Вдох. Выдох.

1941, 17 октября. Всё было прекрасно. Вино и хорошая компания расслабляли, вынуждая не вспоминать о прошлом и не думать о будущем. В просторной избе, тёплой и светлой, сидели несколько офицеров. За пустыми, неспешными разговорами медленно опустошались одна за другой бутылки, бликовали в неярком свете орлы на фуражках, пряжки, ордена. Ничего не предвещало беды. Как вдруг деревня огласилась криками, лаем, стрельбой. Послышался топот тяжёлых сапог, напрягшийся ординарец окликнул стоящий снаружи караул. Ему не успели ответить. Дверь распахнулась, и в избу ввалились красноармейцы. Все звуки и встревоженные голоса стихли, даже дыхания не было слышно. "Партизаны", — стрельнуло у всех в мыслях неприятной догадкой. Вскинув ружьё, один из русских крикнул звенящим от напряжения голосом: "Хэндэ хох!" Из его уст это прозвучало почти как издевательство, но, может, руки всё-таки лучше поднять?.. Штайнмайер смерил взглядом нескольких ободранных и плохо вооружённых людей. В тишине щёлкнул предохранитель "Маузера". Вместо того, чтобы открыть стрельбу, офицер лишь закинул ногу на ногу, удобнее устраиваясь за застеленным грязно-белой скатертью столом. Хромовые начищенные сапоги алчно блеснули. А он, обнажив в невозмутимой улыбке клыки, протянул наполовину полный вином стакан ближайшему красноармейцу. — Warum tut ihr das? Wir sind nicht eure Feinde. Setzt euch und trinkt mit uns auf den Sieg des großen Deutschland. ("Зачем вам это делать? Мы вам не враги. Садитесь, выпейте с нами за победу Великой Германии.") Русские напряжённо переглянулись. Они совершенно не ожидали столь равнодушной и спокойной реакции на своё вторжение. А молодой парнишка, на которого указал немец, влекомый страхом, сделал несколько нетвёрдых шагов и сел напротив, не сводя с него настороженного взгляда. Один из партизан, видимо, их командир, коротко, и зло отозвал его назад, но ответа не получил. Звать ещё раз не стал; не то что ненависть, ничем не прикрытое презрение выражало широкое, полное непонимания лицо. Офицер хрипло, лающе рассмеялся. Не меняясь в лице и позе, он тотчас вскинул руку с взведённым пистолетом, и старшой отряда оказался под прицелом. Он здесь был хозяином положения, и даже его товарищи-собутыльники не значили столько, сколько он. Налётчики-оборванцы откроют стрельбу — подоспевшие солдаты тут же изрешетят их из автоматов. Наклонившись вперёд и не опуская руки, свободной Штайнмайер вздёрнул за подбородок голову парня, сидящего перед ним, проведя большим пальцем по быстро бледнеющей щеке, и всё с той же улыбкой зашипел. — Hast du Angst vor dem furchteinflößenden Deutschen? Du hast nichts zu befürchten, Junge. Glaub mir, an deiner Stelle hätte ich Angst vor denen, die du Freunde nennst. ("Боишься грозного немца? Тебе нечего опасаться, парень. Поверь мне, на твоём месте я бы боялся тех, кого ты зовёшь друзьями.") Рука партизана тряхнула несколько раз в воздухе, ища оружие. Но оно так и осталось в кобуре, ибо с таким противником не стоило рисковать. Мучительно медленно он повернул голову в сторону своих, а затем снова вперился в немца. Спина взмокла от пота, дрожь худых пальцев выдавала панику. Он был из деревни и не так давно мобилизован в армию — совсем недавно взял в руки оружие. Парень молчал, а остальные всё переглядывались, оценивая силы. Едва странный монолог подошёл к концу, на них навели два автомата. Командир без боязни громко выругался и обратился к немцу. — А кто именно должен его пугать, герр офицер? Штайнмайер, бросив быстрый, не слишком внимательный взгляд на заговорившего, переменил положение, оставив наскучившую игру, и в упор приставил дуло Маузера сидящему партизану ко лбу. Тот слабо дёрнулся. Уже другим, не подразумевающим пререканий голосом, Штайнмайер заговорил, с нажимом обращаясь к обер-ефрейтору, своему ординарцу. — Heinz, bring unsere Gäste weg. Sie brauchen nach der langen Reise eine Pause... Verhör sie. Alle. Töte die Unnötigen. ("Хайнс, уведи наших гостей. Им нужен отдых после долгого пути... Допросите их. Всех. Ненужных убейте.") Мгновение — и все будто окаменели. Повисла мёртвая тишина. Красноармейцы обменялись взглядами. Ситуация развернулась совершенно не в их сторону. Они были окружены, и на любое движение немцы отреагируют быстрее. Угроза стала очевидна. Хайнс выпрямился, браво козырнув, направился к партизанам, а следом и солдаты принялись выталкивать их из избы. Приказ был прост и понятен. И вскоре партизан, отняв скудное оружие, отвели в соседний дом. Всех, кроме одного. Оказавшись на мушке у немца, парень, лишний раз стараясь не дышать, всё кривил губы в идиотской, вымученной улыбке и, казалось, мог вот-вот заплакать. Когда дверь закрылась за последним, Штайнмайер устало откинулся на спинку скамьи и, глядя в никуда, пробормотал: Das werde ich bereuen... ("Я об этом пожалею...") Но, скинув с себя наваждение, убрал пистолет в кобуру и, хлопнув в ладоши, с прежним оживлением бодро провозгласил, словно бы и не отдал приказ расстрелять всех пленных. — Nun, das Leben kann alles sein, vor allem im Krieg. Es hat keinen Sinn, darüber zu denken, denn wir bereits alles in der Hand haben. ("Что ж, жизнь может быть разной, особенно на войне. Нет смысла задумываться об этом, тем более, что всё и так в наших руках.") А взглянув на новоиспечённого пленника, что сидел ни жив ни мёртв, злорадно, но уже не так ядовито сузил стальные глаза. Их единственный переводчик сидел сейчас в допросной, но ему и не нужно было быть понятым. — Und schau mich nicht an, als wäre ich ein ein seelenloser Dreckskerl. ("И не надо смотреть на меня, как на бессердечного подонка.") Юноша отвёл голову, пряча перекошенное страхом лицо. Теперь, когда остальных увели, он выглядел забитым и потерянным, совсем мальчишкой. Жался, стараясь стать как можно меньше, всё так же кривился в улыбке, цепляясь обгрызенными ногтями за одежду. Чувства сменялись. Всё напряжение, возникшее в тот момент, когда он решил, что его убьют прямо в избе, спало и сменилось страхом перед ожидающей участью. Можно было лишь предположить, что с ним сделают немцы, и он молча ждал даже самого мимолётного движения в свою сторону, все так же испуганно таращась на немца. Тот вальяжно устроился, вытянув ноги, и изредка поглядывал на него с лёгким интересом сытого хищника. Сердце партизана, взятого живым, почти разрывалось, и каждое мгновение он был уверен, что его пристрелят, как собаку. Но этого не происходило. Штайнмайер, словно бы забыв о его присутствии, переговаривался с приятелями. Хоть и не назвать их близкими друзьями, другой компанией офицер не располагал, и эта была лучше, чем одиночество. В какой-то момент он встретился взглядом с красноармейцем, всмотрелся в бледное чумазое лицо, бегающие глаза, подрагивающие пересохшие губы, и в привычной снисходительно заискивающей манере заговорил, обращаясь скорее к комрадам. — Er hat Angst zu atmen. Was für ein elendes Geschöpf... ("Он боится дышать. Какое жалкое создание.") Штайнмайер поставил перед ним стакан с остатками вина, небрежно бросил на тарелку пару кусков аккуратно нарезанного хлеба, усмехнулся, сверкая зубами. — Iss, Tier. Wir sind schließlich menschlich. ("Ешь, животное. Мы, в конце концов человечны.") Сергей, не веря своему счастью, которое вряд ли можно было назвать таковым, жадно уставился на подачку. Голод пересилил страх, и, несмотря на дрожь, что безостановочно пробегала по телу, он потянул к хлебушку руку. Грязные пальцы, чёрные от копоти и земли, дрожали, как у пьяного. Неестественно медленно, настороженно он взял кусок хлеба. Разломал его, рассматривая, поднося к лицу, пока не решился. И снова покорно-пристыжённо опустил голову. Вино даже трогать не стал. Он всё так же молчал, и только время от времени бросал короткие, пронзительно-тревожные взгляды на офицера. Штайнмайер не мог оторваться от неприглядного зрелища. В глазах у него заплясали азартные огоньки; интерес к пленному возрастал и разгорался. Состраданием к советским людям он никогда не обладал. Отдавал лишь однозначный приказ и закрывал глаза на зверства солдат. Да и сейчас — одно его слово, и жизнь в подёрнутых пеленой страха голубых глазах напротив померкнет. Но что-то останавливало его от расправы. Может после показать парню изувеченные тела его бывших товарищей? Наверняка тот захочет попрощаться. Подавив очередную усмешку, Штайнмайер придвинулся ближе и, склонив голову, заглянул русскому в лицо. — Warum trinkst du nicht? Glaubst du, ich werde dich vergiften? ("Почему не пьёшь? Думаешь, я тебя отравлю?") — Тут он ухмылки не сдержал. — Wie heißt du? Sag mir deinen Namen. Na-amen. Verstehst du? ("Как тебя зовут? Назови мне своё имя. И-имя. Понимаешь?") Партизан вздрогнул всем телом, когда офицер подсел к нему. Глаза метнулись к двери — сбежать? Нет... он же уже мертвец. Парень сглотнул, всё никак не решаясь поднять голову, продолжая таращиться себе под ноги. Он не понимал языка, но несколько знакомых слов и интонация говорили достаточно. И в напряжённом взгляде мелькнуло нечто новое. Дышал пленный тяжело, то и дело сглатывал, а губы нервно подрагивали, не произнося ни слова. И только спустя бесконечно долгую минуту он всё-таки выдавил из себя короткое хриплое. — С-Сергей... — И тут же замолк, съёжившись ещё сильнее. Штайнмайер вновь засмеялся-залаял. Обернулся, весело глядя на товарищей, растянул губы в довольной ухмылке. — Ich mag ihn. ("Он мне нравится.") Порывшись в карманах (он знал, что́ найдёт там), офицер поднес к растрескавшимся губам партизана кусочек колотого сахара и как не своими, внимательными глазами указал на него. — Iss. Süß. ("Ешь. Сладко.") Сахар. Драгоценный сейчас, редкий, чистый. Глаза Сергея, затуманенные страхом, расширились при виде него. Руки задрожали сильнее обычного, когда он протянул их к гостинцу. Но тут же вспомнил рассказы о том, что немцы дают "подарки" перед тем как... Пальцы замерли в воздухе. — Нет... - Прошептал он еле слышно и отдёрнул руку. — Was, willst nicht? ("Что, не хочешь?") — Ещё не до конца осознав, что ему отказали, Штайнмайер дёрнул уголком рта и помахал кистью с зажатым в пальцах белым кусочком перед лицом красноармейца. Может просто не разглядел, не понял, что́ ему предлагают, и потому отказался, испугавшись? Не может же быть это всерьёз. За спиной послышались смешки; глухим, охриплым голосом, какой всегда бывал, после того как тот выпьет, Гёдель спросил: "Haben Sie noch nicht genug gespielt, Herr Oberleutnant?" ("Вы ещё не наигрались, герр обер-лейтенант?"). На что Штайнмайер лишь отмахнулся. Его занимало другое. - Schau. Es ist lecker. Komm, nimm es. ("Смотри. Это вкусно. Ну же, бери.") Сергей отпрянул, прижавшись спиной к бревенчатой стене. Глаза метались, изучая лица немцев, ища хоть каплю милосердия... но находили только насмешки и безразличие в их взглядах. Сглотнув набежавшую водянистую слюну, тихо, но твердо, он ответил. — Нет. Не хочу. Он знал, что, скорее всего, будет дальше: развлечения немцев, пытки, а может и просто мгновенная смерть... Внезапно Сергей рванулся вперёд. Но вовсе не за сахаром. Грязная ладонь судорожно схватила офицера за рукав мундира, и он выпалил на ломаном немецком. — Ich zeige euch Verwundeten! Ich weiß! ("Я покажу вам раненых! Я знаю!") Парень тут же замолчал, испугавшись собственных слов. В глазах читалась мольба: "Возьмите меня в плен! Берите всех живыми!" Мгновенно помрачнев, Штайнмайер прошипел сквозь зубы: "Schwein", вырвал из цепкой хватки рукав и, подорвавшись с лавки, наотмашь хлестнул партизана по лицу. Сахар упал на пол, а пленный, всхрапнув, повалился следом. Гневно раздувая побелевшие ноздри, немец гаркнул вернувшемуся обер-ефрейтору, указывая на ворошившегося у его ног сопляка. — Wegsperren! In den Scheune! Er wird es bereuen, wenn versucht zu fliehen! Ich ziehe alle zur Rechenschaft. ("Под замок его! В сарай! Он пожалеет, если попытается убежать! Спрашивать за это я буду со всех.") Набросив на плечи шинель и запахнув длинные полы, Штайнмайер устремился к двери и, бросив через плечо, — Und niemand darf es sich trauen, ihn anzufassen! ("И никто не смеет его трогать!") — захлопнул её за собой. Сергея грубо подняли за шиворот и выволокли наружу. Он едва держался на ватных ногах. Скула пылала огнем, но парень лишь прерывисто шмыгал носом, пока его тащили к сараю. Тяжёлое дыхание его вырывалось судорожными выдохами. Глаза неотвратимо щипало — он понял, что совершил ошибку. На полу, брошенный, валялся кусочек сахара... А в глубине леса ждали товарищи... Вскоре Сергей оказался один, запертым в маленьком пустом сарае, где не было ни окон, ни соломы. Только по углам лежали совсем небольшие, прелые охапки. Он сел у ближайшей стены, подтянул колени к груди, и, вспомнив всё пережитое, тихо заплакал. В отряде Сергей пробыл недолго. Почти никого не знал. Не успел узнать. Впрочем, и доверие к нему было не у всех, пускай и как к красноармейцу. Иногда, по ночам, вгрызаясь самому себе в горло, он винил себя, ругал: "Вернулся бы в полк, нашёл бы своих. Трус." Ему мерещились презрительные взгляды. Хоть и стал партизаном, изначально парень ведь бежал. От расправы, от войны, от смерти. Да вот только считался ли он дезертиром, если из роты кто и уцелел, того немцы забрали в плен. А кого добили на месте. И возвращаться было некуда. Уйдя тогда, после боя, по уши в раскисшую грязь, он видел, как методично простреливают головы лежащих в поникшей траве, как кованые сапоги, оставляя следы, переворачивают тела. Видел рикошет пуль на спине, стоявшего на коленях с поднятыми руками Кулика. Его окровавленные ладони. И пролежав так весь день, Сергей отполз вечером за кусты, а от туда — сразу в лес. Дожди уже лили во всю, и шёл он по лесу почти не скрываясь. Отсиживаясь днём в оврагах, на следующий вышел к партизанскому отряду. Где его накормили, расспросили. И началась другая жизнь. Но вот только не успела она долго продлиться.