venor

Со дня помолвки Чонгук и Тэхен остаются друг от друга на подчеркнуто почтительном состоянии, словно бы между ними не существует договоренностей, образующих узы, что крепче любых других в мире, и общей истории, которую забыть — значит кануть в бездну. Омега всеми силами стремится избежать императора, предпочитая присутствовать лишь на ежедневных собраниях, во время которых непрерывно обсуждаются план дальнейших действий и предпринимаемые меры по подготовке к войне. На них Тэхену до него совсем не достать, пусть Чонгук и чувствует, что взглядом своим он прожигает в нем невосполнимую часть сердца, безвозвратно отданную этому человеку хотя бы потому, как много он для него значит после того, что они пережили вместе. О сказанном альфой и собственных чувствах он старается не думать — кажется, что сама даже попытка способна его уничтожить. Вместо этого Чонгук все еще пытается привыкнуть к тому, что ему не нужно скрывать собственную сущность и пугаться слабого веяния собственного феромона, из-за которого он каждый раз на чистых рефлексах желает скрыться в самое потаенное место, словно за давно выданную тайну его все еще ждет расплата. Другое отношение к нему явственно и очевидно, однако высказаться против или даже неправильно посмотреть не смеет ни раб, ни даже член Высшего Дома — знают, что ответ будет как никогда беспощадным. Тэхен не жалел тех, кто распространял слухи на главном рынке, постепенно оживающем после нападения, пусть и все еще испытывающего опасения в этом затишье. От рассказов об отрезанных языках тех, кто был особенно громок в своей неприязни, пренебрегающей Чонгуком из-за его омежьей сущности, до сих пор вызывает в принце смутную дрожь. Но он знал, что до этого непременно дойдет. При всем хладнокровии, взирая на которое не подумаешь, что Тэхен Ким Тайлак Аверваль способен на жестокость, Чонгук отлично знал, что когда дело доходило до него, — именно и особенно до него, — молодой император был готов на все. Через несколько дней множество машин перевозят выгруженные из дворца вещи на территорию временного лагеря, который еще до приезда императорской семьи был оснащен всеми необходимыми мерами безопасности, включая укрепленное подобие купола Мулейка, окружающего его по периметру, и императорских воинов, расставленных на каждом углу. Чонгук, оставшийся в саду после предрассветной тренировки, долгое время наблюдал за тем, как оживлялось место, олицетворяющее не просто убежище, но крах очень важной основы, которую он не в силах определить, но которую каждый в воздухе способен ощутить. Пальцы его, вновь окрасившиеся мозолями, беспрестанно трут золотой кулон — один из многих сохранившихся после смерти Ровены, что были оставлены в разрушенных покоях, словно намеренно брошенная на пол кость, подчеркивающая отношение к тому, кто ею теперь владеет. Горло его сжимается, становясь давящей со всех сторон спиралью, когда он неотрывно взирает на едва заметный лик Рамиды, выточенный в сердцевине. Вихрь мыслей ныряет то к отцу и матери, то к Луциану и Мелек, то вновь возвращается к смутному будущему, в котором он находит место лишь войне и неизвестности, в которой ему предстоит жить дальше, став супругом человека, над которым не будет существовать никого выше, потому как он сам уже взошел на вершину. В конце концов, решив больше не задерживаться в спокойном месте, где наружу выступают каждый из его липких страхов, Чонгук отправляется в свои покои, чтобы ровно к назначенному времени собраться к отбытию. Вошедшие в зенит светила обжигают, несмотря на мощную защиту купола. Вскинув взор, прислонивший ладонь ко лбу Чонгук неотрывно на них взирает, силясь найти в этой монолитности, которой безразлично, для кого светить, хоть какое-то наставление, способное дать понять, на каком пути он находится — правильном или том, что приведет к худшему из вариантов исполнения пророчества? Он знает, что никогда не предаст ту империю, забота о которой легла на плечи, но что если стоит трактовать смысл иначе? А если прямо, то как он может даже подумать о том, чтобы отвернуться от тех, кто нуждается в его твердой руке, поддержке и холодной голове? Признаться честно, изначально Чонгук думал, что дело в его реакции на помолвку с Тэхеном. Что то отвращение, взыгравшее в нем, уничтожит остатки всех доводов и заставит пойти против. Но омега знает себя, как и то, что от воли Всевидящего Рока и императора сбежать не получится. Да и принял он ее еще в момент, когда губы Тэхена коснулись его собственных. А может, еще в момент, когда они впервые после трагедии остались наедине, и Чонгук ударял его раз за разом, пока альфа думал лишь о том, что он поранится. Встряхнув головой, он избавляется от этих размышлений, пробуждающих головную боль, и устремляется к повозке, подъехавшей прямо к ступеням, ведущим в Каструм. Взгляд цепляется за привычную роскошь, которая среди обломков и рабочих, перебирающих запыленные камни, смотрится совсем нелепо, однако омега знает, что и в скрытности нет нужды. Если Лайнарты захотят, доберутся и до самой скромной повозки, которой обычно во дворце не водится, а поездка их все равно будет недолгой, блуждающей по закоулкам в сопровождении лучших воинов, выделенных Тэхеном перед его собственным отбытием в лагерь еще поутру. Ступив внутрь, Чонгук чуть горбится, чтобы не задеть головой потолок, и занимает место ближе у окна. Взгляд его падает на Эдит, сидящую напротив. Вдвоем им предстояло провести время вместе до прибытия. Неясное дрогнувшее чувство поселяется в нем при виде ее рук, сложенных на коленях поверх черного, словно бесконечное пространство космоса, но простого платья, скрывающего взору всякий участок кожи. Траур по почившему императору и его второй супруге уже прошел, но только в этой женщине ровная осанка, обнажающая твердость намерений, не спала, а в глазах пустота не угасла — там лишь проявился проблеск огня, с которым она взирает на Чонгука, бледная, молчаливая, но впервые по-настоящему настораживающая. Повозка трогается с места. Уложив руку на мягкую обивку сиденья, словно в намерении удержаться от слишком резких движений кучера, но на деле — чтобы унять обуревающую его горечь и тревогу, Чонгук отворачивается от Эдит, взгляд в окно устремив. Внезапно ему хочется увидеть на небосводе не ясный день, но самую кромешную тьму, сквозь которую пробьются первые звезды. Наверняка даже самая крошечная из них будет куда ярче, чем потухший женский взгляд. Эдит выглядит так, словно в тот день кремировали не только двоих. — Сколько нам ехать? — вдруг спрашивает она, звуча механически. Чонгук удивленно на нее взирает, не ожидая, что женщина заговорит первой. — Недолго, если мы поедем тем путем, о котором я думаю. — Целый лагерь для того, чтобы исключить любую опасность, — на мертвенно бледных устах мелькает улыбка. — И это все для того, чтобы защитить тебя. Чонгук нахмуривается. — Вы неправильно понимаете. Тэхен сделал это для нашего общего… — Я понимаю своего сына достаточно хорошо, чтобы знать, что если бы тебя не было рядом, он бы остался жить хоть на развалинах трона, лишь бы не тратить дополнительное время, — отрезает она. — Но сейчас он желает только защитить тебя и задобрить свадьбой, словно провинившийся щенок перед вечно недовольным всем хозяином, а потому Саруиму придется терпеть и заимствование большего количества войск, чем когда-либо брал для своих нужд Каструм, и дополнительные растраты казны, и даже собственного императора, который готов пожертвовать многим, чтобы поставить своего жениха на пьедестал и исполнить каждую его прихоть. Чонгук не выдерживает: — Вы так говорите, словно я желаю всего этого, а Тэхен совсем не при чем, и это я заставляю его взять меня в супруги. В нашей паре уж точно не я злобный хозяин, а он жертвенный бедный пес, что пытается снискать ласки. — Не ври мне, что не знаешь, как сильно ты на него влияешь, — она переводит на него неожиданно жесткий взгляд, пусть и все еще остается неподвижной. — Я уверена, что во время ваших личных разговоров ты хорошо прочувствовал власть, которую имеешь над ним. Вопрос только в том, когда ты начнешь ею пользоваться. — Почему вы так категорично настроены ко мне? — голос омеги срывается от обиды. — Всю свою жизнь я вижу, как вы то и дело сменяете тактики, не зная, что выбрать — быть со мной мягкой или снова задеть и унизить. Я не тот низкий человек, о котором вы думаете. Может, Тэхен и имеет ко мне слабость, но против него самого я это никогда не оберну. Вы же заставляете меня чувствовать себя так, словно я виноват даже в собственном вдохе. — Но ведь именно твое рождение ставит под угрозу все, чего бы я хотела для своего сына. Разве можешь ты меня винить, когда сам прекрасно понимаешь, что способен предать, если того захочешь? Всевидящий Рок и сестринство Годив Миде не станут врать, как бы ты того ни желал. А я уже потеряла достаточно, чтобы попытаться защитить то единственное, что у меня осталось и что легко может сбиться с пути. Думаешь, как матери мне совсем нет, чего опасаться? И Чонгук молчит, потому что он не знает. Просто, черт возьми, не знает. И Эдит это отчетливо видит, по-своему понимая. — Тэхену дорого обходится его любовь к тебе, — говорит она отстраненно. — Я уже видела такое однажды. И никому такая бескрайняя сила этого чувства так и не принесла желанного счастья. — Вы не можете сравнивать его с отцом, а меня — с матерью, — низко произносит Чонгук, чувствуя, как вскипает в нем кровь. — Мы совершенно разные люди. У нас разные истории. — Но любит он тебя так же отчаянно, как Туан любил Ровену, — лицо Эдит искажается от гнева. — Посмотри же, к чему эта любовь привела. Твое рождение не должно было случиться, и ты прекрасно знаешь, что это не попытка тебя оскорбить. Но только из-за желания Ровены ты остался жив, а император закрыл глаза на то, что никто не видел, куда она скрылась, когда настал час родов. Его Величество не задавал вопросов даже спустя много лет, когда стало очевидно, что в тебе, несмотря на породу корейцев Старого Человечества, сохранились совершенно другие, неприсущие роду Ким Аверваль черты. А теперь мы все стоим на грани разлома и непостоянства. — Я не виноват в этой войне. — И даже не думаешь, что одной из причин столь смелого нападения Лайнартов могло быть знание того, что ты их потомок? — Эдит насмешливо взирает на него. — Ты умнее этого, Чонгук. Ты знаешь, о чем я говорю. Принц до боли сжимает ладони. — Вы не имеете право так со мной говорить. Я не внушал любовь вашему сыну, не просил сохранить мне жизнь при рождении, не знал, к какому роду принадлежит мой отец, и уж точно не могу быть обвиненным в том предсказании, которое еще даже не сбылось, — он цедит сквозь гнев. — В нем два исхода событий, Эдит. Ровно два. И это не значит, что я выберу тот, что уничтожит вашего сына. Я понимаю ваш страх. Но я устал жить под гнетом только из-за того, что был предрешен еще до своего первого вздоха. Я это, — он подчеркивает, — не выбирал. И если вы считаете, что ваш несчастливый брак и невзаимная любовь теперь обрекают меня на роль того же палача, которого вы видите в моем отце и особенно — в матери… Лицо Эдит озаряет вспышка гнева. Чонгук, сосредоточенный на собственных словах, теряет хваленную выдержку, а потому не успевает среагировать, когда с ее резким приближением сталкивается с замахнувшейся рукой. Щеку обжигает пощечина, оставившая ярое жжение и стремительно пунцовеющий след. Приложив ладонь к раскаленной коже, замолкнувший Чонгук взирает на нее пораженно, мгновенно остыв. В глазах Эдит застывают слезы, а ее голос срывается в крике: — Не смей так говорить! Не смей меня обвинять! Ты ничего не знаешь!.. Он замечает в ее глазах то, что прежде упорно игнорировал. Запал и обида так и не приходят — им сменяется неожиданное согласие. Чонгук действительно ничего не знает. Как иначе объяснить, что он не заметил величину горя в ее глазах? — Вы скорбите и по Ровене, — отмечает он совсем неуместно, но важно для них обоих. — Вам больно и из-за нее тоже. Эдит вперяет в него болезненный взор. — А ты думал, я рада была бы плюнуть в ее урну? — она усмехается сквозь первые пролитые по щекам соленые капли. — Как бы ты обо мне ни думал, я не желала твоей матери подобной участи. Я ведь даже… Она запинается, не договорив, но Чонгук понимает. Разве можно испытывать только ненависть к человеку, с которым бок о бок прожил в пусть и сложных, но неразрывных отношениях целых двадцать лет? И для Чонгука становится ясно абсолютно все — и ее ядовитость, и тщательно скрываемый страх. Эдит больно не только потому, что она боится потерять снова, но потому что она уже сделала это, и абсолютно никто, даже собственный сын и Чонгук не увидели, что в ее словесной защите кроется очередное непонимание всем миром, который отвергает омегу даже сейчас, после смерти тех, кто все же был ей дорог, но кто раз за разом оставлял ее, выбирая друг друга. Невыносимый характер, эксцентричность, высокомерие и самонадеянность — так описывают первую супругу императора при дворе и за его пределами. Но никто не пытался ее понять. Тяжелый характер, вечные обвинения, чрезмерная жестокость — все это правда для Чонгука. Но еще он должен был увидеть остальное. — Почему вы согласились организовать помолвку? — неожиданно жестко спрашивает он, подавшись ближе. — Почему не отступили? Почему ничего не высказали мне? — Я выступала против. Тэхена не остановили мои доводы. — Но зачем, — он давит, сдерживая дрожь в голосе, — вы спорили? Эдит поднимает на него взгляд, полный усталости. — По многим причинам. Я тебе уже говорила. — Вы назвали не все. — К чему эта настойчивость? — Потому что я хочу услышать то, что мне нужно! Эдит отворачивается к окну. — Давай забудем об этом. Чонгук смотрит на нее в неверии, а затем усмехается. — Забудем? Вы что, серьезно?.. — Очень даже, — ставит точку женщина. — Скоро прибудем. И замолкает, больше не произнеся ни слова. Чонгук, переставая улыбаться, продолжает следить за ней, чувствуя, как внутри гаснет то, что вспыхнуло. — Вот поэтому мы с вами обречены на то, чтобы всегда стоять по разные стороны, — говорит он с горечью. — Мы не откровенны друг с другом, даже если о том просим. — И никогда не будем. Ты угроза моему ребенку. А еще напоминание о том, что Эдит рядом с императором и его истинной, — единственной, — супругой всегда была лишней. Чонгук кивает, смирившись: — Пусть будет так. И только когда повозка подъезжает к въезду в лагерь, а воины приближаются к кучеру, Эдит тихо говорит, словно надеясь, что он не услышит: — Да, я действительно не хотела, чтобы из-за этого брака тебе было больно. Но разве это изменит что-то? Чонгук прикрывает глаза, чувствуя стремительно одолевающую его печаль. Он ведь так и понял. Он хотел услышать именно это от женщины, что не говорила ему добрых слов ни разу за всю жизнь. Омега просто хотел увериться, что во многом ее действия были продиктованы не только теми разногласиями, что всегда пронизывали их, но и одной простой и вместе с тем тщательно спрятанной истиной. Эдит не хотела этого брака еще и потому, что не желала видеть, как Чонгук повторяет ее судьбу. Она видит в нем не только Ровену. Эдит видит в нем себя. Но это действительно уже ничего не изменит.

***

Чонгук ступает за пределы выделенного для него шатра, с любопытством взирая на текущее внутри купола, огораживающего временный лагерь, движение жизни. Слуги снуют по всем углам, неустанно огибая множество препятствий, будь то установленные шатры, стойки с оружием, котлы или даже самих воинов, которых здесь действительно столь много, что через какое-то время перестаешь их считать чем-то иным, кроме как частью окружающего мира. За последние два дня в лагере был налажен свой ритм, в котором каждый знал свое место. Лишь Чонгук, глядя на то, сколь усердно пытаются заставить себя верить люди, одухотворенно работающие на износ, чтобы у императорской семьи было все самое лучше, не может отделаться от мысли о том, сколь безнадежен он в своих тяжелых мыслях, что накатывают вместе с неизменной попыткой двигаться дальше. Разговор с Эдит оказал на него сильное влияние, от которого он не может абстрагироваться до сих пор. Взглянув на открытую возвышенную площадку, на которую уже успели забраться жаждущие развлечений молодые воины, Чонгук улыбается их запалу, с которым альфы бросаются друг на друга под слаженный свист и смех, и направляется к уединенному шатру в отдалении, крепко сжимая в руке собственный меч с инкрустированными камнями, заложенными в рукояти. Остановившись подле, он прислушивается к звукам, доносящимся изнутри, и заходит, лишь когда убеждается, что там никого нет, а стоящие на входе недвижимые воины не собираются его останавливать. Внутри все оборудовано в точности, как в собственном тренировочном зале Каструма — разве что стены совсем другие, да и пол не тот. Замерев напротив манекенов, Чонгук кладет меч на землю, чтобы размять тело, за сегодняшний день еще не испытывавшее тех интенсивных нагрузок, которым он собирается себя подвергнуть. Уже после, прокрутив оружие в руках, он занимает наступающую позицию и, словно по команде, резко двигается вперед. Песок взвивается из-под земли, когда он рассекает по манекену линию, идущую от левого виска до нижней правой части груди. Не ожидавший такого напора, тот разваливается, явив обнажившуюся ткань. Чонгук же, взмахнув сталью, переводит загнанный взгляд на следующую мишень и снова отрывается с места, чувствуя ни с чем непреодолимое удовольствие, накатившее вместе с гулким биением сердца и дрожью, напоминающую лихорадочную — почти одержимую. Такую же неконтролируемую, как и поток его мыслей. Чонгук всегда знал, что манекены в тренировочном зале сменяются ежедневно, а потому ими можно было пользоваться, как заблагорассудится. Только с самого детства приученный Ровеной ценить все, к чему прикасается, он избегал нанесения чрезмерного урона, считая, что его возможности не должны пренебрегать обязанными потакать его желаниям — да и манекены было жалко, пусть их и делали пачками. Вот только сейчас — именно сейчас в нем что-то изменилось, а потому омега не сдерживается, выплескивая всю свою злость, кипящую обиду на Эдит и скорбь, что он испытывает из-за матери и отца, прямо на мишени. Он бьет все сильнее и сильнее, вспарывая внутренности, сметая ошметки в стороны, и напоминает вихрь, что кружится вокруг себя и всего тренировочного зала в бесконечном смертельном танце, из которого нет выхода — Чонгук давно про него забыл. Пот стекает по лицу, заходя за ткань, липнущую к коже, и капает на затылок и влажные волосы. Голос приобретает холодный и надменный, совсем несвойственный ему низкий оттенок, когда омега отчеканивает в тишине: — Разлетитесь. Только чтобы ничего не случилось. Остановившись, тяжело дышащий, изнемогающий Чонгук с пустотой в глазах взирает на недвижимые манекены, обнажившие изъян его дара: отсутствие какой-либо особенности, ему присущей. Они с Дарием так и не смогли ее обнаружить, несмотря на все уроки. При мысли о том, что он бездарен и бессилен даже в этом, его берет неудержимая ярость, разрастающаяся по оттенившимся строгостью чертам лица и крепче стиснувшим меч рукам. Издав яростный клич, он приближается к стоящим в самом конце ряда, еще неразрушенным мишеням и оборачивается вокруг себя, кружась на пятках, чтобы удержать равновесие и разрезать их слаженно, разделив те на части. Рвущуюся мишень разрывает, но меч не доходит до второго манекена — ему преграждает путь другая сталь, со звоном отразившая направление оружия, и останавливает Чонгука в один миг. Помутневший от заполонивших чувств взор вскидывается на безупречное лицо, со спокойствием, тщательно скрывающим тревогу, взирающее на него. — Что я говорил тебе про бой? Чонгук стискивает челюсть, давит на сталь сильнее, намереваясь пробиться через оковы, которые, на самом деле, едва ли могут задержать его надолго, но которые в действительности связывают по рукам и ногам самую важную вещь — разум. Злоба переливается на человека, стоящего напротив. — Отойди. Тэхен упрямо повторяет: — Что я говорил тебе про бой, Эмир? Тихий вздох вырывается свистом из груди. Смирившись, Чонгук цедит: — Держать в руках оружие, будучи разгоряченным, — первая причина проигрыша. Император выглядит довольным и, наконец, отводит меч. Чонгук же позволяет собственной стали безвольно опасть на пол. — Я никогда тебя таким не видел, — произносит альфа, внимательно на него взирая. — Что случилось? — Ничего серьезного. Чонгук намеренно уводит взгляд и передергивает плечом, заслышав усталое мычание, никак не облегчающее внезапно накативший на него холод, словно бы погрузивший в воспоминания о мертвенных пещерах Голтлиса, где он, израненный, но еще не испытанный мучительностью жизни, истекал кровью на земле после самого болезненного и в своем роде первого настоящего боя, еще даже не подозревая, как в конечном итоге все обернется. — Я не верю тебе, — Тэхен добивает безжалостным. — Это из-за родителей? — Что? — вскинув взор, Чонгук уязвленно смотрит на него. — Нет… — Из-за меня? Или из-за мамы? — Откуда ты… — Она мне рассказала, — он кивает на лицо омеги. — Следов не осталось. Чонгук неосознанно дотрагивается до щеки — синяка нет, но кожа под пальцами будто все еще горит. Он, конечно, знает, что это лишь фантомное ощущение, потому как по-настоящему жжется лишь его сердце. — Поделись со мной, — упрямо настаивает Тэхен, не понимая, что это делает с Чонгуком. — Тебя беспокоит война? Твоя связь с Чон Лайнартами? Если ты просто скажешь мне, я… — Что ты сделаешь? — перебивает его Чонгук, не скрывая раздражение в голосе. — Сотрешь мою память? Капитулируешь сразу или нападешь этой же ночью? Может, прикажешь и твоей матери отрезать язык?.. Тэхен бледнеет, воззрившись на него, словно на загнанное в угол, но все еще дикое, а потому необъятное в своем гневе животное. — Эмир… — Или, может, ты воскресишь моих родителей? Усмехнувшись, Чонгук делает шаг вперед, намеренно сокращая сложившееся между ними расстояние. Загорелая ладонь, лежащая на рукояти меча, сжимается, обнажая испытываемые альфой чувства. — Я каждый день тщетно пытаюсь справиться с тем, что меня настигло, — говорит он, позволяя улыбке контрастировать с дрожащим голосом. — Говорю себе, что все отлично, я переживу и это, а потом раз за разом получаю удар, от которого не могу встать. Ты держишь меня за руку, обнимаешь, говоришь, что все пройдет, и в следующую же минуту напоминаешь о нашей свадьбе, — омега опаляет чужое лицо своим дыханием, внимательно следя за тем, как оно дрогнет в этой близости. — Я так противлюсь ей не потому, что мой избранник ты, но потому что ты не спросил, Тэхен. Понимаешь? Я говорю, что презираю тебя, а потом… — к глазам его подбираются слезы, которые он упорно сдерживает, губы поджав, отчаянно всматриваясь в столь родные черты, — потом признаю, что это не так. Я говорю себе, что ненавижу твою мать, а потом осознаю, что понимаю ее лучше любого на свете. Даже лучше тебя — человека, который посмел полюбить меня, еще будучи моим братом, — от слов этих Тэхен вздрагивает. — Я пытаюсь не сдаться под гнетом молчаливого порицания в глазах тех, кто не знает, что я пережил. Они думают, что могут управлять мной, просто потому что я омега — дикая зверушка, мужчина в детородном теле, что ныне такая редкость. Они уверены, что я не знаю абсолютно ничего, и продолжают осуждать и смотреть, несмотря на все твои приказы, угрозы и претворение их в жизнь. Их взгляды тяжелеют, вот только ты того не замечаешь. Как обычно, — Чонгук усмехается. — А потом еще делаешь вид, что у нас одна боль на двоих. Тэхен выдыхает, руки протянув, но омега не принимает прикосновение — отталкивает и отворачивается, спину обнажив, но самое важное скрыв. — Послушай же… — Я боюсь войны, потому что мне уже хватило потерь — как других людей, так и себя самого, — отрезает Чонгук, словно не слыша его. — Я боюсь представать перед этим миром, пока он не знает, что я кровь тех людей, что убили моих родителей и чьих-то членов семьи. У меня из защиты — только собственная тонкая броня, которую я все никак не могу нарастить, и ты — Тайлак, Тэхен, император и наследный принц. А еще альфа. Мой альфа, который не может… — Чонгук прижимает ко рту ладонь, — не должен меня оставлять. Я не хочу, чтобы ты меня оставлял, потому что ты все, что у меня осталось. Но я все еще страдаю от бессонницы, и с каждым днем мне все хуже, и я пытаюсь справиться с собственной болью, но вдруг понимаю, что я ни на что не способен, — резко обернувшись, Чонгук покрасневшими глазами взирает на содрогнувшегося Тэхена. — Я получаю удары, которые оставляют меня там же, где я и был — лежащим на земле только потому, что я так и не смог поднятья. — Я понимаю тебя… — Нет, не понимаешь! — вскрикивает Чонгук, взмахнув руками. — Ты ничего не знаешь! Так просто все решаешь, легко идешь, словно тебя ничего не затронуло! Я не понимаю, как ты так можешь! Неужели только я такой никчемный и… Чонгук не успевает договорить — тепло окутывает его со всех сторон, впечатывая лицом в чужую шею, когда Тэхен прижимает его к себе, крепко ухватившись за талию и, — никогда, — не намереваясь отпускать. Он не дает вырваться, несмотря на истеричные попытки, игнорирует скользящие по рукам ладони, что силятся оставить борозды, и только беспрестанно гладит омегу по взмокшим голосам, хмурясь в ответ на его рыдания, становящиеся все более и более заполошными. — Я здесь, Эмир, — шепчет он, начиная раскачиваться вместе с плачущим Чонгуком в руках. — Я действительно понимаю тебя, слышишь? Ты не один. Мне так же больно, я тоже проклинаю этот мир. Я тоже не в силах подняться с колен и заснуть даже после самого тяжелого дня. Мне постоянно снятся кошмары. Чонгук перестает вырываться и поднимает на него слезящийся взгляд. — Ты?.. — бормочет он хрипло. Тэхен грустно усмехается. — Именно. Если бы ты знал, сколько раз в них я видел, как ты умираешь, — он сжимает покатые плечи. — Это так страшно. Я жить не смогу без тебя. Смотрю на то, как ты отвергаешь меня, и все равно понимаю, что поступил бы так же, как уже сделал, несмотря ни на что, — чувствуя чужое сопротивление, он продолжает торопливо. — Потому что в тех моих снах, в тех трупах отца и Ровены, что я вижу, я боюсь однажды узнать тебя. Я так боюсь тебя потерять — физически или даже морально. Мне страшна эта война не потому, что я могу проиграть целую империю — я ужасаюсь от самой даже мысли о том, что она может отнять тебя у меня. Мне плевать на то, к какому роду ты принадлежишь, но я готов успокаивать тебя снова и снова до тех пор, пока ты не поймешь, что ты самый сильный из всех, кого я знал. Я восхищаюсь тобой. Ты никогда не падал — ты оступался, чтобы после встать выше всех других. И я отрезаю эти языки, я защищаю тебя при всех, я беру тебя в мужья, потому что хочу уберечь. Ты мне так дорог, что я готов отдать за тебя все, что у меня есть. Мои титулы, моя армия, империя или даже жизнь — ничто не стоит в сравнении с тобой, мой Эмир, — он прислоняет их лбы друг к другу. — Нареченный именем, что я тебе дал. Мой единственный. Мой жених. Мой омега — целый мир. Тихо выдохнув, Чонгук льнет к нему ближе, вдыхая крепкий феромон, словно островатый, вселяющий зависимость дым. Руки его беспрестанно гладят чужую спину в попытке поверить, что весь этот миг и сам Тэхен реальны. — Скажи, что ты не лжешь, — бормочет Чонгук с заложенным носом, чувствуя, как жжет горящая кожа. — Скажи, что это правда. Тэхен касается губами его виска. — Абсолютно все, что я тебе сказал. От первого до последнего слова. Я не вру. И омега, чувствуя неутомимую боль в сердце, снова заливается слезами, наполненными уже не обидой, но облегчением. Его понимают. Его видят. Он не один. Тэхен признался, будучи столь же искренним, столь же хрупким в дрожи своего голоса, которым он поведал Чонгуку о каждом из своих чувств. Вот именно то, что омега просил от императора все это время, — простой, банальной, но столь необходимой искренности. Чонгук устал бояться один. Они замирают в объятиях, вслушиваясь в биения сердец напротив, что звучат в унисон. Омега трется о чужую шею, как делают с близкими, когда ищут поддержку, а Тэхен закрывает его от всего мира, внезапно став на фоне Чонгука той мощной стеной, в которой он нуждался в самый сильный из штормов. Тайлак был одной из причин его появления, но омега все готов тому простить. Оторвавшись, кажется, через неимоверную силу и нестерпимо малое время, Чонгук поднимает на альфу взгляд заплаканных глаз, а тот смотрит так преданно и открыто, что бледные ладони, легшие поверх его собственных, замирают в немыслимом чувстве. Внимание Чонгука привлекают чувственные губы императора, искусанные по старой, давно знакомой омеге чужой привычке. Тэхен же, словно не видя, продолжает свою тираду: — Я, на самом деле, так виноват перед тобой. Мне не следовало избегать этой проблемы и делать вид, будто мы оба способны справиться с тем, что случилось, новыми решениями и молчанием, ведь это неправильно, это не для нас. Я решил за тебя во многом, но в этом… — он вздыхает. — В этом я не могу. И в целом не имею право предъявлять тебе что-то, но когда ты… Прежде чем Тэхен может продолжить, Чонгук впивается в его губы поцелуем. Замерев, император широко распахивает глаза в неверии, почти с одержимостью взирая на то, как неумело сминает его губы омега, стремящийся компенсировать отсутствие опыта нежными поглаживаниями острой линии челюсти, чуть заросшей за прошедшие несколько дней со дня приезда. Трепещущие ресницы прикрытых глаз вызывают у Тэхена мученическое выражение на лице, будто ему слишком больно. Чонгук, не почувствовавший отдачи от замершего изваянием альфы намеревается было отстраниться, как тот, отмерев, сам перехватывает его за талию, перенимая инициативу на себя. Захваченный в плен, из которого Чонгук не может, — не хочет, — выбраться, он принимает все, что дают ему проворные, испещренные мелкими ссадинами губы, что действуют бережно, несмотря на обуревающий жар — Чонгук точно может его почувствовать. Тэхен буквально пылает. Младший принц возносится в объятиях императора, принимая свой второй поцелуй от того же человека, что подарил ему первый. Следуя за чужими уверенными действиями, он хмурится от пошлых звуков размыкающихся и смыкающихся уст, что наполнили шатер. Внезапная слабость в ногах вынуждает переместить ладони с пылающих щек на затылок, вплетя пальцы в кудрявые волосы, что тут же трепещут от ласки, стремясь собраться в кулаке. Чувств так много, что Чонгука разрывает на части, и он тихо стонет, когда Тэхен пытается углубить поцелуй, с жадностью смяв его рубашку, беспорядочно по чужой спине водящий. Словно утопающий, заполучивший желанную влагу, император сжимает его, не в силах насытиться, и все же расценивает жалобный стон по-своему, отрываясь от Чонгука, чтобы заглянуть ему в глаза. — Все нормально? Опустив взгляд, омега взирает на чужие губы — распухшие, заблестевшие из-за слюны и достаточно красные, чтобы его лицо невольно залила краска от мысли, как выглядят его собственные уста. Прочистив горло, Чонгук хрипло бормочет: — Да… — запнувшись, продолжает. — Да, нормально. Отведенный взгляд навевает Тэхена на собственные выводы. Поджав губы, он взирает на Чонгука: — Тебе не понравилось? Я был слишком груб? — помолчав, он добавляет уже более напряженно. — Ты не хотел этого? Чонгук отчаянно мотает головой, не в силах произнести заветные слова. — Нет, просто… — он вздыхает, лихорадочно уводя взгляд от одного угла шатра к другому. — Я не хочу говорить об этом. Не знаю. Пока… — Я понимаю, — Тэхен сжимает его напоследок, прежде чем отстраниться, вызвав в Чонгуке отчаянное желание со всхлипом податься ближе. — Прости. — Дело не в этом, Тэхен, — омега заметно теряется. — Мне понравилось, но этот порыв был внезапным. Я не могу тебе ничего сказать. Не воспринимай это на свой счет, прошу тебя, — он добавляет тише. — Мне тяжело принять все случившееся, но это не было случайностью и попыткой забыться. Я лишь не хочу, чтобы сейчас на эмоциях мы… — Я понимаю, — повторяет Тэхен, но уверенности в его голосе Чонгук не находит. — Не беспокойся об этом. Все равно… — император усмехается, взгляд уводя. — Все равно мне уже пора. И омеге становится больно от осознания, что в своей голове альфа в сотый раз получил отказ. Даже если на самом деле он таковым не является, для Тайлака очередное отвержение, что ложится очевидными на его лицо тенью. Чонгук чувствует острое сожаление о том, что Тэхен влюбился именно в него. Они оба знали, что все было бы куда проще, не случись этой непреодолимой тяги, но прямо сейчас могут только стоять на месте, прежде сгоравшие в объятиях друг друга, и не знать, как сломать ту стену, что сами выстроили и которой, на самом деле, и нет. Покачав головой, словно ответив на свой мысленный вопрос, Тэхен спешно огибает Чонгука, вынуждая с отчаянием воззриться ему вслед. Лишь слова омеги, заполошно произнесенные в тишине, вынуждают императора остановиться, обернувшись к единственному, кто может ему перечить, его перебивать и получать ответы на любые вопросы вне зависимости от чужого желания. — Я хотел бы задействовать помощь со стороны клоранцев, — Чонгук мнет края рубашки, прежде таявшей под большими ладонями. — Дарий обещал пойти навстречу, если того потребует ситуация и время. — Их Вождь не будет против? — уточняет император. — Дарий — его единственный сын и наследник, — он добавляет уже осторожнее, с подозрением. — Ты же знаешь, что он омега? — Нетрудно догадаться. Свой феромон при встрече со мной он совсем не пытался скрыть, — усмехнувшись чему-то своему, Тэхен обращает на Чонгука мягкий взор, потревоженный глухой пустотой. — Если хочешь, значит, договоримся. На самом деле, тему союзников я как раз хотел затронуть на сегодняшнем собрании. Приходи, — на секунду император замолкает. — Скорее всего, я заявлю о необходимости первоочередного скорого нападения. Чонгук удивляется, того не ожидав. Последние их совещания проходят впустую — меры к подготовке предпринимаются во всей империи, однако столь решительный шаг не был вынесен на обсуждение заранее, как предполагалось. — В чем причина? — Союзники. Только речь не о наших, — альфа взирает на него серьезно. — У меня есть опасения, что Рейкро помогает кто-то на стороне. — Кто? Император качает головой. — Знает лишь Всевидящий Рок.

***

Гул, собравшийся в шатре под открытым небом, напоминает всполошенный рой. От услышанного предположения все присутствующие члены Высших Домов принимаются взволнованно говорить наперебой друг другу, пока Чонгук, внимательно наблюдающий за происходящим, делает мысленные пометки о том, как аристократия реагирует на новости и что, вероятно, следует от них ожидать в дальнейшем. Ни в ком, однако, не мелькает ни намека на страх или даже напряжение, а потому он начинает сомневаться, что кто-то из доверенных лиц может быть замешан. — С чего вы пришли к таким выводам, Ваше Величество? Тэхен держится уверенно, руки за спиной сложив. В его мужественном, лишенным даже намека на лощеность лице прорезается властность, от которой Чонгук чувствует яркий запал в груди, тут же им потушенный, как и прошлая близость. Теперь император стоит на почтительном расстоянии. Как Талган всегда держался дальше от Эдит. — Очевидно, что Рейкро не смогли бы столь успешно и быстро продвигаться по Каструму, не имей они доступа к схемам дворца и расположению стражи. Мы не меняли все построенное предками с самого основания — возможно, в этом и была ошибка. Едва ли было сложно выяснить нужное даже без чьей-либо помощи, — замолкнув на мгновение, Тэхен продолжает. — Однако я не верю, что даже при самой мощной подготовке ворвавшиеся воины могли быть столь уверенными в своих действиях, действуя совершено без паники, как будто они выиграют в любом случае. — Это выглядит так, будто кто-то им помогал, — задумчиво соглашается Гордей. Кивнув, император окидывает сидящих мужчин тяжелым, припечатывающим к месту темным взглядом, от которого младшие и наиболее незначительные члены Высших Домов неосознанно передергивают плечами, очевидно, чувствуя себя неуютно. Чонгук, держащийся в стороне, даже не подозревает, что своим видом и сам напоминает хищную птицу, жадно выслеживающую добычу и готовую действовать на опережение в случае неожиданности. Многих присутствующих пугает, сколь опасно выглядит молодой император и стоящий за его спиной жених. — Я не собираюсь устраивать охоту на виновных, не владея ничем, кроме как собственными доводами. Тем не менее, хочу предупредить всех — если когда-нибудь вы задумаетесь о том, чтобы перейти на сторону Чон Лайнартов, не ждите пощады, — Тайлак не скрывает жестокости в тоне. — Империя будет на вашей стороне до тех пор, пока вы не обернетесь против нее. А я знаю лишь один способ наказания предателей. Тут же закивав, альфы хором соглашаются, вызывая усмешку как у Тэхена, так и Чонгука. Бросив на омегу взгляд, преисполненный тщетно пытающейся быть скрытой нежности, император вновь взирает на собравшихся — стоящий прямо во главе стола, с картой под руками, демонстрирующей всю доступную информацию о Рейкро. — Раскрыв свои догадки, я прошу вас принять их во внимание и впредь быть предельно осторожными. Если наши враги так уверены в своей победе, то сторонняя сила куда серьезнее, чем любой из вас может думать, — он добавляет с искренним недоумением. — Признаться честно, я даже не могу предполагать, кто это, несмотря на невеликие масштабы Нового Человечества. В этом и загвоздка — Чонгук тоже не знает подобного прецедента. Но вдруг придется копать глубже, чем лишь смотреть на все известное? — Помимо этого, у нас с Его Величеством есть еще одна новость, — оторвавшись от раздумий, размеренно произносит омега. — Связавшись с Голтлисом, мы договорились о встрече для обсуждения последующей взаимопомощи и совместных действий в предстоящей войне. Отправляемся в самое ближайшее время, поэтому советуем вам мобилизировать все свои силы и ждать незапланированного удара, потому как Мулейк будет ослаблен, — он добавляет мягко. — Хотя, думаю, это наставление все же больше для нас. Некоторые из членов Высших Домов склоняют головы, отводят глаза или поджимают губы, понимая, о чем он и какая опасность ждет императора и его будущего супруга. Лишь один взгляд остается неизменным, сосредоточенным на Чонгуке с ленивой небрежностью. Встретив его, омега качает головой, молчаливо противостоя сегодня молчащему Фергусу. Удивительно, как с кровью Кан Реурелей, текущей в венах, Тэхен вообще смог полюбить его, а не поступать, как сторона его матери — недолюбливать, порицать, а порой и ненавидеть Чонгука. — Мы справимся со всем, что встанет на нашем пути, — успокаивает волнения император. — Вас же просим заняться текущими задачами и к нашему приезду предоставить результаты. Нападение должно быть совершено нами первыми, если хотим застать их врасплох и не понести сильные потери. Пока в шатре идет обсуждение, подхватываемое заигравшим с песком после наступления сумерек ветром, Чонгук переводит взгляд на Тэхена, спрашивая тихо: — Ты ведь говоришь не только про подготовку к войне? — И к свадьбе тоже, — соглашается альфа. — Представляю, как она будет выглядеть, — и добавляет, чтобы избежать недопонимания. — Сейчас все так сложно, что стоит ожидать сумбурности. Не представляю, как вообще прошла твоя коронация. Тэхен усмехается: — Это рассказать нельзя — надо только пережить. — Мне жаль, что я не застал ее, — осторожно говорит Чонгук. Тэхен не отрывает от него взгляда, а омега чувствует себя защищенным в той тьме, что он излучает. — Зато свою собственную точно не пропустишь. Наступает очередная предвоенная ночь.