Тот самый финал

Весь день они честно пытались играть в нормальность.Белоснежный песок, шум волн и разговоры о пустяках: о музыке, о дурацких новостях из соцсетей, о том, какой фильм посмотреть по возвращении. Они старались не смотреть друг другу в глаза слишком долго, чтобы не наткнуться на ту самую тень, что поселилась в них утром. Но к вечеру напряжение, которое они так старательно упаковывали внутрь, потребовало выхода. И этим выходом стал лучший клуб Дубая. Воздух в клубе был густым от басов, дорогих парфюмов и неонового света. Милана, в облегающем коротком красном  платье, которое мерцало в лучах прожекторов, сегодня пила больше обычного. Алкоголь наконец-то подарил ей ту самую анестезию, в которой она так нуждалась. Ей хотелось заглушить мысли, смыть с себя чувство бракованности и просто раствориться в ритме. Она танцевала как в последний раз. Её движения были дерзкими, свободными, почти отчаянными. Волосы рассыпались по плечам, а на губах застыла полуулыбка — маска беззаботности, которую она надела для самой себя. Егор стоял прямо за ней. Он не танцевал так активно, как она — он просто был рядом, крепкий, надежный, непоколебимый. Он стал для неё почти шестом, точкой опоры в этом вращающемся мире. Милана то и дело откидывалась спиной на его грудь, чувствуя твердость его тела и татуированные руки, которые собственнически лежали на её талии. Егор прижимал её к себе, чувствуя каждый изгиб, каждое движение её бедер в такт музыке. Его ладони то поднимались выше, к ребрам, то опускались на бедра, удерживая её, не давая упасть в этот алкогольный и танцевальный транс. Он смотрел на неё сверху вниз — на её запрокинутую голову, на закрытые глаза — и в его взгляде читалось сложное сочетание желания и боли. Для всех вокруг они были идеальной, красивой парой на пике жизни. Никто и не догадывался, что этот танец — попытка убежать от реальности, которая завтра встретит их в аэропорту. Милана развернулась в его руках, обвила его шею и прошептала прямо в губы, едва перекрикивая музыку: — Не отпускай меня. Сегодня... просто держи меня. Егор ничего не ответил, лишь крепче сжал её талию и впился в её губы поцелуем, который был громче любого признания. Они вернулись в номер, когда предрассветное небо Дубая начало приобретать стальной оттенок. Алкоголь уже не дарил легкости, он превратился в тяжелый туман, который делал каждое движение замедленным, а каждое чувство — оголенным до предела. Как только за ними закрылась тяжелая дверь люкса, тишина коридора больно ударила по ушам после клубных басов. Милана, всё еще в том мерцающем платье, прислонилась спиной к двери и медленно сползла вниз, закрыв лицо руками. Маска беззаботной тусовщицы осыпалась вместе с блестками на её веках. Егор замер напротив. Он стянул через голову пропитанную запахом клуба футболку, отбросив её в сторону. Вид плачущей, пьяной Миланы на полу вызвал у него внутри болезненный спазм. Он подошел и сел на корточки рядом, мягко убирая её ладони от лица. — Всё, Бемби... Танцы закончились, — тихо сказал он, вглядываясь в её затуманенные глаза. — Зачем ты врешь мне, Егор? — прошептала она, и её голос сорвался. — Зачем ты говоришь, что всё будет нормально? Мы оба знаем, что завтра мы приземлимся в Шереметьево, и эта сказка сдохнет. Ты начнешь меня лечить. Ты превратишь мою жизнь в график приема таблеток и походов к гинекологам. Ты перестанешь видеть во мне женщину, ты будешь видеть во мне только… проект. Который нужно реализовать. Егор вздрогнул, потому что она попала в самый центр его страха. Он знал свою натуру: он не умел просто ждать, он умел только действовать и побеждать. — Ты пьяна, Мил. Иди в душ, — он попытался поднять её, но она оттолкнула его руки. — Нет! Скажи мне... ты сможешь меня любить, если у нас ничего не выйдет? Если через год, через два... мы так и будем одни в этой огромной квартире? Ты же не сможешь, Егор. Ты перегоришь. Ты начнешь злиться на меня. Ты уже сегодня в постели на меня злился! Она сорвалась на крик, и слезы потекли по щекам, оставляя темные дорожки туши. Егор резко схватил её за плечи, встряхивая. — Перестань! — его голос прозвучал как удар хлыста. — Хватит хоронить нас раньше времени. Да, я буду тебя лечить. Да, я найду лучших врачей. Но не потому, что мне нужен результат,а потому что я не могу смотреть, как ты сама себя съедаешь из-за этого! Ты думаешь, мне легко видеть тебя такой? Он прижал её к себе, прямо там, на полу в прихожей. Милана рыдала, вцепившись пальцами в его плечи, выплескивая всю ту боль и страх, которые копила весь день на пляже. Это была некрасивая, пьяная, истеричная близость, лишенная всякого глянца. — Я боюсь тебя потерять... — захлебываясь, шептала она. — Я так боюсь, что этот ребенок станет важнее нас. Егор молчал, только крепче сжимал её в объятиях, баюкая, как маленькую. Он не мог дать ей гарантий, которых она просила. Он сам не знал, каким он станет через год борьбы. Но сейчас, в пять утра в Дубае, он знал только одно: он не отдаст её этой пустоте. Он подхватил её на руки и понес в ванную. Под шум теплой воды он бережно раздевал её, смывал косметику, помогал прийти в себя. В этом жесте было столько горькой, надломленной нежности, что Милана наконец затихла. Когда они наконец легли в постель, за окном уже окончательно рассвело. Они лежали, сплетясь телами, измотанные этой ночью и своими мыслями. — Завтра Москва, — тихо сказала Милана, засыпая. — Завтра жизнь, — ответил Егор, закрывая глаза. Он не спал еще долго, слушая её неровное дыхание и понимая, что их время для себя официально закончилось. Завтра начиналось время для цели. Егор лежал в предрассветных сумерках, слушая, как выравнивается дыхание заснувшей Миланы. Сон не шёл. Слова, которые она выкрикнула в прихожей — про проект и бракованную деталь, — сидели внутри него занозой. Но больше всего его ранило то, что она была частично права. Он посмотрел на свои руки — те самые, что в клубе служили ей опорой. Тридцать два года. Для кого-то — самый расцвет, но для него этот возраст тикал в голове, как часовой механизм на бомбе. —Тридцать два, — подумал он, и внутри всё сжалось от глухой, почти физической тоски. Он всегда мечтал быть молодым отцом. Не тем папой, который приходит на выпускной сына с одышкой и сединой, а тем, кто может вместе с ним гонять в футбол, понимать его сленг, быть своим. Он представлял, как будет вести маленькую копию себя за руку, и люди будут гадать: старший брат это или отец. Он хотел передать этот драйв, эту энергию, пока она в нём ещё кипит. А теперь он чувствовал, как время начинает утекать сквозь пальцы, словно дубайский песок. —Я же не вечный, — пронеслось в голове. Егор вспомнил своих родителей, их преданность, их тихую гавань. Он столько лет строил карьеру, бежал за чартами, собирал стадионы... и вот он стоит на вершине, а в центре этой вершины — огромная, ледяная дыра. Оказалось, что золотые пластины на стенах не согревают по ночам, а миллионы лайков не заменят одного «папа», сказанного спросонья. Его душил страх опоздать. Он бояться стать тем мужчиной, который завел ребенка, потому что так надо, а не потому, что у него избыток жизни, которой хочется поделиться. Он хотел видеть, как его продолжение растет, пока он сам еще на пике. Он посмотрел на Милану. Он любил её до боли в ребрах, но теперь к этой любви примешалось нечто темное — нетерпение. —Почему всё так сложно?— злился он на несправедливость мира. Почему тем, кому дети не нужны, они даются легко, а ему, человеку, который готов отдать всё — все свои деньги, славу, время — приходится биться о закрытую дверь? Ему было страшно признаться даже самому себе: он загорелся этой идеей не просто из любви. Это была его попытка обмануть старость. Попытка доказать, что он всё еще контролирует свою судьбу. И это осознание жгло изнутри. Он понимал, что начинает давить на Милану, превращая их любовь в гонку со временем, но остановиться уже не мог. Его внутренний достигатор шептал: «Быстрее. Ищи врачей. Плати любые деньги. Ты не можешь проиграть этот главный бой». Он осторожно погладил её по волосам, боясь разбудить. — Прости меня, Бемби, — прошептал он в пустоту номера. — Прости, что я такой одержимый. Я просто боюсь, что если не сейчас, то я навсегда останусь один на этом гребаном олимпе. Егор прикрыл глаза, но картинки будущего продолжали мучить его, проступая сквозь веки яркими вспышками. Он вспомнил своего отца. Вспомнил, как тот подбрасывал его высоко к небу, и Егору тогда казалось, что папа — это великан, который никогда не устанет и никогда не постареет. Он хотел стать таким же великаном. Его пугала мысль, что он оставит после себя только гигабайты видео и терабайты песен. Красивый цифровой архив. А ему хотелось живого тепла. Хотелось, чтобы маленькая ладошка сжимала его палец, когда в жизни станет по-настоящему темно. Чтобы кто-то смотрел на него не как на Крида, не как на бренд , а просто как на папу. Единственного. Самого нужного. У него было всё, о чем мечтают миллионы, но не было того, ради чего этот миллионер каждое утро открывал бы глаза. —Я так долго бежал за славой, что, кажется, пробежал мимо жизни,— эта мысль была самой болезненной. Он посмотрел на Милану. Она спала, такая маленькая и беззащитная в этой огромной кровати. Егор почувствовал жгучую смесь любви и вины. Он понимал, что его страх опоздать превращается в каток, который сейчас начнет давить её. Но его эгоизм, подпитываемый этим страхом одинокой старости, был сильнее. Он представил себе их идеальный дом. Детскую комнату, залитую солнцем. Тишину, которую нарушает топот маленьких ножек. И вдруг эта картинка подернулась дымкой, стала серой, как медицинский бланк с диагнозом. У Егора защипало в глазах. Он, который привык быть стальным, привык контролировать толпы, сейчас чувствовал себя маленьким мальчиком, у которого отобрали самую любимую игрушку. Только этой игрушкой было его будущее. — Пожалуйста... — одними губами прошептал он, обращаясь к кому-то невидимому в этой дубайской ночи. — Дай мне этот шанс. Я всё отдам. Он осторожно придвинулся к Милане, прижавшись лбом к её лопатке. Он плакал беззвучно, чтобы не разбудить её, чтобы она не видела его таким слабым. Но эти слезы были не от горя — они были от отчаяния человека, который впервые в жизни столкнулся с тем, что его хочу недостаточно.  Спустя неделю после возвращения сказка окончательно испарилась, уступив место стерильной белизне частной репродуктивной клиники в центре города. В кабинете пахло дорогим парфюмом, антисептиком и скрытой тревогой. Егор сидел на кожаном стуле, выпрямив спину, его лицо было сосредоточенным и непроницаемым, как на важных деловых переговорах. Милана, напротив, казалась совсем маленькой в глубоком кресле, она нервно крутила на пальце кольцо, стараясь не смотреть на монитор компьютера, где врач изучала их данные. Доктор, женщина с мягким голосом, но абсолютно беспристрастным взглядом, наконец подняла глаза от документов. — Ну что же, давайте по порядку, — начала она, переводя взгляд на Егора. — Егор Николаевич, ваши результаты пришли сегодня утром. У вас всё идеально. Показатели, честно говоря, как у космонавта. С вашей стороны нет ни одной зацепки, которая могла бы помешать процессу. Вы в прекрасной форме. Егор коротко кивнул, и на его губах промелькнула тень удовлетворения. Он привык, что его организм работает как часы, и это подтверждение лишь подпитало его внутреннюю уверенность: «Я готов. Я могу. Дело не во мне». Врач сделала небольшую паузу и перевела взгляд на Милану. Атмосфера в кабинете мгновенно изменилась. — А вот по вашим обследованиям, Милана... — доктор вздохнула, поправляя очки. — Есть небольшие проблемы. То, о чем вы говорили — эндометриоз и гормональный фон — подтверждается. Плюс, на фоне стресса и перелетов, показатели стали чуть хуже. Вашему организму сейчас не хватает ресурсов, чтобы закрепить результат. Фраза «у вас есть небольшие проблемы» ударила Милану под дых. Несмотря на то, что она знала об этом, услышать это в присутствии Егора, сразу после его идеальных анализов, было невыносимо. Она почувствовала себя той самой бракованной деталью в мощном, исправном двигателе Егора. В ушах зашумело, а ладони мгновенно стали влажными. — Это критично? — резко спросил Егор, подавшись вперед. В его голосе уже звенела та самая достигаторская сталь. — Что нам делать?  — Не нужно паники, — успокоила врач, быстро записывая что-то в карту. — Сейчас мы назначим Милане курс препаратов, которые помогут подготовить почву. А пить витамины вам нужно будет вдвоем — это стандартная подготовка. Вот список препаратов для вас, Милана, и комплекс для обоих. Она протянула листок с названиями. — Живите обычной жизнью, — добавила врач с легкой улыбкой. — Пробуйте зачать малыша. Но делайте это без фанатизма, ради удовольствия. И через пару месяцев, если чудо не случится, жду вас снова. Будем смотреть динамику. Доктор сделала небольшую паузу, собирая бумаги в аккуратную стопку, и посмотрела на них поверх очков — на этот раз более пристально и серьезно. — И еще, — добавила она, когда Егор уже потянулся за рецептом. — Я вижу, как вы оба настроены. Это хорошо. Но помните: медицина сегодня не ограничивается только естественным путем. Если ваш организм, Милана, по какой-то причине будет сопротивляться дольше, чем нам хотелось бы... в конце концов, есть и другие способы зачать малыша. Современные репродуктивные технологии творят чудеса. Мы можем рассмотреть ЭКО или другие протоколы. В кабинете будто резко выкачали воздух. Милана вздрогнула. Слово «ЭКО» прозвучало для неё как окончательный приговор её женственности. Значит, врач не так уж уверена в естественности? Значит, она уже видит в ней ту, кто не справится сама? Егор же, напротив, едва заметно прищурился. В его голове эта фраза отозвалась иначе. Для него это не было поражением — это была «запасная стратегия». Если не получится взять эту крепость штурмом, у него теперь был план осады. Он не боялся технологий, он боялся отсутствия результата. — Я понял вас, доктор, — коротко ответил Егор, и в его голосе снова прорезался холодный прагматизм. — Мы попробуем сами, но будем иметь это в виду. Спасибо. Они вышли из кабинета, и звук их шагов гулко отдавался в пустом коридоре клиники. Милана чувствовала себя так, словно ей только что предложили протез вместо собственной ноги. — Другие способы... — прошептала она, когда они подошли к лифту. — Она уже на это намекает, Егор.  — Она просто обязана была это сказать, Мил, — Егор нажал на кнопку вызова, не глядя на неё. Его мысли уже были далеко, он просчитывал варианты. — Это профессионально. Она дает нам понять, что тупика нет. В любом случае, так или иначе, у нас будет ребенок. Это всё, что тебе нужно знать. Он обнял её за плечи, но Милана чувствовала, что это объятие больше похоже на жест собственника, который подтверждает свою решимость, чем на поддержку любимого человека. Егор уже внутренне согласился на любой сценарий, лишь бы достичь цели, а Милана всё еще отчаянно хотела, чтобы её любили просто так, а не как материал для будущих технологий. Егор вел машину уверенно, лавируя в потоке вечерней Москвы, но его внимание было приковано не столько к дороге, сколько к Милане, которая замерла на пассажирском сиденье. Он видел, как она побледнела после слов врача об альтернативных способах. На одном из долгих светофоров он переключил передачу на паркинг и накрыл своей ладонью её холодную руку, сжимая пальцы. — Любовь моя, — тихо, но очень проникновенно начал он, заставляя её повернуться к нему. — Я хочу, чтобы ты сейчас меня услышала и поняла правильно. Мы живем так же, как и жили до этого дня. Милана подняла на него глаза, в которых еще стояли слезы. — Мы занимаемся любовью не ради результата, не ради галочки в календаре, а ради нас самих, — продолжал Егор, поглаживая большим пальцем её кожу. — Нам же хорошо вместе? В постели, в жизни... Мы же отдаемся друг другу до костей, до последнего вздоха. И всё будет так же. Ничего не изменится, малыш. Кроме одного: ты просто перестанешь пить те таблетки, которые работали против нас. Он поднес её ладонь к своим губам и коснулся её нежным поцелуем. — Мы будем так же работать, ездить отдыхать, смеяться, любить друг друга. Я не хочу, чтобы ты превращала свою жизнь в ожидание. Я не хочу, чтобы ты постоянно об этом думала, Мил. Мы просто убираем барьер и даем жизни шанс. Всё. Остальное оставь мне. Светофор сменился на зеленый. Егор тронул машину, не выпуская её руки. Его голос звучал так убедительно, что Милана на секунду действительно поверила: всё будет легко. Но реальность оказалась гораздо коварнее его красивых слов. Как только начался курс гормональных препаратов, обещанная обычная жизнь стала рассыпаться. Гормоны действовали на Милану как яд медленного действия. Каждое утро начиналось с легкой тошноты и странной, липкой апатии. Ей не хотелось вставать, не хотелось ехать на съемки. Мир вокруг потерял краски, а её отражение в зеркале начало её пугать: легкая отечность, вечно уставшие глаза. Егор, погруженный в свои проекты, сначала старался быть чутким. Он сам приносил ей стакан воды и те самые таблетки, но делал это с такой дисциплинированной точностью, что Милана невольно вздрагивала. — Ты выпила утреннюю дозу? — этот вопрос стал вместо «доброго утра». — Выпила, Егор, — отвечала она, отворачиваясь к окну. Её настроение менялось по десять раз в день. Она могла расплакаться из-за пересоленного ужина или внезапно впасть в глухую ярость, когда Егор задерживался на студии. Она чувствовала, что теряет контроль над собой, своей психикой и своим телом. Егор же, который поначалу обещал не зацикливаться, всё чаще срывался. Его пугала её пассивность. Он списывал это на обычную женскую капризность или нежелание собраться ради цели. — Милан, ну сколько можно лежать? — спросил он однажды вечером, застав её в темноте гостиной. — Врач сказала, что нужен позитивный настрой. А ты превращаешься в тень. Ты так стараешься? — Я не стараюсь, Егор, мне просто плохо! — взорвалась она, вскакивая с дивана. — Меня тошнит от этих таблеток, меня тошнит от твоих графиков! Ты сказал, что мы будем жить как раньше, но ты каждый день смотришь на мой живот, будто ждешь, что там прямо сейчас что-то зашевелится! Она ушла в спальню, хлопнув дверью, а Егор остался стоять в пустой комнате, сжимая кулаки. Он не понимал, что её депрессия — это не каприз, а прямой побочный эффект того самого плана,который он так рьяно контролировал. Спустя три недели Милана сидела в том же светлом кабинете, но теперь она выглядела ещё более хрупкой и бледной. Белизна стен клиники теперь вызывала у неё не трепет, а глухое раздражение. Как только дверь закрылась, она даже не стала ждать дежурных вопросов доктора. — Я больше не могу их пить, — тихо, но надрывно произнесла Милана, глядя на врача. — Вы сказали жить обычной жизнью, но от моей обычной жизни ничего не осталось. Доктор внимательно посмотрела на неё, отложив ручку. — Рассказывайте подробно, Милана. Что именно вы чувствуете? — Всё. Я чувствую всё сразу, — Милана нервно сжала ладони. — У меня постоянная тошнота, такая, что еда кажется картоном. Но это полбеды. Моё эмоциональное состояние… я себя не узнаю. Я могу расплакаться из-за того, что Егор не так на меня посмотрел, а через минуту чувствую такую ярость, что хочется разбить всё в квартире. У меня нет сил. Утром я не могу соскрести себя с кровати, а ночью не сплю, потому что в голове крутятся самые страшные сценарии. Она сделала паузу, сглатывая комок в горле. — И самое ужасное… Егор. Он видит мою слабость и думает, что я просто сдаюсь. Он ждёт от меня энтузиазма, ждёт, что я буду светиться от счастья в предвкушении ребёнка, а я чувствую себя выжатым лимоном. Эти таблетки… они убивают во мне всё живое. Мы с ним начали ссориться из-за пустяков. Я боюсь, что если это продлится ещё месяц, мы просто возненавидим друг друга. Врач вздохнула и чуть подалась вперёд. — Это побочный эффект прогестерона и эстрогенов в такой дозировке, Милана. У некоторых женщин нервная система реагирует очень остро. Это так называемая гормональная депрессия. Ваш организм перестраивается, и, к сожалению, психика принимает на себя первый удар. — Но как мне быть? — в глазах Миланы застыло отчаяние. — Егор верит в этот план. Он контролирует каждый приём. Если я скажу ему, что хочу бросить, он решит, что мне не нужен этот ребёнок. Он скажет, что я не хочу постараться ради нас. — Милана, послушайте, — доктор мягко коснулась её руки. — Беременность не должна начинаться с вашего психологического разрушения. Если вам так плохо, мы можем скорректировать дозу или попробовать другой препарат. Но вы должны поговорить с мужем. Он должен понять, что это не ваш характер испортился, а это химическая реакция организма. Милана опустила голову. Она представляла себе этот разговор. Егор со своим железным надо и она со своим я больше не вывожу. — Он не поймёт, — прошептала она. — Для него есть цель и есть препятствие. Сейчас препятствие — это моё состояние. Он просто скажет: «Потерпи, Бемби, это ради нашего будущего». А я не знаю, останется ли у нас это «мы», когда я дойду до конца этого курса. Доктор внимательно изучила календарь в своём планшете, а затем снова посмотрела на притихшую Милану. — Послушайте, Милана. При всех побочных эффектах, которые вы описываете, мы не можем игнорировать физиологию. Какой сегодня день цикла? — врач перешла на более деловой тон. Милана на секунду замешкалась, пытаясь сообразить. В тумане её депрессивного состояния даты путались. — Кажется... тридцать второй? Или тридцать третий. Врач приподняла бровь. — То есть, у вас сейчас задержка. Милана горько усмехнулась и покачала головой, даже не давая себе шанса на надежду. — Доктор, вы же видели мою карту. У меня всю жизнь цикл — это хаос. То двадцать дней, то сорок пять. Для меня задержка — это не признак чуда, это просто вторник. Тем более на фоне таких сильных таблеток и того стресса, в котором я живу последний месяц. Мой организм просто в шоке. Врач не разделила её скепсиса. Она что-то быстро пометила в медицинской системе. — Вы правы, при вашем анамнезе и нестабильном цикле это весьма ожидаемо. Организм может давать сбои из-за адаптации к препаратам. Но, — она сделала акцент на этом слове, — мы не можем исключать и другой вариант. Гормоны, которые вы пьете, как раз должны были нарастить почву. Милана затаила дыхание, а её сердце предательски пропустило удар. — Сделаем так, — доктор закрыла карту. — Сейчас мы не будем паниковать и строить иллюзий. Дадим вашему телу еще пару дней. Если через два-три дня ничего не изменится — сделайте тест. Утренний, самый чувствительный. И в зависимости от результата мы либо отменим препараты из-за побочек, либо... — она тепло улыбнулась, — будем корректировать терапию уже совсем по другому поводу. Милана вышла из клиники на ватных ногах. В сумочке лежал рецепт на запасной препарат, но все мысли были заняты этими двумя днями. Два дня тишины. Она села в машину, где её уже ждал Егор. Он не пошел в кабинет, чтобы не давить на неё, но по его лицу было видно: он считал каждую минуту. — Ну что? — спросил он, сразу вглядываясь в её лицо. — Что она сказала? Менять схему? Милана посмотрела на него, и фраза у меня задержка застряла в горле. Она видела этот огонь надежды в его глазах и понимала: если она сейчас скажет это, а через два дня придут месячные, он рухнет с этой высоты. И она вместе с ним. — Сказала, что организму нужно время, — тихо ответила она, пристегиваясь. — И нужно подождать пару дней. Вечерняя Москва за окном тонула в огнях, а на кухне их квартиры царил уют, который, впрочем, казался Милане хрупким, как тонкий лед. Они сидели друг напротив друга, ужиная в полумраке. Егор был непривычно тихим, лишь изредка поглядывал на Милану, словно пытался просканировать её состояние. Милана отодвинула тарелку. Она понимала: если не прояснить ситуацию сейчас, то следующая вспышка гнева или слез может стать роковой. — Егор... — тихо позвала она, и он тут же поднял на неё взгляд. — Нам нужно поговорить. О том, что со мной происходит в последние недели. О моих срывах, о том, что я вечно недовольна или плачу. Егор отложил приборы и сложил руки в замок, внимательно слушая. В его глазах промелькнуло ожидание — он явно боялся, что она скажет «я больше не хочу пробовать». — Я сегодня долго говорила с врачом об этом, — продолжала Милана, стараясь, чтобы голос не дрожал. — То, что я превращаюсь в мегеру или в тень самой себя — это не мой каприз. Это прямая побочка от тех гормонов, что я пью. Доктор назвала это гормональной депрессией. Мой мозг просто не справляется с такой нагрузкой, химия тела меняется, и я... я не всегда могу это контролировать. Егор нахмурился, вникая в её слова. Его прагматичный ум пытался уложить это в категорию препятствий,но на этот раз Милана не дала ему перебить. — Пожалуйста, я просто хочу, чтобы ты это понимал. Чтобы, когда я в следующий раз начну психовать из-за ерунды или закроюсь в ванной с рыданиями, ты не думал, что я сдаюсь или что я тебя разлюбила. Относись к этому с пониманием, как к временной болезни. Мне сейчас очень тяжело внутри себя, и меньше всего на свете я хочу, чтобы мы ссорились из-за препаратов, которые должны нам помочь. Просто... будь терпимее. Помни, что это не я кричу, это таблетки. Егор молчал несколько секунд. Он смотрел на её тонкие пальцы, сжимающие край стола, и вдруг почувствовал укол совести. Он ведь действительно злился на неё, считал, что она «недостаточно старается», в то время как её организм буквально вел химическую войну. Он встал, подошел к ней и, притянув её стул к себе, сел перед ней на корточки. Он взял её ладони в свои, согревая их. — Бемби... Прости меня, — выдохнул он, утыкаясь лбом в её колени. — Я такой идиот. Я так зациклился на цели, что перестал замечать, как тебе плохо. Я думал, ты просто... ну, стрессуешь. Я не понимал, что это настолько серьезно на уровне физики. Он поднял голову и посмотрел ей в глаза с той самой обезоруживающей нежностью, которую она так любила. — Обещаю. Я буду твоим громоотводом. Кричи, плачь, бей посуду — я буду рядом. Теперь, когда я знаю, что это химия, мне будет легче не принимать это на свой счет. Мы пройдем этот курс, чего бы это ни стоило моей нервной системе. Слышишь? Главное — не закрывайся от меня. Милана почувствовала, как огромный камень свалился с её плеч. Она запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как напряжение последних дней наконец-то отпускает. — Спасибо, — прошептала она. — Иди ко мне, — он поднял её на руки и крепко прижал к себе. В эту минуту всё казалось правильным. Но в голове у Миланы всё еще пульсировала тайна, о которой она решила промолчать: задержка. Она прижалась к его плечу, понимая, что у них есть всего пара дней тишины до того момента, когда тест либо сделает их самыми счастливыми людьми на свете, либо окончательно разобьет их надежды.