Чужая игра

Октябрь 1996. В квартире на Ленинском проспекте, которую Витя купил полгода назад на «чистые», царил непривычный для этого места хаос. Но хаос особенный, пахнущий детской присыпкой, молоком и свежим бельём. Витя Пчёлкин, в домашних трениках и футболке, стоял посреди гостиной с крошечной, краснощекой свёрткой на руках. Маленькая Маша, месяц от роду, устроила концерт на всю квартиру, и все его попытки применить логику, систему и расчёт к процессу укачивания терпели сокрушительное поражение. Из кухни донёсся смех. Женский и мужской — низкий, басистый. Катя, в просторном халате, вышла, вытирая руки. Увидев его потерянное лицо, она усмехнулась. — Всё по твоим схемам, главный финансист? Актив не поддаётся управлению? — Актив предъявляет необоснованные требования к ликвидности, — буркнул он, но глаза его, глядя на дочь, были беззлобно уставшими и бесконечно мягкими. — И нарушает все графики платежей. — Дайте сюда нашего нарушителя, — Катя бережно забрала у него Машу, и почти сразу плач пошёл на убыль. — С ней нужно не как с общаком. С ней нужно по-честному. В прихожей раздался звонок, а потом и голоса. В квартиру, снимая на ходу дорогие полупальто, ввалились Белый, Космос и… Фил. Фил нёс огромного плюшевого медведя, который смотрелся в его руках как трофейная игрушка. — Ну что, где наше пополнение? — спросил Белый, и в его сдержанной улыбке была неприкрытая нежность. — Спит уже, — шепотом сказала Катя, показывая на задремавшую на её плече Машу. — Как банковский день в Швейцарии, — кивнул Космос, ставя на стол бутылку дорогого коньяка и аккуратный конверт. — От нас. На первые памперсы. Или на первый «Мерседес». Как решишь. Фил молча подошёл, неловко потыкал пальцем в сторону медведя, а потом его взгляд упал на спящую Машу. Его всегдашняя нахмуренность куда-то испарилась, осталось что-то неумелое, почти растерянное. — Здоровенькая, — хрипло выдавил он. — В мать. Умная будет. Это было высшей формой одобрения. Витька поймал взгляд Кати — она улыбалась, глядя на Фила, и в её улыбке не было уже ни тени старой вражды. Он стал её дядей Валерой, который грозно рычит, но уже месяц тайком приносит самые дорогие импортные фрукты «для мамки». Через час они сидели на кухне. Машу уложили в кроватку. Коньяк был налит, но пили неспешно. Говорили о делах, но как-то иначе — спокойнее, словно главный актив уже был в безопасности. — По чешскому каналу всё чисто, — докладывал Витя. — Новые контрагенты, всё прозрачно, как слеза. С ФСНП тишина. Борис Иваныч, говорят, внезапно вышел на пенсию и срочно укатил к тёплому морю. — Кто бы мог подумать, — с лёгкой иронией сказала Катя, поправляя полотенце на плече. Она была теперь не просто бухгалтером. Она была стратегом. Она видела схемы изнутри и снаружи, и это делало их общее дело практически неуязвимым. Белый доверял ей безоговорочно. Она стала тем самым «своим», о котором он говорил когда-то. — Так-то вот, — поднял рюмку Белый. Он смотрел то на Виктора, то на Катю. — Раньше я думал, семья — это мы. Бригада. А оказывается, семья — она больше. Она как бизнес: если правильно вести баланс, то даже в убыточный год есть ради чего работать. За вас. И за неё. Он кивнул в сторону комнаты, где спала Маша. Выпили. Молча. Слов было не нужно. Проводив гостей, Витя вернулся в гостиную. Катя стояла у кроватки, поправляя одеялко. — Никогда не думал, что самый важный актив в моей жизни будет оцениваться не в долларах, — тихо сказал он, обнимая её сзади. — А в чём? — так же тихо спросила она, положив свою руку на его. — В тишине, — ответил он, глядя на ровное дыхание дочери. — В этих вот трёх часах ночи, когда она наконец засыпает. В этом твоём взгляде. Это — неликвид. Его нельзя вывести, обналичить или вложить. Его можно только хранить. И защищать. Любой ценой. Катя повернулась к нему, прижалась лбом к его плечу. — Значит, будем защищать. Вместе. Как всегда. — Как всегда, — повторил он. За окном горела Москва, большая, жадная и опасная. Но здесь, в этой квартире, среди папок с отчётами, расставленных рядом с пачками подгузников, царил свой, выстраданный и бесценный мир. Мир, который они создали из обмана, страха и расчёта и превратили в нечто простое и прочное. В семью. Их игра была окончена. Началась жизнь.