Тонкий лёд

Лёд встретил холодом. В раздевалке гудели голоса, короткий смех, обрывки фраз; кто-то нервно затягивал шнурки, кто-то молча смотрел в пол, словно уже был где-то далеко. Коннор переоделся не спеша и вышел на каток, позволяя движениям сложиться самим. Первые скольжения были осторожными из-за боли, которая тут же напомнила о себе. Локоть тянул, синяк под формой отзывался тяжестью, но это не выбивало, а наоборот возвращало в тело, держало его здесь. Работа пошла ровно, без надрыва, без желания что-то доказывать. Прыжки ложились один за другим: выверенные, устойчивые, с тем ощущением, когда тело слушается, а мысли не вмешиваются. Коннор вдруг поймал себя на тихой радости: он может. Несмотря на боль, несмотря на напряжение последних дней — он выходит и делает. Просто делает. Так, как умеет. Где-то сбоку мелькнул Хэнк. Спокойный, собранный, наблюдающий. Его присутствие не давило, а скорее держало, как ориентир, к которому не нужно тянуться, но который всегда на месте. Тренировка закончилась почти незаметно. Коннор остановился у борта, переводя дыхание, и только тогда усталость догнала его. Он снял перчатки, аккуратно сложил их, и именно в этот момент рядом появился Саймон. Лёгкая улыбка, пара слов о льде и расписании, небрежная шутка про то, что падать тоже нужно уметь красиво. Коннор неожиданно рассмеялся коротко, тихо, и отметил как легко даётся разговор, когда не нужно держать дистанцию. Было просто приятно, потому что не требовало усилий. В гостиницу они с Хэнком вернулись уже под вечер. Усталость была ровной, правильной, после которой хочется горячего душа и тишины. Коннор снова поймал себя на том, как естественно они с Хэнком идут рядом, как не возникает неловкости в молчании, как разговоры не обрываются и при этом не требуют усилий. Они снова спустились в ресторан, снова сели за столик, заказали ужин и вечер сложился сам, без напряжения, будто у него и не было другого варианта. Коннор заметил, что не устаёт от Хэнка. Совсем. Более того, иногда возникало странное, тихое ощущение нехватки, словно этого присутствия всё равно было мало: хотелось ещё несколько минут, ещё одну фразу, ещё один взгляд. Мысль была опасной, почти собственнической, и он тут же ловил себя на ней, аккуратно, но настойчиво отодвигая в сторону. Он слишком хорошо знал, как легко перейти грань, если дать таким ощущениям слишком много пространства. И всё же он больше не пытался себя обманывать. Где-то внутри уже оформилось понимание, не громкое, но упрямое. Не абстрактное и не безопасное, не в той удобной форме, которую можно объяснить благодарностью. А намного сложнее и глубже, чем хотел бы. Он был влюблён в Хэнка. Коннор не знал, что с этим делать, и сейчас не хотел знать. Сегодня был не тот день. Завтра начиналась официальная часть Национального чемпионата. Завтра снова будет лёд, взгляды, ожидания, оценки. А сегодня был тихий ровный вечер , наполненный разговорами ни о чём и обо всём сразу. Вечер, в котором он позволил себе просто быть рядом, не заглядывая дальше этого момента и не требуя от себя решений. Пока этого было достаточно. *** Арена жила своей жизнью: громкой, плотной, пульсирующей. Коннор почувствовал это ещё до входа: гул пробивался сквозь стены, накатывал волнами, смешивался с голосами, эхом шагов, металлическим звоном, короткими командами, брошенными на ходу. Когда он оказался внутри, движение оказалось повсюду. Тянулись провода, проверяли свет, по коридорам скользили люди с бейджами, камерами, планшетами — всё было в процессе, всё куда-то спешило. Национальный чемпионат уже шёл, и это ощущалось не как событие, а как состояние плотное, насыщенное, не допускающее пустоты. Фигуристы были повсюду. Костюмы вспыхивали цветом, блёстки ловили даже холодный служебный свет. Кто-то смеялся слишком громко, будто выталкивал из себя напряжение. Кто-то сидел, уткнувшись в телефон, отгородившись от мира. Кто-то разминался в углу, двигаясь так, словно вокруг никого не существовало. Коннор шёл медленно, позволяя привычной собранности вернуться самой, без усилия. Это место он знал. Этот шум был уже как родной. В нём было не так страшно, как по-своему спокойно. На секунду внутри кольнуло коротко и неожиданно. Маркус и Норт. Обычно в такие дни они были рядом даже если не выступали, даже если просто сидели где-то неподалёку. Сейчас их отсутствие ощущалось странно, как незаполненное пространство в знакомой картине. Они осознанно пропустили этот сезон, и Коннор уважал их решение, но всё равно ловил себя на тихой, упрямой тоске по голосам, по спокойной уверенности Маркуса, по сдержанной поддержке Норт. Он не стал отгонять эту мысль. Она пришла сама и имела право остаться. Но рядом был Хэнк. Это ощущалось как присутствие: плотное, устойчивое, надёжное. Чуть в стороне мелькнул Саймон, помахал рукой, что-то сказал кому-то из своей команды и вскоре вернулся, вставая рядом так естественно, будто они уже давно привыкли держаться вместе. Коннор поймал себя на том, что это странно успокаивает. Они ждали жеребьёвку. Это ожидание всегда было особенным, паузой в которой мысли начинали вести себя слишком свободно. Коннор сидел, сцепив пальцы, и смотрел, как объявляют фамилии, номера, порядок выхода. Сердце билось ровно, но где-то глубже, под этим спокойствием, нарастало знакомое давление. Когда назвали его имя и позицию, Хэнк коротко усмехнулся. Не показно а удовлетворённо, по-профессиональному. — Третий с конца, — сказал он, поворачиваясь к Коннору. — Поздравляю, остаешься фаворитом. Коннор медленно выдохнул, словно сбрасывая лишний воздух из лёгких. — Да, — ответил он спокойно. — Понимаю, это преимущество, но ждать… — он пожал плечами. — Всегда сложнее. Проще было бы выйти, откатать и уйти с этим в тишину. Он не жаловался, а скорее просто обозначал факт, но Хэнк всё равно приподнял бровь. — Не припомню, чтобы ты раньше ворчал, — заметил он с лёгкой насмешкой. Коннор бросил на него боковой взгляд, уголок губ едва заметно дёрнулся. — С кем поведёшься, — ответил он. — От того и наберёшься. Хэнк коротко хмыкнул, почти довольно. Ему это нравилось. Нравилось видеть в Конноре не только собранного спортсмена, но и живую реакцию, сарказм, ту самую искру, которая раньше пряталась глубоко под контролем. Он ничего не сказал вслух, просто отметил это про себя, так же, как когда-то отмечал удачный заход в прыжок или точно пойманный ритм программы.                                                       *** Шум арены нарастал, ожидание тянулось. Фамилии объявляли одну за другой, и с каждым новым выходом Коннор чувствовал, как внутри что-то постепенно сжимается, не болезненно а точно как перед прыжком. К тому моменту, когда назвали участника перед ним, внешний шум почти исчез. Всё сузилось до телесных ощущений: плотности костюма на коже, ровного давления коньков, лёгкого пульса в висках. А потом прозвучало его имя. Громко. Чётко. С тем самым оттенком, который всегда появлялся, когда диктору хотелось подчеркнуть значимость момента. Его представляли не торопясь, подробно, напоминая о победе на Чемпионате Мира, называя новым дарованием одиночного катания и, конечно, упоминая тренера — олимпийского чемпиона Хэнка Андерсона. Где-то между этими словами мелькнуло и «звёздный дуэт». Коннор успел почувствовать короткий укол раздражения, но оно растворилось, стоило ему сделать шаг вперёд. Он скользил к центру катка, и слова теряли вес. Они пролетали мимо него как шум трибун, как вспышки камер, как чужие ожидания. Костюм переливался изумрудными камнями, ловя свет, но Коннор не думал об этом. Он чувствовал лёд под лезвиями — знакомый, холодный, настоящий. Тот, который всегда был с ним. Остановившись в исходной позиции, он задержался на мгновение. Не для публики, а скорее для себя. Тихо выдохнул, позволяя плечам опуститься, телу занять нужное положение. Где-то сбоку он знал: Хэнк смотрит. Не давит, не требует большего, а просто рядом. И в этот момент всё остальное перестало существовать. Музыка легла на лёд мягко, почти невесомо, и Коннор сделал первый толчок так, словно осторожно входил в воду, чувствуя её глубину и сопротивление. Лёд ответил сразу, лезвия послушно скользнули, и тело поймало ритм раньше, чем разум успел вмешаться.  Программа была выстроена чисто. Без избыточности, без желания ошеломить сложностью ради самой сложности. Всё находилось на своём месте. Прыжки ложились уверенно, с правильной осью, без дёрганья и паники в воздухе. Каждый выход был ровным, устойчивым, ведь Коннор заранее знал, где окажется его тело в следующую секунду. Он не торопился, и именно в этом была сила. Он скользил по катку так, словно не толкал себя вперёд, а позволял движению нести. Руки шли за корпусом, не резали пространство, а мягко вписывались в него. Коннор не бежал от пауз, не заполнял их механикой, а принимал их короткими замедлениями, точными переносами веса, тем самым дыханием, которое раньше старательно вычищал из прокатов. Хэнк увидел это сразу. Не как зритель а скорее как человек, который годами смотрел на лёд через призму тел, нервов и ошибок. Тело Коннора менялось: становилось чувствительнее, мягче. В движениях появлялась текучесть — не выученная, не доведённая до автоматизма. Да, лицо всё ещё оставалось сдержанным, эмоции не выходили наружу так, как хотелось бы, но это уже не была холодная механика. Это было живое тело, которое начинало слышать себя. Хэнк знал что сейчас рано требовать большего. Важно было не спугнуть это состояние. Он был уверен: на Олимпийских Коннор сможет показать другого себя. Не резко и не внезапно, а шаг за шагом, прокат за прокатом. Музыка подходила к финалу, и Коннор собрал последние секунды с той же аккуратностью, что и начало. Без суеты, без попытки выжать эффект. Последнее движение — чистое, выверенное. Он остановился ровно в тот момент, когда затих последний звук — не раньше и не позже, будто они с музыкой договорились заранее. Секунда тишины. А потом арена взорвалась аплодисментами. Шум накрыл сразу, плотный, громкий, живой. Коннор стоял на льду, позволяя этому звуку пройти сквозь себя, не цепляясь за него, но и не отталкивая. Он знал что это было хорошо. Не идеально в том смысле, в каком он сам хочет, но правильно, честно. Так, как должно было быть именно сегодня. Где-то сбоку Хэнк медленно выдохнул и позволил себе короткую, почти незаметную улыбку. После того как Коннор покинул лёд, время будто потеряло привычную форму. Оно растянулось, стало вязким, тянущимся, наполненным ожиданием и посторонними голосами. Объявление результатов уже было близко. Люди начали собираться у экранов, шум постепенно стихал, сменяясь напряжённым ожиданием. Коннор стоял рядом с Хэнком, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее обычного, и не пытался это остановить. Таблица появилась неожиданно — яркая, чёткая, без эмоций. Фамилии, баллы, места. Вторая строка. Его имя. На секунду Коннор просто смотрел, не сразу позволяя себе осознать. Потом выдохнул глубоко, медленно, словно только сейчас понял, что всё это время держал воздух. Второе место. Отличный результат. Уверенный. Честный. Хэнк усмехнулся рядом не широко, не показательно, но в этой усмешке было столько удовлетворения, что Коннор невольно улыбнулся в ответ. Это было не триумфальное счастье, не эйфория. Это было тёплое, устойчивое чувство правильности. Ощущение, что он стоит там, где должен быть. И это ощущение хотелось сохранить.                                                                                          *** Раздевалка постепенно пустела. Шум стихал, голоса становились реже, будто пространство само выдыхало после напряжённого дня. Коннор сидел, завязывая шнурки на кроссовках, и чувствовал привычную усталость в теле. Когда к нему подошёл Саймон, это было естественно. Он говорил легко, без нажима, без подтекста в словах, просто предложил отдохнуть, выдохнуть, сходить в бар при гостинице. Коннор услышал себя со стороны, когда ответил, что не пьёт, но может составить компанию. Услышал, как в голосе нет сопротивления. Потому что отказываться было бы… грубо. Потому что Коннор всегда был таким, тем, кто не ломает чужих ожиданий, если они не причиняют прямого вреда. Хэнк шёл рядом по коридору, и Коннор чувствовал его присутствие почти физически, как тёплую линию сбоку. Когда Хэнк предложил поужинать вместе, в этом не было давления, просто обычная фраза, спокойная, даже будничная. И именно поэтому отказ дался так тяжело. Коннор замялся. Всего на секунду, но этого хватило. — Я… уже договорился с Саймоном, — сказал он и тут же, почти поспешно добавил: — Но если хотите, можете к нам присоединиться. Он сказал это честно, не из жалости и не из попытки усидеть на двух стульях. Просто потому, что не хотел, чтобы Хэнк остался в стороне. Потому что мысль о том, что он идёт куда-то без него, отзывалась странным, глухим дискомфортом. Ответ Хэнка был слишком быстрым, слишком выверенным. — Не стоит, — сказал он. — Он звал тебя. Я там буду лишним. И в этих словах не было упрёка или злости. Именно это и делало их болезненными. Коннор кивнул, но внутри всё сжалось. Он вдруг остро почувствовал себя… неправым. Хотя не мог сформулировать в чём именно. Он не делал ничего плохого, не выбирал Саймона вместо Хэнка. Он просто согласился на приглашение. Но ощущение было такое, будто он сделал шаг в сторону, а что-то важное осталось позади. Хэнк шёл рядом, глядя прямо перед собой. Снаружи он выглядел спокойно, ровно, собранно, как и полагается. Внутри же происходило куда больше, чем он позволял себе показывать. Он видел Саймона. Видел, как тот смотрит на Коннора слишком внимательно, задерживаясь на нем взглядом словно примеряясь. Хэнк отметил это сразу, почти автоматически, не как ревнивый подросток, а как взрослый человек, который слишком хорошо умеет читать такие взгляды. И от этого внутри поднялось раздражение — не резкое, не вспышкой, а тяжёлое, липкое, оседающее где-то под рёбрами. Ревность. Слово возникло само, и он тут же попытался оттолкнуть его, будто оно было лишним, неуместным. Он не имел на это права. Ни по возрасту, ни по положению, и тем более, ни по здравому смыслу. Коннор его подопечный. Молодой, талантливый, только начинающий открываться миру. Рядом с ним должен быть кто-то другой, более подходящий, его возраста. Или хотя бы не настолько старше. И тогда в голове всплыла мысль, от которой стало почти физически не по себе: у меня сын младше него. Всего на несколько лет, но этого было достаточно. Достаточно, чтобы внутри щёлкнула граница. Чёткая, жёсткая, непреложная. Через такие не переступают. От этого осознания не стало легче. Наоборот. Потому что понимание правильности ничего не отменяло. Оно не выключало чувство. Не стирало желания быть рядом. Не гасило ту тихую, упрямую привязанность, которая росла день за днём в разговорах, в тренировках, в молчании, в слишком долгих взглядах, которые он ловил и тут же отводил, будто это могло что-то исправить. Хэнк одёрнул себя, жёстко, почти грубо. Хватит. Это не его история. Не его право. Он взрослый. Он должен быть взрослым. Коннор шёл рядом молча, и в этой тишине оказалось слишком много всего сразу. Вина, которую нельзя было объяснить словами. Желание остановиться, повернуться, что-то сказать — и полное, пугающее непонимание, что именно можно сказать, чтобы не стало хуже. Но никто ничего не сказал. Они просто пожелали друг другу хорошего вечера и разошлись к своим номерам разными дорогами. И это было правильнее всего. Но от этого не становилось легче.                                              **** Бар встретил его мягким полумраком и негромкой музыкой в которой не было настойчивости. Саймон уже сидел за столиком, чуть подавшись вперёд, с тем самым расслабленным видом человека, который умеет ждать и не превращает это в давление. Увидев Коннора, он улыбнулся легко, без нажима, и Коннор поймал себя на том, что плечи сами собой опускаются. Вечер складывался ровно, даже уютно. Небольшое пиво для Саймона, безалкогольный мохито для Коннора. Разговор шёл по знакомым дорожкам: соревнования, прокаты, судьи, всё то, что не требовало осторожности. Иногда появлялись улыбки, тихие шутки, даже немного заговорщические, когда речь заходила об Аманде. Коннор смеялся негромко, искренне, и отмечал это про себя не сразу. Саймон был лёгким собеседником. Рядом с ним не нужно было быть собранным, и это само по себе расслабляло. И всё же, стоило разговору сдвинуться ближе, Коннор почти незаметно отступал — фразой, паузой, сменой темы. Стоило Саймону ненавязчиво сдвинуть разговор ближе, интонацией или намеком, Коннор возвращался к тренировкам, к планам, к поверхностному. Не резко. Не из недоверия. Просто потому что внутри уже было занято. Он видел флирт — тонкий, аккуратный, без давления. Считывал его сразу, почти автоматически, и именно поэтому не отвечал. Ни жестом, ни взглядом, ни интонацией. Стоило Саймону улыбнуться чуть дольше обычного, задержать взгляд на полсекунды как внутри что-то смещалось, уводило в сторону. В мыслях всплывал Хэнк. Не как образ, а как ощущение. Тяжесть ладони на плече. Короткое, почти небрежное объятие. Ворчание, которое почему-то грело сильнее любых слов. То, как он сорвался к нему из-за глупых мыслей о скорости. Как не отмахнулся, не свёл всё к шутке, а приехал. Как посадил на байк и повёз, не чтобы доказать что-то, а чтобы дать почувствовать. Как Коннор прижимался к его спине, смеялся от ветра и скорости, на несколько минут забывая обо всём остальном. Саймон говорил о чём-то своём, но слова проходили мимо, не задевая глубоко. Коннор слушал, кивал, отвечал машинально, почти правильно. А внутри оставался рядом с Хэнком, в этом ощущении защищённости и простоты, которое не требовало объяснений. И в какой-то момент это стало ясно окончательно. Не как вспышка, а как тихое, упрямое знание. Он уже не просто испытывал чувства. Он выбрал их. Даже не произнося этого вслух. Даже понимая, что это пугает. Он понял это в тот момент, когда Саймон вдруг накрыл его руку своей. Жест был осторожным, почти вопросительным, без давления, с возможностью отступить. — Завтра у нас свободный день, — сказал Саймон спокойно. — Может, сходим посмотрим Бостон? Просто… вместе. Слово вместе осталось между ними. Коннор посмотрел на их руки, задержался на секунду, а потом аккуратно, почти с сожалением, убрал свою. Не резко, и не отталкивая. Просто возвращая её себе на колени. — Прости, — сказал он тихо. — Мне правда приятно с тобой. Он на мгновение замолчал, подбирая не формулировку, а смелость. — Но я чувствую чувства к другому человеку. И не хочу притворяться. Напряжение вспыхнуло коротко под рёбрами. Он ждал любой реакции: разочарования, злости, отстранённости. Но Саймон остался тем, кем и был всё это время. Он чуть улыбнулся — мягко, без горечи, без попытки скрыть что-то лишнее. — Жаль, — сказал он просто. — Но я рад, что ты сказал честно. Он сделал паузу, давая словам улечься. — Значит… сможем погулять как друзья? И это слово, друзья, не обесценивало случившегося. Не стирало тепла. Оно просто аккуратно меняло форму. Коннор улыбнулся в ответ на этот раз свободнее, без внутреннего зажима. — Да, — сказал он. — Мне бы этого хотелось. Он почувствовал странное облегчение, как будто сделал шаг туда, где не нужно было больше юлить, скрываться, делить себя на части. Саймон был хорошим человеком. И, возможно, в другой жизни, в другое время… Но сейчас Коннор точно знал: он не может смотреть на других. Не потому что кто-то запретил. А потому что внутри уже было занято — глубоко, тихо, всерьёз. И это осознание пугало. Но ещё больше оно давало странное, почти болезненно тёплое чувство цельности. *** Коннор проснулся без рывка, без привычного внутреннего толчка, будто кто-то дёрнул за нитку. Он просто открыл глаза и какое-то время лежал, глядя в потолок, позволяя этому утру быть. Внутри было удивительно спокойно, как после долгого разговора, который наконец расставил всё по местам, даже если ни одного слова не было сказано вслух. Он прислушался к себе, к дыханию, к телу, и отметил это состояние не с осторожностью, а с тихим принятием. Он пошёл в душ, и тёплая вода легла на плечи, на спину, смывая остатки сна, но не унося это внутреннее равновесие. Обычно даже здесь он двигался на автомате, мысленно перебирая расписание, шаги, тайминг. Сегодня этого не было. Он стоял под водой дольше обычного, не спеша, не подгоняя ни себя, ни мысли, позволяя им быть такими, какие они есть. Вчерашний вечер не требовал разбора. Он уже сделал своё, и теперь это просто оставалось с ним. Когда он спустился на завтрак, утро в зале ещё не успело стать шумным. Пространство было полупустым, свет мягко ложился на столы, и люди говорили вполголоса, будто берегли это время для себя. Коннор взял поднос, выбрал что-то простое: яйца, тост, фрукты. Он уже почти отошёл от буфета, когда взгляд сам собой зацепился за знакомую фигуру у дальнего столика. Хэнк. Коннор даже остановился на секунду, слегка удивлённый. Хэнк сидел, уткнувшись в чашку кофе, плечи чуть ссутулены, лицо ещё не до конца проснувшееся. Вид у него был… настоящий. Не тренерский. Не собранный. Просто человек, который явно пожертвовал своим сном. Коннор поймал себя на тёплой, почти домашней улыбке и пошёл к нему. — Я не ожидал увидеть вас так рано, — сказал он, ставя поднос на стол и садясь напротив. Хэнк поднял взгляд, хмыкнул, сделал глоток кофе и только потом ответил: — У нас ранняя тренировка, если ты забыл. Пришлось пожертвовать священным утренним сном. В голосе было привычное ворчание, но без злости, скорее, как часть утреннего ритуала. Коннор тихо усмехнулся, размешивая чай. — Ух ты, Хэнк Андерсон идёт на такие жертвы ради меня, — сказал он легко, почти невинно. — Это так лестно. Хэнк фыркнул, качнул головой и посмотрел на него поверх чашки: — Ты сегодня особенно разговорчивый, знаешь? — Просто выспался, — пожал плечами Коннор, но в уголках губ всё ещё держалась улыбка. Они ели молча какое-то время. Коннор чувствовал, как спокойствие расползается внутри, заполняя привычные углы напряжения. Вчерашние мысли больше не цепляли, не дёргали. Он знал, что чувствует. И этого оказалось достаточно, чтобы не метаться. — Сегодня прогоним произвольную, — сказал Хэнк, отставляя пустую чашку. — Без геройства. Смотри на лёд, а не в потолок. — Как будто я когда-то смотрю в потолок, — хмыкнул Коннор. — Тебе напомнить о недавнем падении? Коннор слегка поморщился, промолчал и лишь воткнул в желток вилку, не признаваясь что представлял что-то другое, или лучше сказать кого-то другого. На лёд он вышел уверенно. Не на адреналине, и не на тревоге, а на ровном дыхании. Коньки привычно резали поверхность, тело отзывалось сразу, без сопротивления. Он делал элементы чисто, иногда падал жёстко, с коротким выдохом и тихим ругательством сквозь зубы, но поднимался сразу же, не задерживаясь в этом. Хэнк следил внимательно. Иногда хвалил коротко и по делу. Иногда ругался, не выбирая выражений, если Коннор ленился в мелочах. И Коннор принимал это спокойно. Без внутреннего сжатия, без желания оправдаться. Он просто слушал и делал дальше. В какой-то момент он поймал взгляд Хэнка у бортика. Не оценивающий. Не тревожный. Спокойный. И Коннор вновь осознал что именно это и есть то, чего ему так долго не хватало. Не давления. Не ожиданий. А это тихое доверия, в котором можно падать, вставать и идти дальше. Он сделал ещё один заход, сложный элемент, чистый выход и поехал дальше, чувствуя, как внутри всё остаётся на своих местах. Тренировка закончилась не резко, она просто постепенно растворилась. Коннор ещё какое-то время катался по льду без программы, без задачи, без счёта. Плавные дуги, тихие перекаты с ребра на ребро, ощущение собственного тела в пространстве. Это было не про работу и не про контроль, а скорее про то, чтобы остаться здесь ещё на пару минут, пока лёд пустеет, а шум вокруг стихает. Он остановился у бортика, провёл ладонью по волосам. Дыхание выровнялось быстро. Хороший знак. Хэнк подошёл чуть позже, как всегда не торопясь, с тем спокойствием, которое появлялось у него, когда он видел, что всё идёт как надо. — Какие планы на сегодня? — спросил он между делом, будто это не имело особого значения. Коннор потянулся, ощущая приятную усталость в мышцах. — Мы с Саймоном договорились прогуляться, — ответил он просто. И только потом заметил, как на долю секунды что-то дрогнуло в лице Хэнка. Не сразу, а слишком быстро, чтобы это можно было назвать реакцией. Скорее, короткий укол, который Хэнк тут же загнал внутрь. — Значит, вчера хорошо посидели, — усмехнулся он, натягивая привычную маску лёгкой насмешки. Коннор уловил это сразу. Не слова, а интонацию. То, как усмешка была чуть более подчеркнутой, чем нужно. Как взгляд на мгновение ушёл в сторону. Это было… заметно. И почему-то от этого внутри стало тепло. Он мог бы промолчать. Мог бы просто кивнуть и оставить всё как есть. Но что-то внутри мягко подтолкнуло. — Да, — сказал он спокойно. — Саймон очень хороший друг. Он нарочно выделил это слово. Не резко, не демонстративно, просто чуть отчётливее, чем остальные. Как точку в конце фразы, которую важно было услышать именно так. Хэнк фыркнул, отвернулся, будто поправляя перчатки. — Ну и отлично, — буркнул он. — Друзья это полезно. Больше он ничего не добавил. И Коннор видел, как за этим молчанием Хэнк мысленно ругает себя, как всегда, слишком жёстко. Старый идиот — наверняка именно так. В машине Хэнк был молчаливым, спокойным, чуть более отстранённым, чем обычно, но не холодным. Просто… осторожным. Возле гостиницы он сказал, что у него сегодня дела, и ушёл к себе, не задерживаясь. Коннор поднялся в свой номер легко, почти невесомо. Скинул куртку, прошёлся по комнате, остановился у окна. Мысли не метались, не цеплялись ни за Амелию, ни за Саймона, ни за разницу в возрасте, ни за то, что Хэнк его тренер. Сейчас это всё вдруг перестало быть главным. Он прислонился лбом к стеклу и тихо выдохнул, позволяя этой мысли оформиться до конца. Хэнк. Его. Ревновал. И от этого внутри стало странно спокойно.