Чёртовы манеры

Оливер Брум был из тех детей, что имели всё и ничего одновременно. Все хотели дружить с сыном директора Академии Святых и Великих. Но никто не хотел дружить с Оливером Брумом. Оливия справлялась заметно лучше, умея отшлифовывать острые углы вежливой улыбкой и правильными фразами. Но и она не сумела преуспеть в выстраивании настоящих отношений, будучи еще более отстраненной и недоверчивой, чем её брат. У Оливера был тяжелый, противоречивый характер, но большую часть своей жизни он все же соглашался быть трофейным другом, пока наконец не устал обжигаться о наигранную ложь и откровенное использование. Не то чтобы у него совсем не было настоящих друзей. Просто их было мало, и они в конечном итоге всегда предпочитали кого-то менее несносного, чем Оливер. Потому он дорожил лицейскими друзьями. У них было много общего. В основном, правда, проблемы в семье и преждевременный экзистенциальный кризис, но это уже было крепким фундаментом для их отношений. Он и сам не заметил, как они сошлись. Наверное, это всё был стресс выпускных классов. Оливеру хотелось верить, что это навсегда, но академия незаметно начала отдалять их друг от друга. Что уж говорить об Оливии, которая и вовсе о нем забыла. И как бы Оливер не старался, не глотал гордость и не бегал за ними, не искал поводов провести время вместе, он не имел власти забрать их из марева их собственных проблем. Потому он со временем сам перестал лезть и стал намеренно избегать Леона с Готье. Знал, что в дурном настроении сорвется на них, наговорит много лишнего, и потом будет долго сожалеть о собственном красноречии. — Ай! Рапира с противным лязгом откатилась куда-то в сторону. Глухой удар спиной о прохладный паркет фехтовального зала вышиб из лёгких воздух, заставив вскрикнуть. Свет ламп тут же заслонила чужая фигура. Эллиот Лафар, сняв маску, протягивал ему руку. — Извини, я переборщил. Оливер, чувствуя, как по спине растекается тупая боль, смерил его долгим колючим взглядом, а после оттолкнулся от паркета, поднявшись самостоятельно. — Не переборщил, — процедил он, отряхивая форму. — Я зазевался. Бывает. Эллиот мягко опустил ладонь. — Всё равно извини, я буду осторожнее, — он произнёс это с таким смущением, что Оливера аж передёрнуло. Будто бы тому и впрямь было дело до того, не пострадал ли его оппонент. — Нечего осторожничать, — он резко наклонился, подбирая свою рапиру. Холодная рукоять немного привела его в чувство. — Драться так драться. Эллиот лишь кивнул, приняв стойку, и их клинки вновь схлестнулись с металлическим звоном. Оливер безошибочно мог сказать, что Лафар его бесил до мозга костей. Его было слишком много на один квадратный метр. Мало того, что он жил в комнате напротив и вечно ошивался где-то рядом, так их еще и при каждом удобном случае ставили в пару. А ведь их фамилии явно были не близко по алфавиту. Это пахло если не подвохом, то точно вселенской несправедливостью. Он бесил Оливера своей показной элегантностью, вечно грустным отстраненным взглядом, навязчивыми, но неуклюжими попытками подружиться и даже этим стоическим видом, с которым он вечно ходил один. Оливер не хотел его ни понимать, ни принимать. Он хотел одного — чтобы Эллиот наконец оставил его в покое и не нервировал. А всё потому, что нечего так провокационно себя вести и выглядеть. Его внешность, манера одеваться и держаться были слишком выбеленными даже для чистокровного. Всё в Эллиоте кричало о фальши и подвохе, от которого он, Оливер, держался бы подальше даже без отцовских предубеждений. Ах да, об отцах. Во-первых, какой, к чёрту, адекватный сын может вырасти у идейного тирана, едва ли не самого влиятельного человека в стране, чьего имени побаивались даже в их кругах? О нет, Лафар-младший наверняка был тем ещё отмороженным ублюдком, просто тщательно это скрывал под маской меланхоличной вежливости. Во-вторых, он, Готье, Леон и их семьи и так были на мушке у команданте за свое вольнодумство. Очень умелый ход — подослать сына, чтобы сблизиться и выведать что-то компрометирующее. Слишком удобно, что этот беловолосый щенок так настойчиво таскался именно за самым эмоционально нестабильным членом их компании. А Готье с Леоном, как назло, пытались его с ним свести. Будто свахи какие-то. Да даже Оливия, держащая всех на расстоянии вытянутой руки, вступалась в этот спектакль. Они явно старались решить его проблемы, просто передав его в новые руки. Но Оливеру лучше снова оказаться одному, чем ошибиться. А Эллиот Лафар был самой сложной, самой опасной из этих ошибок в потенциале. — Оливер, — в очередной раз начал Эллиот, подходя к их столу за завтраком. Его волосы, собранные в низкий хвост темной лентой, слегка растрепались. Оливер мысленно вздохнул. Только Эллиот Лафар, прости господи, мог собирать волосы лентой и выглядеть при этом как произведение искусства, а не городской сумасшедший. — Ты случайно не брал… — Брум, — резко оборвал его Оливер. Он вложил в этот слог весь свой скепсис и раздражение. — Для тебя — Брум. И ничего я не брал. Еще вопросы?! Готье с осуждением покосился на него. А Эллиот мягко опустил веки и сделал едва заметный шаг назад. Оливера аж скривило от такой раненной невинности. Конечно, теперь все будут винить именно его в грубости. — Я лучше в другой раз подойду, — глухо ответил Эллиот. Он кивнул всем остальным и ушел, сев за стол у окна в гордом одиночестве. Оливер краем глаза зацепился за прямую спину, за волосы, в коих тонул утренний свет, перемежая их в жидкую платину. Эта внешность раздражающе приглядывалась ему — да что уж там греха таить, он ловил себя на том, что изучает его профиль или изгиб запястья, когда Эллиот что-то писал. Это мешало Оливеру прямым текстом послать этого человека. Замечали это и друзья, что теперь использовали это как козырь в своих глупых уговорах. «Ты на него пялишься», — обычно говорили они, и звучало это так, будто они нашли ему пару на собачьей выставке. Омерзительно. Оливер просто всегда любил эстетичные вещи, ничего больше. Молчание за столом стало густым и неловким. — Да что с тобой не так с утра? — наконец взорвался Готье, отодвигая чашку. — Он же просто пытался поговорить. — Ой, заткнись, Хитклиф, — процедил Оливер. — Угадай, какой палец показываю. Он с красноречивым намеком выставил перед ним ладонь, на что Готье больно пихнул его ногой под столом, и Оливер поспешил ответить тем же. — Готье прав, — вступился Леон, игнорируя их перепалку. — Он был вежлив и ничего тебе не сделал. Это просто грубо. И жестоко, если уж на то пошло. Закончив пинаться, Оливер обиженно насупился, демонстративно делая глоток газировки. Пузырьки щипали язык, вызывая знакомое, почти успокаивающее раздражение. Он уже знал, что будет дальше. — Он не кажется плохим, — начал Готье с видом моралиста. — И он явно хочет с тобой общаться. А ты, ей богу, ведёшь себя как строптивая невеста на смотринах. Ну мы же не можем с тобой всё время быть рядом. У тебя должны быть и другие… — А вы мне и не сдались, — сквозь зубы процедил Оливер. — Я не хочу с ним иметь ничего общего. И точка. Можно больше не обсуждать? Хитклиф и Кагером смерили это такими красноречивыми устало-разочарованными взглядами, что захотелось остаток газировки пролить прямо на их светлые головы. Предатели. Как они не понимали, что этот человек может им жизни разрушить! Достаточно просто сказать лишнего. Да и… да и он и без того терзался сомнением, что, может, он ошибается. И тогда получается, что подвоха нет, это он сам полный придурок, что занимается систематическим психологическим насилием над тем, кто ни в чем не виноват. Эта мысль вызывала тошнотворный прилив стыда, от которого хотелось выдрать себе глотку. — Да ты сам-то слышишь, какую ахинею несешь? — поинтересовался Леон, откидываясь на спинку стула. — В любом случае, имей ты манеры. От того, что ты ответишь на вопрос, у тебя гордость не обвалится. — Не обвалится, — передразнил Оливер. — А потом, когда я раззявлю рот и начну жаловаться на отца или на политику, вся эта информация аккуратненько ляжет на стол к его папочке. Тогда у нас будут большие проблемы, умники. С этими словами он резко встал, и скрип стула по кафелю заставил треть учеников обернуться. Не поправляя его, он широким шагом покинул столовую. Хитклиф что-то пропел ему вслед, но Оливер и слушать не стал. Уши горели, в груди клокотала знакомая, удушающая смесь гнева и стыда. Он отлично знал, что привязанность была его слабым местом. Стоит проявить каплю тепла, показать, что он хоть кому-то небезразличен, как он поведется, все его стены рухнут и осыпятся мелкой крошкой. Он будет цепляться за человека и терпеть всё, позволяя откровенное использование, пренебрежение и любые формы психологического насилия. Да хоть кровь пить, он сам шею подставит, лишь бы при этом по волосам гладили. Эта зависимость была хуже любой химической дряни, а боль от потери в тысячу раз мучительнее ломки. А довериться Эллиоту Лафару… О, это было все равно что добровольно лечь под гильотину и рассчитывать, что палач окажется сентиментальным… Оливер уже обжигался о жестокость тех, кто сам к нему тянулся. Позволял себе привязаться, пока его не отшвыривали, когда он становился неудобным и ненужным. Он знал, что если привяжется к Эллиоту, то будет терпеть всё, даже если Лафар-младший окажется ровно таким же тираном, как его отец, и начнёт методично ломать его, испытывая свою власть… А кровь не вода. Ну не может сыночек, с которого команданте пылинки сдувает, быть нормальным человеком. Именно поэтому эта вся игра в одиночество и ранимость была такой отвратительной. У Лафара-старшего был единственный наследник. Его гордость, его продолжение. Разве позволил бы такой человек, фанатик своей идеи, своему главному творению быть слабым? Сочувствующим? Иметь не самую благонадежную компанию? Никогда. Оливер так и чувствовал, что в сторону Эллиота даже дышать неправильно нельзя, не то что позволять себе думать о нем в двусмысленном ключе. Сама фамилия обрекла его на социальное одиночество. И всё равно. Чёрт побери, всё равно. Когда в очередной раз на фехтовании уже Эллиот от его не в меру сильного удара летел на пол и не спешил вставать, а просто стягивал защиту и лежал на спине, раскинув руки, и смотрел снизу вверх влажными светло-голубыми глазами, то Оливер, проглотив ком гордости и проклиная всё на свете, протягивал ему руку. Чёртовы манеры, вбитые отцом.