Хранитель тела и души

(Антон) Давно я не испытывал столь сильных эмоций. С момента появления Арсения я успел почувствовать столько, сколько за последние пару лет не доводилось. Что же он творит? Почему так на меня влияет? За руль Арсений сел самостоятельно. Мой личный водитель приезжает лишь рано утром, а на ночь уходит ночевать к себе домой. Постоянно в доме проживает только телохранитель, и то лишь потому, что отец на этом настоял. Поэтому какая-нибудь «нянька» всегда где-нибудь поблизости. Арсений усадил меня на переднее сиденье, рядом с водительским, помог пристегнуться и завёл двигатель. Всю дорогу играла музыка, а Арсений расслабленно сидел на своём месте. Его, кажется, совсем не тревожило, что мы едем в одно из самых ужасных мест в этом городе. А, ну конечно же, как я мог забыть, что он провёл в нём долгие годы. Сердце постепенно ускоряло ритм, бросало то в жар, то в холод, а когда мы свернули к высокому светлому зданию и машина начала замедляться, я понял, что совершил большую ошибку. — Не останавливай машину! — приказал я. — Разворачивайся сейчас же, едем обратно. Арсений лишь мельком взглянул на меня и, нахмурившись, стал припарковывать машину. — Что непонятного в моих словах? — спросил я, но голос очень сильно дрожал. — Я не зайду внутрь. Никогда! — в подтверждение своих слов я посильнее ухватил ремень безопасности: ни за что на свете не выпущу его из руки. Арсений тем временем заглушил мотор, затем отстегнул свой ремень и повернулся ко мне. — Антош, я понимаю, что тебе сейчас страшно… Понимает он! Пф! Да ни черта он не понимает! — Если бы понимали, то не заставляли бы проходить через всё это! Арсений шумно выдохнул и продолжил: — Я понимаю, что тебе сейчас очень страшно и ты готов на всё, чтобы оказаться как можно дальше от этого места, но я тебе обещаю, что ничего плохого с тобой не случится. Я здоровой рукой закрыл ухо, пытаясь заглушить его голос. — Увези меня отсюда, пожалуйста, увези… Арсений сильно, но не больно сжал мою руку, опуская её вниз, а другой легко коснулся подбородка, добиваясь моего взгляда. — Антон, — твёрдо сказал он, — ты в безопасности, с тобой ничего не случится, я тебе это обещаю. Я не отойду от тебя ни на шаг и всё время буду рядом. Его взгляд был таким спокойным и полным уверенности: он совершенно точно верил в то, что говорил. — Доверься мне, парень. Я не подведу тебя. Ума не приложу, почему хотелось ему верить. Даже себе не смогу объяснить этого странного чувства, что просыпалось рядом с этим человеком. — Давай, Антон, ты сможешь. Я в тебя верю. Ты сильный парень, тебе это по плечу. Почему в его словах я не слышу фальши? Как он может говорить такое всерьёз? Глупый человек. — Ты ничего не понимаешь, — я опустил голову и отвернулся от Арсения. Он ничего обо мне не знает, не знает, какой я на самом деле трус. Насколько я постоянно боюсь повторения произошедшего. Вся моя грубость и напускная самоуверенность — ничего больше, чем игра на публику. Я слабый, ничтожный и сломанный червяк. Я ни на что не способен. Другие люди проходят и не через такое. Три дня моего личного ада — ничто по сравнению с ними, но другие могут встать, поднять голову и жить дальше, а я же… не способен на это. Я вообще ни на что не способен. Загнанный в угол, абсолютно беспомощный и бесполезный. Кому вообще я нужен… — Ты нужен отцу, — тихо проговорил Арсений. Я вздрогнул от его слов: неужели он и мысли мои читать умеет? Тогда он должен знать, что для отца я как бельмо на глазу. Он не желает находиться со мной рядом, постоянно прикрывается делами и все заботы обо мне перекладывает на других людей. В его взгляде столько разочарования, что я уже давно перестал на что-либо надеяться. После похищения я во всём обвинял отца. С годами боль утихла, раны затянулись, но… я так и не смог простить ему произошедшего. Пусть и не он меня похитил, но это произошло по его вине. В носу защипало, было очень себя жаль, но от этого становилось лишь противнее. Какой же я жалкий. — Эй, парень, посмотри на меня, — тихо попросил Арсений. — Я знаю, что ты не хочешь в это верить, но на свете есть люди, которые заботятся и переживают о тебе. Твой отец, я… Пускай мы с тобой знакомы всего ничего, но я искренне хочу помочь тебе. Мы со всем справимся вместе. Я помогу тебе через это пройти. Непролитые слёзы нашли выход и покатились по щекам. Я уже третий раз за вечер плачу. Позорнее быть уже не может. — Иди ко мне, — сказал Арсений. — Можно? А потом сделал то, чего отец не делал никогда. Он меня обнял. Уже не первый раз всего лишь за сутки. Запах его одеколона ненавязчиво проникал в нос, а тёплые руки согревали моё трясущееся тело. В нём не было злости или грубости. Он не просил ничего и не требовал, а лишь искренне пытался помочь. Это подкупало. Я непроизвольно расслабился, а слёзы все продолжали катиться из глаз. — Всё будет хорошо, Антон. Я тебе это обещаю. Не знаю, сколько мы так просидели, но после очередного слезопотока голова заболела с новой силой, и я уже был готов на многое согласиться, лишь бы эта боль утихла. Арсений отстранился и заглянул в мои глаза: — Пойдём, Антош. Давай просто сделаем этот первый шаг вместе. Помни, что я всё время буду рядом и никому тебя в обиду не дам. Я же лишь кивнул. Все силы куда-то внезапно испарились. Делать нечего, да и выбора нет. Рука горела огнём, и двигать ею было чертовски больно. Арсений помог мне выйти из машины и сразу же взял за здоровую руку, всеми силами стараясь оказать поддержку. Мы приблизились ко входу. Сердце снова начало набирать обороты, а рука Арсения начала скользить в моей. Как же я не хочу входить туда. Мой личный врач-телохранитель покрепче взял мою руку и смело сделал шаг в здание, не отпуская меня и не позволяя отступить. Медсестра, что стояла у входа, не стала расспрашивать о произошедшем, лишь поздоровалась и проводила нас к кабинету с тяжёлой дверью, пугающе знакомой на вид. Стоило нам перед ней остановиться, как картины прошлого начали проноситься перед глазами: Это произошло уже после похищения. Отец сдал меня в больницу, посчитав психом. Там я провёл несколько недель, каждый из которых заканчивался тем, что, отворив большую и тяжёлую дверь, мне навстречу выходили санитары с врачами и насильно делали столь «необходимые» мне уколы. Не успел я ещё начать вырываться, как дверь открылась и перед глазами предстал страшного вида аппарат со столом и каким-то большим кругом. — Антон, ты знаешь, как работает МРТ? — спросил меня Арсений, видимо заметив ужас на моём лице. — Это большая машина для фотографий. Он просто делает снимки, как фотоаппарат, только намного дольше и шумит громко. Я нервно сглотнул, но объяснения Арсения немного успокоили. — Тебе нечего бояться. Это не больно, а я всё время буду рядом. Он потянул меня в кабинет. Мои ноги были словно ватные, поэтому достойного сопротивления я оказать, увы, не смог. Зайдя внутрь, Арсений мне улыбнулся и принялся расстёгивать мою кофту, а затем снял и перевязь. Медсестра взяла в руки что-то синее и на вид клеёнчатое. — Надевайте, — сказала она и передала это Арсению. Он же, взял эту непонятную штуку и повернулся ко мне. — Антон, это специальный жилет. Он нужен, чтобы всё прошло правильно и спокойно. Сказав это, он накинул на меня жилет, который оказался неожиданно тяжёлым. Затем Арсений сказал, что мне нужно лечь на этот стол и поднять пострадавшую руку над головой. Признаться честно, было до ужаса страшно, но, подбадриваемый словами личного врача, я смог приглушить свой страх и, почти не трясясь, лёг в требуемую позу. Арсений встал рядом и принялся объяснять, что аппарат будет очень громко шуметь и мне может стать некомфортно и страшно, но он всё время будет рядом, за стеклом, и не сведёт с меня глаз. Моя же задача — постараться не поддаваться панике и не двигать рукой, чтобы не смазать снимок. На словах всё выглядело не так страшно. Подумаешь, будет шуметь — неужели я шума раньше не слышал? Мне надели наушники на голову, а затем машина включилась. Первые пару минут было не страшно, а просто непривычно, но чем дольше продолжался этот гул, тем осознаннее я понимал, что он меня затягивает и становится по-настоящему страшно. Этот гул эхом отражался у меня в голове, мир перед глазами пошатнулся и начал расплываться. Я не мог понять, где я и что со мной происходит, стало жутко. Мне начало казаться, что я тону. Воздух отказывался поступать в мои лёгкие, будто бы и вовсе исчез. Стало очень холодно и… одиноко. Я совсем один в этом отвратительном мире. Никого рядом нет. Все люди — лишь прохожие, до меня им и дела нет. Все меня бросили… мама меня бросила… отец меня тоже бросил… забыл, оставил, выкинул из своей жизни. Ему противно смотреть на такого, как я. Сломанного. Бесполезного. Он не может мной гордиться, да и я сам прекрасно понимаю, что нельзя любить такого ничтожного человека… самому от себя противно. Как я докатился до такой жизни? Почему я ничего не сделал? Почему продолжаю сидеть на месте и только и делать, что жалеть себя? Почему не стараюсь и пальцем пошевелить, чтобы чего-то добиться? Нет, это не так! Больше уж похоже на то, что я застрял в болоте — противном, дурно пахнущем, — и крепкие, мерзкие водоросли всё это время крепко держат за лодыжки и не позволяют всплыть на поверхность, а у меня нет сил бороться. Уже нет… Внезапно, будто бы издалека, я услышал ласковый голос, что звал меня по имени. От неожиданности оттолкнул от себя незаметно поглотившую меня тьму и стал прислушиваться к этому голосу… Он просил не бояться и быть храбрым, говорил, что я со всем смогу справиться, что на мою долю выпало много испытаний, но что я молодец, что я всё ещё борюсь, что я не сломался… Из глаз полились слёзы, я при всём желании не смог бы их сдержать. Откуда взялся этот человек? Почему он так добр ко мне? Чем я заслужил иметь его в своей жизни? Почему он меня не бросает? Как ему не противно быть с таким, как я? Грязным, испорченным, никчёмным… — Всё хорошо, Антон. Осталось совсем немного, ещё пара минут — и мы закончим. Я знаю, зайчонок, ты сильный. Я верю в тебя. Как он может говорить такие слова? Это же неправда, я не такой, почему он говорит всё это? — Ты храбрый, добрый и очень умный мальчик, с которым поступили просто ужасно, но это не сломало тебя, Антоша. Я верю, что ты обязательно встанешь на ноги, тебе просто нужно немного поддержки, и я обязательно окажу её тебе. Этот невозможный человек... Откуда ты взялся? Откуда в тебе столько доброты и света? Как долго ты будешь рядом со мной? Когда оставишь, как и все остальные? — Всё обязательно наладится, Антон, вот увидишь. Успокаивайся, заяц, переставай плакать, твои слёзы разрывают мне сердце. Внезапно в помещении повисла тишина. Арсений нажал на какую-то кнопку, и я медленно выехал из этого страшного аппарата, и прежде чем осознал, что делаю, я схватил Арсения за руку и притянул в свои объятия. — Антон! — воскликнул он и, потеряв равновесие, завалился на меня. Я крепко к нему прижался и, продолжая сотрясаться всем телом, размазывал слёзы по плечу своего личного врача, своего Арсения… Что же я буду делать, когда ты меня оставишь? За столь короткое время я, кажется, прикипел к тебе всей душой. Так быстро, внезапно и смертельно опасно… Ведь когда придёт тот самый день и ты разглядишь меня настоящего, тогда я… наверное, не переживу этого одиночества… — Ты молодец, Антоша, всё уже закончилось, мой хороший. — Арсений продолжал шептать слова утешения и гладить меня по голове, я же потихоньку начал приходить в себя. — Прости, пожалуйста, — несколько минут спустя пробормотал я. Увидев, что я уже успокоился, Арсений отстранился и тепло улыбнулся. — Всё хорошо, малыш, не переживай, — сказал он и крепко сжал мою здоровую руку. Когда Арсений помог снять жилет, я краем глаза заметил какое-то движение и, вздрогнув, резко обернулся. В кабинете, недалеко от двери, стояла медсестра, и, судя по её позе и тому, как она облокотилась на стену, стояла она там довольно долго, но не хотела вмешиваться. Щёки запекло, и они, кажется, покраснели. Было немного стыдно перед совершенно посторонним человеком, но я был ей признателен за её терпение. Арсений подбадривающе улыбнулся, помог слезть с кушетки, и мы вышли в коридор. — Нужно немного подождать, скоро твои снимки будут готовы. Я присел на стул, что стоял недалеко от кабинета. Меня сотрясала дрожь. Слишком много переживаний за один вечер. Давно я столько не истерил. Арсений попросил подождать его минутку и ничего не бояться: он только сходит за пледом и тут же вернётся. Оставшись один в коридоре, думал, что новый приступ паники мне обеспечен, но, к моему большому удивлению, кроме лёгкого холодка страха и волн дрожи, прокатывающихся по моему замёрзшему телу, не почувствовал больше ничего. Наверное, лимит на сегодня я уже полностью исчерпал — даже на страх уже не хватает. Просидев в совершенно пустом коридоре ещё несколько минут, с облегчением выдохнул, когда увидел Арсения. Вскоре на мои плечи опустился плед, а в подрагивающие руки всучили тёплую чашку с горячим чаем. — Пей осторожно, я, конечно, его разбавил, но температуру не проверял, — посоветовал Арсений и, приобняв меня за плечи, сел рядом. Я же в ответ лишь ухмыльнулся. — Я уже не ребёнок, вполне способен пить горячий чай. После этих слов поднёс стаканчик к губам и именно в эту секунду непроизвольно вздрогнул всем телом, пролив жидкость на себя. — Чёрт! — ругательство слетело с губ само по себе. — Антон! — воскликнул, вскакивая, Арсений и поспешил забрать стаканчик из моих рук. — Я же просил быть поаккуратней! Покажи подбородок, сильно обжёгся? — Не дожидаясь от меня каких-либо действий, поднял мою голову вверх и внимательно присмотрелся к обожжённой части. — Всё нормально, — пробубнил я, легко отстраняя голову из мягкого захвата. — Уже почти и не болит.. — Нормально у него всё, — тяжко выдохнул Арсений. — Заяц, давай договоримся, что этим утром ты будешь максимально аккуратным во всём, иначе, боюсь, моя нервная система не выдержит всех этих американских горок. — Никак староваты стали, Арсений Сергеевич? — ухмыльнувшись, решил подколоть своего телохранителя. — Нервы уже не те? Так вы не стесняйтесь говорить о ваших затруднениях: так уж и быть, постараюсь войти в ваше положение… — Ах ты ж шкет, — попытался грозно нахмуриться Арсений, а затем совершенно неожиданно принялся меня щекотать, предварительно отставив стаканчик как можно дальше от будущего места схватки. — Кого это ты тут старым назвал? Давно уши тебе никто не драл? Пытаясь вывернуться из крепкого захвата, хохотал что есть мочи. Арсений же вовсю пользовался моим недееспособным положением и ни капли не жалел. — А ну, проси прощения, маленький хулиган. Я же, продолжая смеяться, помотал головой из стороны в сторону. — Проси прощения, и я, может быть, так уж и быть, пощажу тебя. Моего сопротивления хватило ещё секунд на десять. — Хватит, хватит, был не прав, — стоило сказать эти слова, как пытка тут же остановилась. — То-то же, — улыбнулся Арсений. — Был не прав, — выдохнул я, — и старички, оказывается, на что-то ещё способны. — Ах ты… — начал было Арсений, но тут в коридор вышла очень хмурая медсестра и полным осуждения взглядом уставилась на нас. Арсений тут же убрал улыбку с лица. — Что вы себе позволяете! На дворе пять часов утра, а вы такой шум поднимаете! Это же больница, здесь находятся пациенты, которым требуется покой и здоровый сон! — Просим прощения, — полным раскаяния голосом сказал Арсений. — Этого больше не повторится. Медсестра кинула ещё один гневный взгляд и, проворчав напоследок о невоспитанной молодёжи, отправилась обратно на свой пост. — И вовсе мы никому здесь не мешаем, — еле слышно проговорил Арсений. — Все пациенты находятся как минимум на этаж выше. Это же как громко нужно кричать, чтобы хоть кто-нибудь услышал? Я же был ошарашен: не ожидал от столь правильного, взрослого Арсения столь детского поведения. Вновь присев рядом со мной и вручая в руки подостывший чай, мы молча принялись ждать готовых снимков. Медсестра не заставила себя долго ждать, и вскоре Арсений уже рассматривал чёрно-белое изображение. — Как я и думал, ничего серьёзного. Нужно вернуть сустав на место, и можем отправляться домой. Я же почувствовал, как кожу обдало холодом. — Антон, не пугайся так. — Он ободряюще сжал мою здоровую руку. — Я не сделаю тебе больно, малыш. Не бледней, всё будет хорошо. Он поудобнее перехватил меня и повёл в неизвестном направлении. Вскоре мы остановились перед дверью со страшной надписью — «процедурная». Я сразу же понял, что добровольно туда не зайду. Арсений, кажется, тоже это понял, а потому, коротко выдохнув, подхватил меня под спину и колени и с лёгкостью поднял на руки. — Нет, сейчас же отпусти меня, я не хочу! — что есть мочи закричал я. — Тише ты, Антон, а то и правда разбудишь кого-нибудь, да и медсестра непременно вернётся, вновь сделает нам выговор. — А мне плевать! — прокричал я и к своему ужасу заметил, что мы уже очутились в кабинете, а дверь за нами захлопнулась. Да ещё и Арсений, прямо со мной на руках, провернул замок, окончательно запирая нас внутри. Затем он направился в сторону кушетки и попытался меня на неё усадить. Ну уж нет, я так просто сдаваться не намерен! Я изо всех сил ухватился за его рубашку и не собирался её отпускать. — Зайчонок, маленький, всё хорошо, успокаивайся, переставай плакать, я тебе ничего плохого не сделаю… — Сказал лев овце на заклании, — провыл я, изо всех сил цепляясь за одежду Арсения. Он лишь в ответ хмыкнул и вместе со мной на руках сел на кушетку. — У тебя наверняка сильно болит рука, я не хочу, чтобы ты мучился. Укол будет в сто раз менее болючий, чем та боль, что ты испытываешь сейчас. Рука и правда жутко болела и пульсировала, но я всё ещё не был согласен добровольно подставиться под пытки. — Антон, — внезапно серьёзно сказал Арсений, — посмотри на меня. От резкой смены интонации я невольно вздрогнул. — Помнишь, о чём мы с тобой договаривались? — Я постарался понять, о чём именно он говорит. — Помнишь, какую сделку мы заключили у тебя дома? Нет? Тогда я напомню. Ты согласился, чтобы я вылечил твою руку, а затем ты поможешь мне, когда я буду… — Арсений на миг закрыл глаза, а затем, выдохнув, будто бы на что-то решившись, произнёс: — гладить собаку. Всхлипы в груди начали потихоньку затихать. — Так вот, ты преодолел большой путь, осталось совсем чуть-чуть, а потом мы вернёмся домой, и ты сможешь злиться на меня сколько угодно. Сможешь на мне отыграться за все сегодняшние мучения. Я выдержу. Услышав его слова, мне стало очень горько, слёзы вновь потекли из глаз. Глупый… как же он может думать, что я действительно этого хочу. — Почему ты думаешь, что я захочу отомстить? Что захочу упиваться твоим страхом и наслаждаться тем, как тебя будет трясти от ужаса? — зажмурившись, посильнее прижался к тёплой груди. — Я прекрасно понимаю, что значит, когда страх застилает глаза, а дыхание перехватывает. Знаю, каково это — трястись от неконтролируемого ужаса. — Посмотрев в его нереальные голубые глаза, очень серьёзно спросил: — Почему ты думаешь, что я захочу причинить тебе боль? Глаза Арсения удивлённо расширились. — Разве это не то, о чём ты мечтал? Разве ты не хочешь наказать своих обидчиков? Наказать всех тех, кто заставил тебя пройти через всё это? — Он показательно обвёл рукой помещение. — Конечно же, я хочу наказать своих обидчиков, — нахмурился я, — но при чём тут ты? Неужели ты думаешь, что я не понимаю, что ты, да и другие врачи, зла не желаете, а лишь хотите помочь? — Я невесело скривил губы. — Конечно же, я всё это понимаю, но не могу совладать со своим телом и мыслями. Понимаю, что порой эти процедуры необходимы, но стоит представить, что сейчас кто-то коснётся меня рукой в этой белой перчатке, как все предохранители разом срывает. Арсений крепче сжал свои объятия. — Ты гораздо лучше, чем я, Антош. Маленький, невинный человечек. — Мой телохранитель прикрыл на секунду глаза. Просидев ещё пару минут, Арсений аккуратно пересадил меня на кушетку. — Антон, ты же знаешь, зачем мы здесь? — Я лишь нервно кивнул в ответ, всё ещё не выпуская из руки его рубашку. — Сейчас ты закроешь глазки, ляжешь на кушетку и будешь считать до пятидесяти. Лишь после этого сможешь их открыть. Что бы ты ни услышал, что бы ни почувствовал — не открывай их и продолжай считать. — Дождавшись моего кивка, он помог мне лечь, а затем сказал: — Теперь отпускай мою рубашку и зажмуривайся. Я ещё раз внимательно всмотрелся в человека напротив: мне жизненно необходимо было убедиться, что он не желает мне зла и в его голубых глазах нет того самого фанатичного блеска. Затем с силой сомкнул веки. — Ты молодец, Антон, очень храбрый мальчик. Кровь шумела в ушах, а сердце билось настолько сильно, что его удары легко чувствовались в груди. — Считай, малыш, — послышался спокойный голос. — Один, — тихо начал отсчёт я. — Два… — раздался звук удаляющихся шагов. — Три, четыре… — заскрипел какой-то шкаф. — Пять… — зашуршала бумага и звякнуло что-то металлическое. — Шесть, семь, восемь… — противное звяканье, казалось, не кончится никогда. — Девять… — вновь скрипнула дверца шкафа. — Десять, одиннадцать… — раздался щелчок шагов, но ко мне Арсений пока не приближался. — Двенадцать, тринадцать… — послышались шорохи, звяканье стекла, а затем какой-то тихий скрежет и хруст. Я вздрогнул, но глаз не открыл, лишь зажмурился ещё сильнее и продолжил счёт. Когда цифра дошла до двадцати, все звуки стихли, а шаги стали приближаться. Я тут же прижал к себе руку и, открыв глаза, отодвинулся так далеко, как только смог. Перед глазами предстал всё тот же кабинет, только теперь по поверхности были разложены куски какой-то ткани, проволоки и не пойми чего ещё. Арсений же стоял всего в двух шагах от кушетки и с печалью в глазах смотрел на меня, предусмотрительно спрятав за спиной всё подготовленное для пытки. — Я не м-м-могу, — не контролируя поток слёз, постарался всё же донести до мужчины свою точку зрения. — Пожалуйста, не надо, не делай мне больно. Вздохнув, свободной рукой Арсений пододвинул к себе стул на колёсиках и, всё так же не убирая руку из-за спины, сел на него. — Антош, ты же прекрасно понимаешь, что вывих сам собой на место не вернётся, и если всё оставить так, как есть, будет только хуже? Я это понимал умом, но страх затаился в сердце и брал верх над любыми доводами разума. — Я больше так не буду, обещаю, только не делай ничего, умоляю! — окончательно утратив надежду на благоприятный исход, в отчаянии обратился к методу, который работал когда-то в детстве, когда мама ещё была жива. Я с еле трепыхающейся надеждой уставился на человека напротив, а тело неконтролируемо сотрясала дрожь. Грустный взгляд Арсения неожиданно изменился: нахмурив брови, он наклонился ко мне. — Антон, закрой, пожалуйста, глаза. Хочу освободить руку, но и пугать тебя ещё больше не охота. — Видя, что я не пошевелился, а лишь ещё сильнее вжался в стену, он вновь вздохнул. — Доверься мне, мой хороший. Я не привык нарушать своё слово, а потому мне просто нужно отложить инструменты. Обещаю, что ничего не сделаю без твоего на то согласия. С трудом перебарывая внутренний протест, медленно закрыл глаза и, на всякий случай, сжался как можно плотнее, напрягая все мышцы, чтобы не получилось поставить укол. Раздался звук удара о металл, а затем Арсений погладил меня по голове. — Ничего страшного, мой дорогой, давай ещё немного поговорим и настроимся на процедуру, хорошо? Я лишь помотал головой, вытирая рукавом слёзы. — Иди ко мне, — распахнув объятия, позвал Арсений. Мне было жутко стыдно за свои слёзы и за страх, с которым не хватает сил бороться, но как никогда захотелось опереться на чьё-то плечо и не ждать удара в спину. — Вот так, иди ко мне, — тепло улыбаясь, он сомкнул меня в объятиях и положил на макушку свой подбородок. — Знаю, прозвучит банально и маловероятно, что тебя это утешит, но мы становимся сильнее только преодолевая испытания. Никто и никогда не становился сильнее, просто сидя дома перед телевизором. — А может быть, кто-нибудь боится техники, и тогда час перед телевизором был для него пыткой, — возразил я, решив немного повредничать. — Ну, если рассматривать ситуацию под таким углом, то да, безусловно так и было, — с улыбкой в голосе поддержал протест Арсений. — Ну а если говорить серьёзно, то после каждого раза, когда мы прилагаем усилия для осуществления чего-либо, мы становимся чуточку лучшей версией себя. — Не хочу быть сильным, — упрямо проныл я. — Во-первых, я тебе не верю, — мягко возразил мужчина, — а во-вторых, хочешь ты того или нет, в этой жизни ты обязан быть сильным, если хочешь добиться чего-либо, а не, скрестив лапки, смирившись с участью утонуть в кувшине с молоком… Немного помолчав, он ещё сильнее меня обнял, а потом отступил на шаг, заглянув в глаза: — Ты не глупый лягушонок, чтобы не суметь вылезти из кувшина, в который сам себя и загнал, а потому, дорогой мой мальчик, собирайся с силами, ложись на кушетку, закрывай глазки и доверься мне. Осталось совсем немного. — Будет больно, — не спрашивая, а скорее убеждая в этом себя, жалобно протянул я. — Не скрою, будет неприятно, но совершенно недолго. Поверь мне, сейчас ты мучаешься намного сильнее. — Видя, что меня его слова совершенно не убедили, Арсений решил немного сменить тактику: — Давай я помогу тебе лечь на спинку и мы вместе с тобой подышим… — в ответ я помотал головой. — Просто подышим, и всё. Давай же, не упрямься. Сотрясаясь всем телом, я позволил уложить себя на кушетку. Арсений же сел рядом на стул и стал гладить по впалому животу. — У тебя так сильно стучит сердечко, что я даже отсюда рукой чувствую, — чуть улыбнулся он. — Давай вместе сделаем глубокий вдох: на раз, два, три, четыре — и медленный выдох: на два, три, четыре. Молодец. Теперь ещё раз, но чуточку медленнее… За дыхательным упражнением мы просидели не меньше пяти минут, а когда мой пульс пришёл в норму, Арсений заглянул мне в глаза и спросил: — Давай быстренько с этим закончим и поедем домой, досыпать столь необходимые нам часы? Сжав здоровой рукой его руку, что по-прежнему гладила мой живот, заглянул ему в глаза. — Ещё тридцать счётов, Антош, и можем ехать домой. Медленно кивнул и, с трудом отпустив его руку, закрыл глаза, заставив себя отвернуться к стене. — Двадцать… — чуть запнувшись, проглатывая подступивший ком в горле, продолжил счёт я. — Ты молодец, Антон, хорошо держишься, — напоследок потрепал меня по голове Арсений и отправился мыть руки. Я нервно выдохнул. Не прошло и минуты, как он уже вновь был рядом. — Сейчас станет немного холодно. Прошу, пожалуйста, продолжай считать и ни в коем случае не открывай глаза. Я кивнул в ответ и продолжил счёт: — Двадцать один… — вдоль всей кисти Арсений протёр мерзкой и холодной ваткой, а когда счёт достиг двадцати четырёх, он вновь прошёлся по поверхности, но уже выборочно. В голове зашумело, а к горлу подступила тошнота. Я прекрасно осознавал, что последует дальше, и лишь крепкая рука, что аккуратно сжала мою больную конечность, не позволила дёрнуться. — Считай, Антон. — Двадцать… — не успел я закончить счёт, как последовал укол. Я чувствовал, как игла проникает в мои ткани, как всё глубже и глубже погружается в руку, но всё это померкло, стоило лекарству начать поступать в мою конечность: её будто бы обожгло чем-то раскалённым, и боль лишь набирала обороты. — Больно, — невольно вырвалось у меня, — хватит! — провыл я и выгнул спину дугой, стараясь хоть так убежать от боли, но мужская рука лишь крепче сжалась на моей больной, не позволяя вырваться. — Прости, мой хороший, почти закончили, продолжай считать. — Голос Арсения дрогнул, но процедуру он не остановил. — Двадцать пять… — голос надломился, а громкий всхлип непроизвольно вырвался наружу. — Двадцать шесть… С каждой произнесённой мной цифрой я всё меньше и меньше чувствовал боль, а повторное введение иглы с другой стороны было уже менее болезненным. Когда дошёл до тридцати трёх, и вовсе утратил какие-либо ощущения. Палец онемел и стал будто бы чужим. Послышался шорох, а затем Арсений произнёс: — Вот и всё, Антон, самое страшное позади. — Он потрепал меня по голове. — Ты большой молодец, парень, я горжусь тобой. Робкая, измученная улыбка сама собой появилась на губах. — Пока не открывай глаза и продолжай считать, чуть помедленнее. Нужно дождаться, когда лекарство полностью подействует. Осталось совсем чуть-чуть, ты очень смелый человечек. Немного расслабившись, я продолжил считать, прислушиваясь к звукам в кабинете. Арсений постоянно куда-то перемещался, чем-то шуршал и гремел, но, когда я дошёл до сорока семи, вновь подошёл ко мне. — Антош, сделай глубокий вдох и выдох, — дождавшись, когда я нервно последую его инструкциям, он продолжил, — осталось всего три счёта, — и взял мою больную конечность в свои тёплые руки. Я насторожился и морально приготовился к новому кругу ада. В следующий миг раздался сухой, резкий щелчок. Руку будто дёрнуло изнутри — коротко, резко, словно электрическим разрядом. Вспышка боли была яркой, но мгновенной: она даже не успела толком разрастись, как тут же начала стремительно отступать, оставляя после себя лишь глухое, тянущее ощущение и странную пустоту. Я замер, прислушиваясь к себе. Это было неприятно… но терпеть вывих было несравнимо больнее. — Вот и всё, Антош, вот и закончили. Можешь открывать глаза. Сейчас зафиксируем палец и отправимся домой. Я, не веря своим ушам, медленно открыл глаза. Неужели этот кошмар позади? Неужели и правда это было не так невыносимо, как я ожидал? Как? Почему? Разве так бывает… Волна облегчения разлилась по телу, вызвав лёгкую дурноту. Арсений взял в руки что-то большое и белое, чем-то обмазывал мою руку, заматывал её, надевал что-то, но все его действия проходили будто в тумане. У меня в голове не укладывалось, что может быть настолько… человечно. Я привык к тому, что на меня постоянно кричат, чем-то запугивают, к чему-то принуждают, а к такой ласке и заботе вовсе не был готов. Мы знакомы меньше сорока восьми часов, но этот человек дал мне больше поддержки и заботы, чем все вместе взятые за последние годы… В носу вновь защипало. Интересно, а слёзы когда-нибудь закончатся? Меньше чем через полчаса мы уже ехали домой, но я с трудом помню эту поездку. Стоило осознать, что всё позади и ничего страшного со мной не случится, как сразу же будто стержень вытащили, и я начал засыпать уже в машине, всё ещё ощущая на запястье его тёплую ладонь.