне кажется, что вся жизнь Петербурга — это один большой чертеж, который они пытаются перекроить. Наталья Рылеева, устроившись в кресле, пригубила чай и лукаво посмотрела на подруг. — Мой Кондратий тоже заперся у себя с Александром Бестужевым. Сказали, что пишут стихи, но из-за двери пахло не чернилами, а самым настоящим порохом и крепким табаком. Знаете, Катрин, Анна сегодня на Мойке была сама не своя. Переживает за «южных друзей». Анна почувствовала, как к щекам прилил жар. — Наташа, полноте... — А что же скрывать? — мягко вмешалась Екатерина Трубецкая, присаживаясь напротив Анны. — Мы здесь одни. Если вы о Павле Ивановиче — личность незаурядная. О его уме и воле ходят легенды даже в Зимнем дворце. Но он... он опасный человек, Анна. Не для правительства, нет — это пусть мужчины решают. Он опасен для женского сердца, потому что в его собственном сердце, кажется, живет одна лишь Россия. — Он верит в то, что делает, — тихо отозвалась Анна, глядя на пламя в камине. — В его словах столько силы, что кажется, будто мир вокруг действительно может измениться по мановению его руки. — Измениться-то он может, — вздохнула Екатерина, — но не разобьемся ли мы под обломками этого старого мира? Мой Сергей часто спорит с ним в письмах. Они называют это «разногласиями обществ», но я вижу в этом нечто большее. Страсть против осторожности. Юг против Севера. Разговор потек более плавно. Обсуждали последние театральные премьеры, новую книгу Пушкина и сплетни двора, но тень «южного полковника» всё равно незримо присутствовала в комнате. Екатерина Ивановна взяла со стола изящные серебряные щипцы и аккуратно подложила в чашку Анны кусочек сахара, словно это нехитрое действие могло подсластить горечь их общего предчувствия. — Вы говорите «по мановению руки», Анна, — негромко продолжила Трубецкая, и в её голосе зазвучала несвойственная ей обычно твердость. — Но разве история творится руками? Она творится волей таких людей, как Павел Иванович. Я видела его лишь однажды, на балу у Нарышкиных, но этот взгляд... Он не смотрел на танцующие пары. Он смотрел сквозь стены, сквозь людей, будто уже видел там, впереди, некое иное здание, которое еще только предстояло возвести. И, признаться, мне стало холодно под этим взглядом. Наталья Рылеева зябко повела плечами и плотнее закуталась в шаль. — Мой Кондратий называет его «наполеоном революции». Говорит это с восхищением, но я-то знаю своего мужа — он поэт, он ищет искру во всем. А я... я вижу в этом только дым. Вчера вечером он долго стоял у окна, глядя на Неву, и всё твердил, что «жребий брошен». Я спросила его: «Кондраша, а как же мы? Как же наша маленькая Настенька?» Он только поцеловал мне руку и промолчал.  Анна молчала, помешивая чай ложечкой, которая едва слышно звякала о фарфор. Перед её глазами всё еще стоял образ Пестеля в ту их последнюю встречу. Его сдержанные манеры, его железная логика и та пугающая убежденность, с которой он говорил о равенстве и свободе. Для него это были не просто слова из запрещенных французских книг — это была сама жизнь. Или смерть. — Катрин, — Анна подняла глаза на Трубецкую. — А если он прав? Если время этого старого мира действительно истекло? Если наши дети будут жить в стране, где не будет рабов и господ? Разве не стоит это того, чтобы... рискнуть? Екатерина Ивановна печально улыбнулась. — Ах, дорогая моя, мужчины всегда рискуют миром ради идеи. А нам, женщинам, остается только собирать осколки этого мира, когда идея оказывается слишком тяжелой для человеческих плеч. Сергей говорит, что Южное общество требует решительных мер, в то время как Север предпочитает постепенность. Но для нас с вами, милые мои, нет разницы в названиях обществ. Есть только страх за тех, кто нам дорог. В гостиной снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов и уютным треском дров. Тени от пламени плясали на стенах, превращая привычные очертания мебели в причудливые фигуры. Петербург за окном погружался в густую ноябрьскую мглу, скрывая в своих туманах и тайные собрания, и восторженные клятвы, и ту неизбежность, которая уже незримо вошла в каждый из этих домов. — Давайте еще чаю, — предложила Наталья, стараясь придать голосу бодрости. Они заговорили о пустяках, пряча за светской беседой свои тревоги, как прячут острые кинжалы в бархатные ножны.                                ****** Тяжелая дубовая дверь в прихожую хлопнула, впуская в дом облако сырого петербургского холода. Екатерина Ивановна, собиравшая со стола оставшиеся чашки, замерла, прислушиваясь к знакомым шагам. В гостиную вошел Сергей Петрович — бледный, с покрасневшими от ветра глазами, он выглядел бесконечно усталым. Он бросил перчатки на консоль и остановился в дверях, глядя, как жена аккуратно расставляет фарфор. — Я столкнулся в дверях с Натальей Рылеевой, — негромко произнес Трубецкой, подходя к камину и протягивая руки к угасающему огню. — Она была так погружена в свои мысли, что едва меня заметила. С ней была еще одна дама, в темном плаще... Лицо показалось мне знакомым, но сумерки уже сгустились. Кто еще был у тебя сегодня, Катрин? Екатерина поставила последнюю чашку на поднос и подошла к мужу, мягко коснувшись его плеча. — Это была Анна Петровна Багратион. Она заходила вместе с Натальей. Мы... мы просто пили чай, Сергей. Пытались говорить о пустяках, но, признаться, разговор всё равно возвращался к одному и тому же. Трубецкой резко обернулся. Его брови сошлись у переносицы. — Багратион? Здесь? — он помолчал, словно взвешивая имя на весах. — Значит, «южные ветра» долетают уже и до твоей гостиной. О чем она спрашивала? Неужели о Павле Ивановиче? — Она не спрашивала, — вздохнула Екатерина. — Она переживает, Сергей. Так же, как Наталья, так же, как я. Она видит в Пестеле не только вождя или полковника, она видит в нем человека, который идет на костер. И она боится, что этот костер поглотит всех вас. Сергей Петрович отошел к окну, за которым расстилалась непроглядная мгла. — Пестель... — глухо повторил он. — Мы только что были у Рылеева. Кондратий в восторге от его решимости, от его «Русской Правды». А я смотрю на эти планы и вижу в них не свободу, а диктатуру, обернутую в красивые слова. Южане торопят нас, Катрин. Они требуют крови, требуют немедленного действия. А мы здесь, на Севере, всё еще спорим о пунктах конституции. Он обернулся к жене, и в его взгляде она прочитала тяжелую, почти невыносимую ношу ответственности. — Анна Багратион — женщина глубокая и тонкая. Если она ищет здесь утешения, значит, на Юге дела обстоят еще серьезнее, чем мы думали. Павел Иванович умеет очаровывать, но он умеет и подчинять. Скажи мне честно, Катрин... она говорила что-нибудь о его планах? О том, собирается ли он в Петербург? Екатерина Ивановна покачала головой, собирая складки своего платья. — Нет, Сергей. Она говорила только о его сердце. Но разве это не одно и то же для таких людей? Его планы — это и есть его сердце. Она сказала, что он «верит в то, что делает». И эта вера пугает её больше, чем любая угроза крепости. Трубецкой горько усмехнулся и присел на край кресла, в котором еще недавно сидела Анна. — Вера — опасное оружие, когда за ней стоит полк. Рылеев тоже верит. Бестужев верит. И я... я тоже хочу верить, что мы спасаем Россию, а не губим свои семьи. Он посмотрел на пустую чашку Анны, оставленную на краю стола. — Если она придет снова, будь осторожна, душа моя. Слишком многие глаза сейчас следят за этим домом. Багратион — громкое имя, и её дружба с Пестелем — секрет полишинеля в Третьем отделении. Нам сейчас меньше всего нужны лишние подозрения. Катерина подняла глаза на мужа. —А почему ты решил что там есть какая-то дружба? Трубецкой медленно поднял взгляд на жену. В тусклом свете догорающих свечей его лицо казалось высеченным из камня, и только тени в глубоких складках у рта выдавали его внутреннее напряжение. — Дружба? — он горько усмехнулся, смакуя это слово, словно оно было ему в диковинку. — О, Катрин, ты же знаешь Павла Ивановича. В его мире нет места простому расположению душ. У него всё — либо подчинение, либо борьба, либо... полезный союз.  Он встал и принялся мерить шагами небольшое пространство перед камином, заложив руки за спину. — Пять лет назад об этой «дружбе» еще начали говорить. И говорят не в светских салонах, а в офицерских палатках. Один офицер как-то обмолвился, что Анна Петровна — одна из немногих, кто решается спорить с Пестелем открыто. А он... он слушает её. Ты можешь себе представить, чтобы этот человек, который кроит карту России так же легко, как портной сукно, кого-то слушал?  Екатерина Ивановна внимательно следила за мужем, сложив руки на груди. Она видела, что за этим политическим интересом скрывается нечто большее — его собственный страх перед неумолимой волей Пестеля. — Сергей, ты видишь во всем заговоры и расчет, — мягко возразила она. — Но разве ты не допускаешь, что женщина может просто... сочувствовать человеку, который взвалил на себя непосильный крест? Она защищала его сегодня не как политика, а как старого знакомого, чья душа в смятении. — Её сочувствие слишком дорого обходится, — Трубецкой резко остановился и посмотрел в глаза жене. — Анна Петровна — женщина не только глубокая, но и влиятельная. Её связи, её имя... Если она поддерживает его идеи, это дает Пестелю лишний повод думать, что высший свет Петербурга примет его «Русскую Правду». Но они не примут, Катрин! Они ужаснутся его планам цареубийства!  Он подошел ближе и понизил голос до шепота: — И те кто замечал их вместе говорили почти одно и тоже. В её глазах была не любовь, нет. Там было какое-то роковое восхищение, смешанное с ужасом. Так смотрят на бездну, Катрин. И если она здесь, в Петербурге, значит, бездна пришла вслед за ней. Екатерина почувствовала, как по спине пробежал холодок.  — И ты боишься, что она станет его глазами и ушами здесь? — Я боюсь, что мы все уже стали частью его игры, сами того не желая, — Сергей Петрович устало опустился обратно в кресло. — И Анна Петровна — лишь одна из тех нитей, которыми он привязывает нас к своему Южному обществу. Она верит в его исключительность, и эта вера заразительна.  Он посмотрел на свои руки, слегка подрагивающие от переутомления. — Скажи мне, Катрин, она упоминала о письмах? Передавала ли что-нибудь для Рылеева или, может быть, для меня? Екатерина Ивановна медленно покачала голвой, вспоминая каждое движение Анны, каждый её вздох. — Никаких писем, Сергей. Только печаль. Но знаешь... когда она уходила, она спросила, часто ли ты бываешь у Кондратия Федоровича. Я ответила, что вы обсуждаете общие дела. Она лишь кивнула и сказала: «Передайте Сергею Петровичу, чтобы он не искал золотую середину там, где её уже давно нет». Трубецкой вздрогнул, словно от удара хлыстом. Эти слова, переданные устами женщины, били в самую цель его сомнений.  — «Золотую середину»... — повторил он. — Даже она это понимает. Екатерина подошла к нему сзади и обняла за плечи, прижимаясь щекой к его плечу. — Мы уже давно перешагнули порог, за которым заканчивается осторожность, Сергей. Разве не так? Трубецкой ничего не ответил, лишь накрыл её руку своей, и в этой тишине гостиной, наполненной ароматом чая и табачного дыма, они оба почувствовали, как неумолимо приближается декабрь.