(Не)правильный финал

— Дорогая, это самая неожиданная трансформация, которую я когда-либо наблюдала в тебе. Уэнсдей не была настроена выслушивать очередные задушевные монологи от матери. Тем более, обстоятельства к этому не располагали. Потому что прямо сейчас Пагсли находился в руках какого-то сумасшедшего — и вряд ли это могло хорошо кончиться. Не то чтобы Уэнсдей не любила плохие финалы. Совсем напротив, она находила в них вполне определенный шарм. Но еще больше она не любила, когда финал оказывался неправильным. А неправильным для нее означало не таким, какой она задумывала. И кто бы что ни говорил, она задумывала совсем не это. И что бы она сама ни произносила. Ведь именно об этом пыталась поговорить Мортиша? — Буквально полчаса назад ты хладнокровно предложила пожертвовать Пагсли, а теперь несешься по лесу и зовешь его, едва узнав, что он в опасности. О да, она определенно хотела поговорить именно об этом. Как будто сейчас было подходящее время. Впрочем, по мнению Мортиши, любое время, чтобы поговорить о семейных ценностях, — самое что ни на есть подходящее. — Мне жаль, что ты не понимаешь значение слова ирония, мама, — что еще она могла ответить — не признаваться же в очевидном?.. — А мне — что ты вынуждаешь себя говорить ужасные вещи, только чтобы не показаться хоть немного привязанной к какому-либо живому существу на земле, — Мортиша даже не запыхалась, выдавая свою тираду. Уэнсдей собиралась сделать вид, что стоит выше ответа на всякие глупые предложения, даже не содержащие в себе вопроса. Хотя она могла бы рассказать много интересного о том, что в самой ее сущности не заложена возможность испытывать привязанность. Особенно по отношению к своему несносному глупому брату. Но все-таки она ответила, уже карабкаясь вверх по лестнице — туда, где происходило что-то страшное, где они вот-вот собирались найти ответы сразу на несколько терзающих вопросов. — Просто чтобы ты знала: это совсем разные вещи. Я могу предлагать что угодно… но это не значит, что кто-то другой может вмешиваться в дела моей семьи. С этими словами она преодолела последний пролет, а это значило — больше никаких дискуссий на бегу, впереди были только действия, и в этом с родителями — в кое-то веки — она наконец-то почувствовала полное единение. Пагсли выглядел неважно, когда они отыскали его. Его глаза были полузакрыты, и он весь, обмякнув, подался вперед на своем электрическом стуле. Электрический стул — Уэнсдей не могла не оценить, это было весьма иронично. Очевидно, любой другой уже давно бы скончался от силы проходившего сквозь его тело тока, но Пагсли был кое на что способен, это она должна была признать. Только всему есть предел — и он, очевидно, был уже близко. Краем глаза Уэнсдей заметила, как Гомес ринулся вперед с явным намерением вырвать сына из этой чертовой машины, но, к счастью, у него хватило ума не хвататься за прекрасный проводник тока, коим является человеческое тело. Увы, но его способности наверняка исчезли вместе с умением переносить высокое напряжение. Разумеется, Уэнсдей нашла рубильник первой. К тому времени у Пагсли уже совсем закатились глаза, и были видны только белки, и он весь как-то странно трепыхался, хрипя, а потом мешком вывалился вперед. Уэнсдей ожидала, что пройдет несколько секунд, ну хорошо, самое большее — минута, и он придет в себя. Ведь это же его чертовы способности, разве ему может повредить жалкий электрический разряд?.. Хорошо — возможно, не такой уж и жалкий, но все же ей казалось, что Пагсли был неуязвим для электричества. Но, оказывается, ей только казалось. Она видела слезы в глазах Мортишы и перекошенное гневом лицо Гомеса, и это было достаточно — можно было не подходить и не проверять, все было ясно и так; и Уэнсдей в самом деле не стала приближаться к Пагсли — просто потому, что сейчас ее ждали некоторые другие, более насущные дела. Например, разделаться с тем, кто уже во второй раз посмел вмешаться в покой ее семьи. И похитить того, над кем только она имела привилегию издеваться. К моменту, когда все закончилось, Пагсли все же пришел в себя. Если это можно было так назвать. Его глаза странно косили к носу, ноги заплетались, и время от времени по телу пробегали судороги — как запоздалые электрические разряды. Родители тащили его под руки, и Уэнсдей, намеренно отстав, наблюдала сзади за этой жалкой процессией. Они победили и даже получили кое-какие интересные ответы, но почему-то вкус победы казался неполным. Нужно было оказаться на месте всего на несколько минут раньше — и тогда все было бы по-другому. Впрочем, они могли оказаться на несколько минут позже, и в этом случае все тоже было бы по-другому. Они свернули от школы — очевидно, направляясь в домик в лесу, где прочно — к огромному раздражению Уэнсдей — обосновались Гомес и Мортиша, превращая само понятия учебы в закрытой школе в какой-то балаган. Но сейчас это было довольно кстати. Уэнсдей не была уверена, что могла бы хладнокровно выдержать чужие любопытные взгляды — или, того хуже, расспросы. К счастью, ее собственный взгляд прекрасно отпугивал тех, с кем она не имела ни малейшего желания говорить сейчас. То есть… всех. Вообще. В качестве редкого исключения она готова была поговорить с Пагсли, но тот все еще не мог, хотя казался более живым, чем всего несколько минут назад; но его зубы все еще громко стучали друг об друга, так что он едва мог разжать челюсти. Кровать, на которую его положили, ходила ходуном под его весом. — Я не понимаю, — вслух сказала Уэнсдей, по обыкновению ни к кому не обращаясь. — Почему это происходит? Я не думала, что Пагсли… будет реагировать так на… электрическую стимуляцию, — она заставила себе произнести два последних слова, чтобы сохранить отстраненность. Отстраненность — это то, в чем, по ее мнению, нуждалась ее семья в принципе, по крайней мере, отстраненность от ее жизни; а сейчас отстранённость соседствовала с хладнокровием и должна была сохранить ей ясность разума и возможность действовать вместо того, чтобы безутешно стенать. Чем сейчас занимались ее родители. Ну хорошо, разумеется, они не только стенали, но и действовали тоже, однако причитания не казались… необходимой частью этого процесса. Отстраненность казалась предпочтительнее. Но именно отстраненность привела Пагсли туда, где он был сейчас. Не стоило ему ходить на кладбище одному — впрочем, кто мог предсказать такое? Кладбище было их любимым местом для прогулок. Уэнсдей была там одна бессчетное количество раз, и все было в порядке. Ну, кроме того случая, когда они с Энид поменялись телами. Об этом досадном инциденте она предпочла навсегда забыть. Но Пагсли, конечно, должен был найти проблемы на свою упитанную задницу в первую же прогулку. Он всегда был маленьким источником проблем. Ну, уже не таким уж маленьким. Да и проблемы оказались тоже совсем не маленькими. Но они их разрешили — и теперь Пагсли теперь был тем, кто отравлял им триумф. Потому что невозможно было хоть сколько-нибудь насладиться справедливым отмщением, пока он стонал и крутился, словно пытаясь руками стянуть с себя проводивший ток шлем. Мортиша что-то говорила ему: поскольку это было что-то отвратительно нежное, про семейную любовь и прочие противные вещи, Уэнсдей пропускала возлияния мимо ушей, как белый шум. Но только эта самая пресловутая отстраненность нисколько ей не помогала. Никакое красивое решение не приходило ей в голову, и она понемногу начинала чувствовать себя… бесполезно. Или даже в какой-то мере глупо. А уж с этим она никак не могла смириться. Кто-то постучал в дверь. — Сейчас не самое подходящее время, — крикнула в ответ Мортиша. Стук немедленно прервался. — Судя по тому, как он жалко скребется, это, должно быть, Юджин, — сообщила Уэнсдей. Мортиша приподняла брови. — Сосед Пагсли по комнате, — пояснила она, не произнося слово «друг»; оно казалось неуместным и неловким. Ведь разве не Пагсли жаловался, что у него нет друзей? Тогда что Юджин вообще забыл здесь? Чтобы прояснить это немедленно, она распахнула дверь. За ней Юджин неловко переминался с ноги на ногу. — Я так и знал, что найду вас здесь, — выдохнул он. — Я не хотел мешать. Просто хотел узнать, как дела. Я просто… в общем, я подумал… что я как будто… можно сказать, я виноват. — Ты как-то связан с Айзеком Найтом? — строго поинтересовался Гомес. Юджин приподнял плечи и испуганно помотал головой. Гомес мгновенно смягчился: — Тогда я больше чем уверен, что ты ни в чем не виноват. — Но я… я отпустил Пагсли одного. — Пагсли вполне способен принимать решения сам, — отрезала Уэнсдей. — Другое дело, что они почти всегда неправильные, потому что в его глупой голове не может родиться других. — Эй, я тебя слышу, — тут же отозвался Пагсли, у которого явно заплетался язык, но все же он говорил, и не просто говорил — огрызался, и это было странным невыразимым облегчением. Чтобы не выдать этого облегчения, Уэнсдей напустила на себя еще более холодный вид. — Назови мне хоть один слог, в котором я не права, — сказала она. На Юджина было жалко смотреть. Он, очевидно, не привык к неповторимой атмосфере взаимодействия членов семейства Аддамс. — Если я мешаю, то я, пожалуй, пойду, — кажется, он уже жалел о своем неожиданном вторжении. Но Мортиша, словно почувствовал что-то, цепко схватила его под локоть. Юджин оказался в плену. — Глупости, ты нисколько не мешаешь, — сообщила она. — Пагсли уже лучше, все в порядке. — Что тебе нужно? — спросил тот, с явным трудом удерживая взгляд сфокусированным. Время от времени его словно встряхивало изнутри невидимой силой. Но все же он казался почти нормальным. Трудно повредить мозг, если вместо него в голове только его зачатки, не могла не сказать про себя Уэнсдей. — Я просто… хотел извиниться, — Уэнсдей немедленно захотелось уйти. Еще не хватало выслушивать эти нелепые подростковые разговоры о дружбе и прочих неприятных вещах. — Когда я говорил, что ты не мой друг, я не это имел в виду. То есть я просто растерялся. Мне надо было немного подумать. Просто для меня… это не так-то легко. Дружба и все прочее. А ты попросил это так просто… как будто для тебя это всего лишь один вопрос — и все уже решено. Как будто все это… не очень серьезно. Мне хотелось сначала узнать тебя получше. — О, не стоит ожидать от моего брата каких-то серьезных умственных экзерсисов, — все-таки не удержалась Уэнсдей. Пагсли с усилием сел на кровати, глядя куда-то в сторону. — Забудь. Я уже передумал. Хлюп был моим другом, а потом едва не поджарил. Пожалуй, хватит с меня друзей. — О, дорогой, не говори так, — ожидаемо вмешалась Мортиша. Юджин попятился обратно к двери. — Я не… я, пожалуй, оставлю вас. Мы… мы же можем поговорить… об этом позже? — не поворачиваясь спиной, он провалился в коридор и, судя по частому топоту, ретировался так быстро, словно за ним гнался целый рой его любимых пчел. — Обещай, что поговоришь с ним, — попросила Мортиша. Гомес положил руку ей на плечо. — Давай вернемся попозже к этому разговору. Сейчас нам всем лучше будет отдохнуть. — Пагсли словно бы и не слышал родительских препирательств. Он сидел, насупившись, подперев кулаками щеки и, кажется, ждал, пока все оставят его в покое. Но одновременно он слишком хорошо знал, что этого не произойдет. Гомес и Мортиша могли остановиться в своих излияниях, только когда эта река полностью иссякнет сама. Пока те продолжали осматривать его со всех сторон, он вдруг повернулся к Уэнсдей. — Ты правда считаешь, что я идиот? — его зубы все еще клацали, как сломанный метроном. Тот сморщился, как бы говоря — что еще от нее ожидать. Уэнсдей дернула плечом и добавила нехотя: — Но если кто-то еще попытается сделать что-то подобное с тобой, бассейн с пираньями покажется ему раем на земле. Впервые с момента своего освобождения Пагсли слабо улыбнулся этому воспоминанию. Тогда он был меньше во всех смыслах и едва ли мог за себя постоять. Впрочем, и в этот раз ему не очень-то удалось, но и противник был пострашнее парочки наглых школьников. И он противостоял ему изо всех своих сил. И Уэнсдей знала это. Именно поэтому она добавила, чтобы ни за что себя не выдать: — Так что больше не гуляй на кладбище один. Это не для таких слабаков. Лучше зови меня. Я соглашусь, если не буду занята чем-то хоть немного более полезным. — Или можешь позвать этого Юджина, — снова вмешалась Мортиша. — Господи, мама!.. — не выдержала Уэсндей. Разве обязательно было портить этот редкий момент такими глупостями? — Меня сейчас стошнит. И она наконец-то с облегчением хлопнула за собой дверью.