Выгореть

«Цанцюн теперь принадлежит следующему поколению». Секта только-только отразила нападение демонов, бой едва достиг кульминации, когда пал глава секты. Му Цинфан примчался так быстро, как смог, но время, потраченное главой Медицинского пика на то, чтобы вырваться из схватки, вкупе с двойным ударом — смертельной раной и смертельным ядом — означало, что глава был давно за гранью чудес. На миг воцарился шок — весть прокатилась по рядам, — а потом пики перешли в контратаку и отвоевали свою землю. Даже Цюндин, под началом чрезвычайно перспективного молодого культиватора, сумел нанести ответный удар. Байчжань первым одержал победу, за ним Цинцзин, потом Сяньшу и так далее, пока праведные культиваторы не вырезали захватчиков подчистую. На совещании, пока тело главы секты ещё не остыло, глава Аскетического пика произнёс эти слова. Остальные главы пиков украдкой косились на Шэнь Цинцю. По всем историческим прецедентам именно глава пика Цинцзин наследовал власть, когда глава секты падал, особенно если тот даже не объявил преемника. Если бы Шэнь Цинцю захотел эту должность, он мог бы за неё побороться. Мог вызвать из уединения старейшин — это было его право, — чтобы обсудить преемственность, и они проголосовали бы за него ради традиции. Видимо, у них не было никаких угрызений совести насчёт передачи ему власти (в отличие от его собственного поколения), иначе он вообще не стал бы главой пика. Смысла не было. Он выразил согласие и остался в стороне, пока остальные главы пиков выбирали лидера из внутренних учеников Юэ Цинъюаня. ***** Если бы он опоздал всего на секунду, его учитель не умер бы от ран. Если бы он смог раньше добраться до младшего дяди по оружию Му, в руководстве Цанцюн не возникло бы вакуума власти. Если бы он не застыл, словно его тёзка, в шоке от того, что демонический культиватор объявил его своим и тут же доказал это, Ло Бинхэ никогда не стал бы главой секты. Он смотрит на свои руки — и до жути легко представить на них кровь. Забавно, как всё обернулось. ***** Бывали моменты за послеполуденным чаем, когда Шэнь Цинцю хотелось разнести в щепки всю основу своей проклятой жизни, и он небрежно, будто между делом, замечал, как всё могло бы быть лучше, приди Юэ Цинъюань за ним раньше. Юэ Цинъюань вздрагивал, пил чай с такой явной мукой и виной, что чашка Шэнь Цинцю казалась кислой, и глава секты ничего не говорил. Ладно, думал тогда Шэнь Цинцю на грани саморазрушения, но слишком трусливый, чтобы довести дело до конца. Ладно. Если ты хочешь играть в эту игру — я сыграю. Он отпивал чай и делал вид, что ничего не сказал, а мир шёл дальше. Но откуда взялась эта пропасть между ними? Когда верёвочный мост так истрепался, что ни перейти, ни починить его уже нельзя? Когда их разлучили — одного бросили в ад, другого в рай? Когда Юэ Ци так и не вернулся, и Шэнь Цзю пришлось спасать себя самому? Когда они отказались от своих имён, от воспоминаний о том, кем были? Может, будь у них больше времени, больше смелости — они бы нашли разрешение. Но на Юэ Цинъюаня вскоре свалился титул главы секты, и стеной между ними стала холодная, жёсткая обязанность. Стена только толстела, когда Шэнь Цинцю сам поднялся до главы пика, и теперь. А теперь между ними шесть футов земли. Это, пожалуй, самая непреодолимая из всех стен. Лучший человек оплакивал бы его. Шэнь Цинцю не оплакивает — потому что он не лучший. Лю Цингэ встаёт, чтобы произнести свою часть надгробной речи. Шэнь Цинцю слушает слова уважения и скорби — и не чувствует ничего. ***** Ло Бинхэ говорит последним — общее мнение было, что ему меньше всех скорбеть. Юэ Цинъюань был популярен, и ради эффективности решили, что те, кто стоял ближе в жизни павшего главы, ближе и в его сердце. Поэтому Шэнь Цинцю выходил первым. К всеобщему изумлению, он рассказал несколько мелочей об их уличной жизни. Описал стремительный взлёт Юэ Цинъюаня ровным голосом, похвалил преданность важному и закончил: «Он был добрым и милостивым главой секты — таким, каким и хотел быть». После его слов воцарилась тишина: все переваривали сказанное и погружались в ещё большее уважение к человеку, уже погребённому глубоко в земле. Ло Бинхэ сохранял серьёзное лицо — иначе мог бы расхохотаться. Шэнь Цинцю сошёл со сцены таким же тёмным и холодным, каким на неё взошёл. Это тот, кому глава секты хотел передать секту? Тот, ради кого не объявлял преемника? Ло Бинхэ любил думать, что у него хотя бы две мозговые клетки есть. И как ни старался его учитель быть правильным и добросовестным в обязанностях, нельзя отрицать: он всегда был рассеян, не отдавал всего. Рассеян из-за этого человека перед ним — который даже на похоронах не может притвориться опустошённым. Ло Бинхэ говорит свою речь и после сожжения погребального костра находит время поговорить с Шэнь Цинцю ещё. — Глава секты Юэ всегда хорошо о вас отзывался, младший дядя по оружию. — Ложь: при Шэнь Цинцю как мог учитель уделять внимание ученикам? — Он не хотел бы, чтобы вы тонули в скорби. — Провокация? Ну что ж, провокация. Почувствуй хоть что-то, подонок, думает Ло Бинхэ, прежде чем мягко вздохнуть и взять себя в руки. Если вздох кажется знакомым — судя по прерванному подёргиванию главы пика Цинцзин, — то потому что знаком. В отсутствие целенаправленного воспитания от главы секты Ло Бинхэ перенимал манеры наблюдением. ***** Он ничего мне о тебе не рассказывал, думает Шэнь Цинцю. Потом: ах. Конечно, не рассказывал. Шэнь Цинцю, который однажды признался, что мечтает о горящем Цанцюн — как горел дом Цю, — недостаточно предан, чтобы ему доверяли такую информацию. — Он больше не глава секты, — отрезает он. — Тебе предстоит заполнить большие башмаки. ***** Его бесит, что эти люди могут проголосовать за него как за лидера, а потом игнорировать каждый приказ. Им кажется, что под молодостью скрывается невежество? Думают, что он не способен управлять сектой, хотя всю жизнь таскался (сам напрашивался) по пятам Юэ Цинъюаня? Или, хуже того: считают, что знают лучше? Ходили слухи, что титул главы секты передали только потому, что никто не любил главного претендента в нынешнем поколении лидеров. За это Ло Бинхэ мог быть благодарен только Цинцзин. Но если эти младшие тётушки и дядюшки по оружию думают, что могут вложить власть ему в руки, а он не воспользуется ею, — они глубоко ошибаются. Он не ребёнок, которого можно утихомирить красивыми титулами. Он давно не ребёнок, и был бы дураком, не ухватившись за эту возможность. В эпоху внутренних потрясений и переворотов он взошёл на пост главы как самый молодой глава секты в истории Цанцюн. Если он справится — будет обеспечен. Его никогда не забудут, не проигнорируют, не отмахнутся. ***** Глава секты Ло смотрит на него выжидающе, в то время как остальные главы пиков выглядят смутно ужаснувшимися, и Шэнь Цинцю слишком хорошо понимает, какой это ход власти. У него была репутация… непредсказуемого в элите Цанцюн. Он никогда не говорил этого вслух, но и не нужно было: его отвращение к коллегам-главы пиков «могло скисать молоко», как однажды фыркнула Цю Хайтан. Поэтому, полагает он, глава секты Ло и обращается к нему — чтобы продемонстрировать внутрисектное единство. Словно человек, приучающий дикого пса к послушанию, мрачно понимает Шэнь Цинцю, прежде чем кивнуть в согласии. Пустой юмор даёт о себе знать: он думает — гав. Гав. Это радует главу секты: собаки, ведущие себя как собаки, успокаивают большинство мужчин. ***** — Я… я знаю, что слишком неопытен для этого. Каждое моё действие несёт такой вес. Пожалуйста, младший дядя по оружию. Мне нужен совет. Любой, какой сможете дать. Я буду вечно вам обязан. ***** — У меня нет на это времени. ***** В главе пика Цинцзин чего-то жестоко не хватает, наконец-то, наконец-то понимает Ло Бинхэ. Не сломано, не раздавлено. Вырвано, пожалуй. Агрессивно исчезло. Интересно, больно ли было становиться этим ходячим эхом человека. Это случилось в одночасье? Или он всегда был таким, и только присутствие прежнего главы секты слабо скрепляло его? Если Шэнь Цинцю однажды исчезнет, Ло Бинхэ, кажется, даже не удивится. Он смотрит на руки, которые должны быть в крови жизни, которую он не сумел спасти, и думает, что, возможно, понимает это чувство. Когда его руки двигаются, это не по сознательному решению. ***** Шэнь Цинцю трещит от этого намёка на нежность; он огрызается: «Не перегибай». Он ломается, распутывается по швам, разлетается в небо пеплом. Не надо, думает он, умоляя, не понимая, о чём просит, не трогай меня. Не надо. Не так. Я сломаюсь. Сломаюсь. Пальцы главы секты замирают, едва коснувшись пряди волос. Его волос. Пожалуйста. Даже это ощущение — слишком. Он хрупкий сосуд; его гнули и гнули, пока не погнули навсегда, не дав вернуться в форму, и теперь остаётся только сломаться. Он не может. Не может. Не хочет. Глава секты Ло убирает руку и улыбается — мирно и непроницаемо. Он похож на брата, которого у Шэнь Цинцю больше нет.