Рисуй, пруссак

      Шампанское в бокалах играло золотыми пузырьками, словно насмехаясь над её настроением. Алёна, зажатая в узкий корсет платья цвета крови (Петербург прислал наряд с намёком), стояла у края бального зала, будто выстроив перед собой невидимый частокол. Глаза её, медные и холодные, скользили по толпе: здесь их было слишком много.       Европейцев.       Их смех резал уши словно тупое лезвие, их парфюм — фиалковый угар парижских болот — смешивался с запахом жгучей горилки (как называл водку Юра), которую она пристроила за вазой с «райскими» яблоками.       Петербург — этот темнокурый выскочка в посеребренном камзоле — парил в центре зала, словно павлин перед курицами.       «Провинциальные города собрались? Отлично, пусть Европа видит наше единство», — его слова перед балом звенели в ушах. Единство… Единственной её мыслью было растоптать его туфлями с каблуками.       Москва, её любимейший сынок в кафтане с драгоценными пуговицами, уже трижды пытался подойти, но Алёна убийственным взглядом отгоняла его к Брест-Литовску. Пусть охраняет белорусских гостей — хоть Варшава, приехавшая с Берлином и остатками польской гордости, косится со своего угла.       — Сударыня, позвольте восхититься вашей… мх… воинственной грацией? — перед ней возник щеголь в сиреневом камзоле, с бантом на шее туже виселицы. Париж. От него пахло розовой водой и надменностью. — Осмелюсь предложить круг вальса…       Алёна медленно подняла бокал, намеренно глотнув водки так, чтобы он видел, как она морщится от обжигающего горла алкоголя.       — У меня на счету смертей уже три итальянца, два шведа и татарин, месье, — её голос звучал тише скрипа паркета под каблуками, но Париж отшатнулся. — Танец со мной окончится тем, что ваше сердце получит нож. Или вам не хватает адреналина от общений с Москвой?       Француз побледнел. Она наблюдала, как его пальцы ёрзают по рукояти воображаемой шпаги, пока он, бормоча извинения, не растворился в толпе. «Слабаки. Одного раза хватило», — Алёна пригубила ещё, чувствуя, как тепло растекается к пальцам ног. Идеальный план: сильно напиться, чтобы Петербург отпустил её с глаз долой.       Не успела она потянуться за очередным пирожком с морошкой, как перед ней вырос новый силуэт — Берлин. Чёрный камзол, взгляд как у сокола на мушкете. Алёна вздохнула и раздражённо цокнула, закатив глаза, прежде чем он раскрыл рот:       — Мне говорили, вы — крепость в юбке. Могу ли…       — Нет, — она резко опустила бокал, звон хрусталя заставил пару дам неподалёку вздрогнуть. — Не можете. Я не карта для ваших стратегических игр, герр. Проваливайте восвояси, пока я не вспомнила Тевтонов и не выместила боль новгородцев на вас.       Он исчез быстрее, чем прусские войска под Кунерсдорфом. Алёна поймала взгляд Великого Новгорода — тот качал головой из дальнего угла, но улыбка его дрожала от гордости.

***

      Фридрих наблюдал за ней уже два часа из-за колонны с позолотой. Его соломенные волосы слились с мрамором, ладони мокры от пота внутри лайковых перчаток. Каждый раз, когда она изгоняла очередного наглеца, он чуть не аплодировал, а потом ругал себя за глупость. «Она — гроза в шёлке. Ты — саксонский мальчишка с простецкими мечтами», — твердил он, ноги не шли вперёд. Он видел, как её губы поджимаются от раздражения, как пальцы сжимают бокал так, что вот-вот треснет хрусталь, как взгляд ищет в толпе Москву — и он невольно завидовал этому вниманию.       — Фрау… — он прошептал так тихо, что даже мышь под паркетом не услышала бы. Её имя — Алёна — было словно родник, который он боялся осквернить своим акцентом.       Смоленск повернулась к зеркалу, поправляя выбившуюся прядь у виска, и вдруг замерла. Что-то кололо ей затылок, будто чужой взгляд впился в самое нутро. Она обвела зал быстрым взглядом, но в толпе европейских плащей заметила только мелькнувшую тень у колонны.       «Шпион? Или ещё один щенок с матримониальными планами?» — с этими мыслями, Алёна налила водки до краёв, звякнув графином. Пусть следит. Она знала — ещё не родился тот, кто сокрушит её без оружия.

***

      Фридрих слышал только стук собственного сердца, будто кузнец бил молотом по наковальне его рёбер. Алёна теперь стояла у окна, подпершись ладонью о подоконник, будто судья перед казнью наблюдала за стражей — её пальцы чуть шевелились, отбивая дробь модной итальянской арии, которую терпеть не могла.       «Ещё одна рюмка — и я сломаю штоф об голову Петербурга», — думала она, но бутыль так и осталась целой, когда её взгляд нацелился на приближающуюся тень.       Дрезден шел, будто французская балерина на гололёде — шаг вперёд, два вбок, пальцы стискивали помятую треуголку. Его аккуратно причесанные волосы сбились на лоб, соломенные нити лезли в глаза, как спешные извинения.       — Ф-фрау… — выдавил он, замирая в двух шагах, как заяц перед лисой. Алёна медленно повернулась, медные глаза сузились, но бровь поползла вверх — впервые за вечер.       — Смольная, — поправила она ровно. — Меня зовут Алёна. Если ты не глух, пруссак, должен был слышать.       Фридрих закивал так быстро, что треуголка выпала из рук на паркет от невнимательности. Он нырнул за ней, чуть не врезавшись лбом в её юбку.       — Э-Эрлаубен зи… ф-фул… я хотел… р-редкие книги у меня! — слова от волнения лились изо рта несвязным потом. — Ваши ц-церкви! Архитектура! Я… их р-рисуй!       Алёна неожиданно прикусила губу, уголок рта дрогнул от сдерживаемого смеха. Она наклонилась, поднимая его треуголку, и протянула её ему, щурясь уже лукаво, а не презрительно.       — Ты что, пруссак? — её голос утратил сталь, оставив лишь лёгкую ржавчину насмешки. — Книги это… — Алёна тихо фыркнула, позволяя лёгкую усмешку. — Твои предки мои стены ядрами мерили, а ты — буквицами? Смешной ты малый.       Фридрих, краснея до оттенка клюквенного морса, схватил треуголку, забыв поблагодарить.       — Я… я м-молюсь в костёле! Люблю купола! И… и щи с хреном! — фраза вылетела на смеси немецкого с абсурдом, заставив Полоцка, наблюдающего неподалёку, подавиться мадерой от смеха.       Алёна тихо рассмеялась — звук был похож на потрескивание сухих дров в печи.       — Щи? — она скрестила руки, прогнув бровь. — С хреном? Это ты у кого высмотрел, пруссачок?       Фридрих, чувствуя, что разговор уходит в бездну, выпалил:       — Вас р-рисую! В воеводском д-доме! С к-кинжалом! Грозная! Шикарная! — он зажмурился, готовясь к удару перчаткой по щеке.       Но удар не пришёл. Алёна прищурилась, взвешивая саксонца взглядом, как безделушку на рынке:       — Рисуешь… — протянула она, внезапно отхлебнув из бокала и подавившись. — Рисуй, пруссак, если руки не трясутся, как у француза в шторм. Только лицо мне не удлиняй, как твой Шлютер с конями. Слышишь?       Фридрих стоял, разинув рот, щёки пылали огнём смущения. Слова больше не шли — голова гудела медным колоколом.       — С-слышу! Не удлиню! Б-буду с мечами рисовать! — он поклонился так низко, что ремень шпаги звонко ударил по голенищу.              — И смотри, чтоб похоже было. А то штыком пропорции проверю на твоём теле, — Алёна махнула рукой, снова уперевшись взглядом в окно, но её плечи слегка дрожали. Нет, не от холода.       Когда Дрезден, слегка пошатываясь, отошёл прочь, будто от царского трона, Миша, протиснувшийся к матери через толпу, притворно удивился, ахнув:       — Матушка! Вы с… немцем… говорили? Да вы шутите!       Алёна резко обернулась, взгляд снова стал острым, как наточенный кинжал:       — Сынок, хочешь испытать моё терпение? Я из этого пруссака суп сготовлю, коли он навредит. Займись уставом караулов, а не тем, с кем я разговариваю!       Но когда Москва ушёл, а Полоцк подмигнул из-за колонн, она украдкой провела пальцами по линии подбородка, задумчиво хмыкая.       «А ведь подрисуй ему шрам… и будет похож на того варяга из старой былины» — промелькнуло в её голове.       Фридрих же, спрятавшись в гардеробной, трясущимися руками записывал в дневник: «Сегодня ангел даровал мне смерть и бессмертие. Она сказала: «Рисуй». Я буду. Даже если кисти сломаются, а чернила высохнут…»