Астрея Гринграсс и Тени Молчания

Ирландское поместье Гринграссов, затерянное в изумрудных холмах и вечной морской дымке, стало нашей позолоченной клеткой. Дни сливались в одно бесцветное, тягучее пятно. Я просыпалась ближе к полудню, разбуженная не солнцем, а чувством тяжести в груди. Вставать не хотелось. Одевалась в простые платья, не глядя. Аппетит исчез, будто его вырезали тем же лезвием, что и кусок моей прежней жизни. Мама с тревогой следила, как я отодвигаю тарелку с завтраком, и в ее глазах боролись забота и собственный страх. Я похудела, мантия, висевшая в шкафу, казалась теперь чужой, сшитой для кого-то другого, более цельного. Я слонялась по бесконечным комнатам, перебираясь из кресла у камина в другое, у окна в библиотеке. Книги, некогда мои верные друзья, молчали. Тома по древним рунам лежали на столе нетронутые, покрываясь тонкой пылью. Защита от Темных искусств? Какая наивная глупость. Никакие учебные заклинания не остановят того, что пришло. Не остановят Сектумсемпру, Черную Метку в небе, белое пламя, пожирающее тело волшебника. Единственной связью с внешним миром были письма. Блейз писал из своего лондонского особняка. Его послания были обрывками: «Все в порядке. Мать запрещает выходить. В городе страшно. Газеты врут». И в конце всегда одно и то же: «Держись, Астрея». Я писала в ответ что-то столь же бессвязное: «Здесь туман. Сплю плохо. Родители читают газеты». Мы не говорили о главном. О нем, о Дамблдоре, о Драко. Слова были слишком тяжелы, чтобы доверять их совиному перу. Родители жили в параллельном кошмаре. Они не выходили из кабинета отца, и оттуда доносился приглушенный гул их разговоров. Газета «Ежедневный пророк» была постоянным гостем на столе, ее заголовки старательно подтверждались на следующей полосе тем же бодрым, лживым шрифтом. «Министерство контролирует ситуацию!» — заявляли они, пока мир рушился. Однажды за ужином, который я в очередной раз лишь ковыряла вилкой, отец не выдержал. Он швырнул газету на стол так, что звякнул хрусталь. «Бездействуют! Или… или уже работают на него. Скримджер хорохорится, а поезда уже идут не туда. Целый состав с маглорожденными исчез вчера под Лидсом, и ни одной заметки!» Мать положила руку ему на запястье, но ее собственные пальцы дрожали. «Мы думаем об отъезде, Астрея, — тихо сказала мать, не глядя на меня. — Во Францию. Или дальше. Пока есть возможность». «Возможность? — Я фыркнула, и звук вышел горьким. — А если нет? Если все пути уже… его?» Мы сидели в ловушке, красивой и безопасной на вид, но с дверьми, которые в любой момент могли оказаться запертыми снаружи. Слухи просачивались в наш затворнический мир не через газеты. Через сов, прилетавших ночью к отцу с письмами без подписи, обрывочные переговоры через камины. Однажды вечером, когда я спустилась за книгой (которую все равно не стала потом читать), я застала их в кабинете. Дверь была приоткрыта, и до меня донесся обрывок фразы, произнесенной отцом: «…точно. Он близок к Роквудам и знает. Темный Лорд сделал свою штаб-квартиру в Малфой-мэнор. И, судя по всему, не один он там». Я замерла, прижавшись к холодной стене. Сердце заколотилось где-то в горле. «А… семья? — спросила мать, и ее голос задрожал. — Нарцисса? Мальчик?» «Живы. Оба. Но что значит «живы» в той змеиной яме…» — отец тяжело вздохнул. — «Люциус, говорят, на свободе. Но его никто не видел». Я не смогла слушать дальше. Я пробралась обратно в свою комнату, села на кровать и уставилась в темноту. Драко в самом сердце кошмара. Мне вспомнились его бледное лицо, красные глаза в свете камина. Он жил с тем, чье имя боялись произносить, под одной крышей, и оттуда не было выхода. Новости, одна страшнее другой, приходили, как приливы. Побег из Азкабана. Не одного или двух, а всех. Немыслимое событие, которое Министерство пыталось скрыть, объяснить «проверкой систем безопасности». Но слухи были громче официальных заявлений. Страх заползал в сердца. Если Азкабан пал, что устоит? А потом пришла весть о Чарити Бербидж. В «Пророке» мелькнула сухая строчка об ее «отставке» с поста преподавателя магловедения, но правда стала известна тем же вечером с письмом от одной из подруг матери. Она видела… останки, изувеченные, искромсанные. И все понимали, чьих это рук дело. После этого письма мать не выходила из своей комнаты целый день. «Ни в чем нельзя быть уверенным, — сказал отец за ужином, и его лицо было каменным. — Возможно, в самом Министерстве уже сидят его люди. Пишут эти… опровержения его же чернилами». Я почти не спала. А когда сон все же приходил, он приносил с собой кошмары: падающие рубины из разбитых часов, пустой взгляд Драко, уходящего в ночь, и белое-белое пламя. Иногда в этих снах был Блейз, он то хватал меня, то обнимал, то вообще был вместе с Пэнси и смотрел насмешливо: «Я не один!» Я просыпалась разбитой. Газеты, конечно, молчали о том, что Министерство проигрывает. Они писали о «решительных мерах», о «стабильности», о «незначительных инцидентах». Но между строк, в этих безумно бодрых заголовках, читалась паника. И в молчании отца, в дрожащих руках матери, складывающей обереги, — везде был один и тот же вывод. Буря уже здесь, и мы все, и прячущиеся, и празднующие, и просто сидящие в своих домах, уже в ее эпицентре. Оставалось только ждать, чей дом рухнет следующим. Однажды ночью я встала и подошла к окну. Туман над холмами был особенно густым, фосфоресцирующим в лунном свете. Где-то там в Англии, в особняке, пропитанном злом и отчаянием, был мальчик, которого я когда-то знала. И я ничего не могла для него сделать, даже если бы захотела. Мы все стали призраками в своих домах, заложниками тишины, которая с каждым днем звучала все зловещее. Лето подходило к концу, но осень не сулила ничего, кроме холода и еще большей тьмы. Жара стояла невыносимая даже для Ирландии, а в доме царил холод. Письма от Блейза стали приходить реже, и каждый раз, когда сова появлялась в небе, у меня сводило желудок. Не новостей боялась, а их отсутствия — этой звенящей пустоты в строчках. Как-то сова, тощая и перемазанная сажей, влетела в открытое окно столовой в полдень и рухнула на стол, сбив сахарницу. Она едва дышала, а на лапке у нее была потрепанная записка без адреса — знакомый почерк тети Лиры, вышедшей замуж за чиновника из Отдела магического транспорта. Отец развернул ее молча. Я видела, как его пальцы побелели на кончиках. Он прочел, поднял на мать взгляд. «Что?» — выдохнула мать. Он не ответил, просто протянул ей листок. Мать пробежала глазами, и из ее губ вырвался тихий, будто ее ударили. «Кто?» — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло. Отец медленно повернулся ко мне, лицо его было пепельным. «Была… операция в ночь на день рождения Поттера. Пытались его переместить тайно. Пожиратели знали и устроили засаду…» — он запнулся, проглотил комок. — «Был бой». «И что?» — внутри все сжалось в ледяной ком. «Погибших нет официально, — быстро, каким-то деревянным голосом сказала мать, все еще вглядываясь в строки, будто надеясь прочесть между ними другое. — Все засекречено. Но Лира… ее муж знает больше. У них есть список якобы пропавших без вести». Она замолчала. Отец закончил за нее: «Аластора Грюма не нашли». «А… Поттер?» — спросила я. «Неизвестно, — отец мотнул головой. — Его имя в отчете не фигурирует. Ни в списках живых, ни в списках мертвых. Как будто его там и не было». На следующее утро я спустилась и застала маму в холле. Рядом с ней стоял один-единственный, но огромный дорожный сундук, окованный латунью. Она молча, с каменным лицом, укладывала в него стопки белья, семейные фото, свертки с драгоценностями. «Что ты делаешь?» — спросила я, хотя ответ был очевиден. «То, что нужно было сделать месяц назад, — ответила она, не поднимая глаз. Голос ее был ровным. — Собираю самое важное. На троих. Мы уезжаем. Сегодня. Через портал к Богдановым, а там… там посмотрим». В этот момент из кабинета вышел отец. Увидев сундук, он замер на месте, и его лицо, и без того усталое, словно обвалилось. «Не надо, — сказал он тихо, но твердо. — Не сейчас. Не так». «Если не сейчас, то когда? — мама резко обернулась к нему. Глаза ее горели. — Когда они появятся на пороге? Когда мы будем следующими в списке «неблагонадежных»? Каркаров думал, что успеет, и он ошибся!» «Каркаров был обречен с самого начала! — отец повысил голос, и в нем впервые зазвучала не тревога, а отчаянная, почти яростная убежденность. — А у нас здесь дом, земля! И мы не переходили Сама-знаешь-кому дорогу. Ты думаешь, если мы сбежим, нас забудут? Нас будут искать и найдут. А здесь мы под защитой старых договоров, связей, формальностей. Пока мы здесь — мы Гринграссы. Уехав — мы никто. Бродяги, подозрительные беженцы без прошлого и будущего». «Будущее здесь — это склеп!» — выкрикнула мать, и ее голос сорвался. Они стояли, глядя друг на друга через открытый сундук, как через пропасть. Я видела, как дрожат руки у отца, сжатые в кулаки, слезы гнева и бессилия в глазах матери. Она медленно опустила крышку сундука, но не заперла ее. Просто оставила стоять посреди холла — памятник их парализованной воле. Июль подходил к концу, бесконечный месяц неопределенности. Ветер с моря стал резче, принося не прохладу, а предчувствие бури. Чемоданы, полуупакованные, пылились в прихожей. Мы так и не уехали. Каждый день находилась причина отложить отъезд. Исчезновение Грюма было как отрубленная гигантская рука, которую пытались спрятать под ковер. Ковер теперь бугрился, и все видели его уродливый контур. «Если они смогли достать Грюма, — тихо сказала мать, глядя в окно на зеленую мглу, — то они могут достать кого угодно. Где угодно». Новость о свадьбе Билла Уизли и Флер Делакур пришла с очередными слухами, газеты и о таком молчали. Начало августа. «Нормандский идиотизм», — фыркнула мать, услышав о планируемом размахе праздника, о толпе гостей. — «Пир во время драконьей оспы». Я молчала, но внутри с ней соглашалась. Только мой ужас был другого рода. Я не думала о безрассудстве. Я думала о том, что знаю. О том, что Фенрир Сивый, изувечивший жениха, теперь был героем в стане врага. О том, что в особняке Малфоев, где сейчас хозяйничал Темный Лорд, наверняка уже знали об этой свадьбе. Может, даже обсуждали ее за ужином. Что, если они захотят устроить что-то, уничтожить их, отомстить? Может, оттого, что я мысленно была ближе к тем, кто в Малфой-мэнор, чем к веселому клану Уизли, страх сковывал меня крепче. Между нами была пропасть. По одну сторону — попытка жить, любить, праздновать, словно смерть не ходит за каждым углом. По другую — знание, что смерть уже вошла в дом и сидит за твоим столом. И где больше мужества — в том, чтобы танцевать на краю пропасти, или в том, чтобы каждый день встречать взгляд того, кто эту пропасти вырыл? Сова от Полумны врезалась в ставни моей спальни с такой силой, что я подумала — нападают. Это была не ее обычная пушистая неясыть, а какая-то стремительная, перепуганная птица с взъерошенными перьями. Письмо было длинным, исписанным нервным, торопливым почерком, будто Полумна выплескивала на пергамент все, прежде чем мир снова перевернется. Я прочла его залпом, сидя на кровати, а потом спустилась вниз, в столовую, где родители в тишине пили кофе. Без слов я села и начала читать вслух. Сначала это был поток света, музыки и смеха — такое странное, чуждое нашему затворничеству описание. Полумна с восторгом описывала платье Флер, торт. Что там был Гарри, под кого-то замаскированный, что приехал даже Виктор Крам. «И все было хорошо, — писала Полумна, — но недолго…» Описание сменилось, почерк стал неровным, строки поползли вверх. «…Рысь — такой красивый патронус! — приземлилась прямо в толпе танцующих. Было даже красиво, на секунду. А затем рысь заговорила. Я запомнила каждое слово: «Министерство пало. Скримджер убит. Они уже близко». Люди разбегались во все стороны, многие хватались друг за друга и исчезали на месте — чары, защищавшие «Нору», видимо, разрушились вместе с Министерством. Отец схватил меня за руку так больно, что у меня до сих пор синяк. И мы трансгрессировали. Я даже не успела попрощаться. Насколько я знаю, Гарри, Рон и Гермиона сбежали. Больше ничего не знаю. Астрея, что бы ни было дальше, береги себя». Я закончила читать. Мать сидела, сжимая в белых пальцах фарфоровую чашку. Отец медленно отодвинул свою тарелку. Никто не спросил меня, почему именно мне написала Полумна. Все это уже не имело значения, как и мои страхи, что родители кого-то не одобрят или осудят в моем окружении. Ни я, ни они об этом даже не подумали. Газеты пришли позже, уже днем. «Ежедневный пророк» вышли с портретом улыбающегося Пия Толстоватого и огромным заголовком: «НОВЫЙ МИНИСТР МАГИИ! РУФУС СКРИМДЖЕР ПОДАЛ В ОТСТАВКУ ПО СОСТОЯНИЮ ЗДОРОВЬЯ». Ни слова о падении, ни слова об убийстве. Но мы знали. Я побежала в библиотеку. Написала два коротких, отчаянных письма: Блейзу («Ты в порядке? Министерство пало, газеты врут»), Дафне и Астории («Вы видели газеты? Это неправда. Скримджера убили»). Рука дрожала, когда я привязывала записки к лапкам сов. Летите быстрее, думала я. Отец вошел в комнату без стука. Увидел вторую улетающую сову, и его лицо исказила гримаса страха. «Астрея, — сказал он тихо, но так, что я замерла. — Ничего ТАКОГО совами больше не пишем. Никогда. Ты поняла?» «Но они должны знать!» «Они узнают или уже знают. Но если нашу сову перехватят… если прочтут… — он подошел ко мне, взял за плечи. Его пальцы были холодными. — Теперь у власти ОНИ, и у них есть все рычаги: все отделы, все средства слежки. Одно твое письмо может стать смертным приговором для всей нашей семьи и для тех, кому ты это написала». Я смотрела на него, и до меня, наконец, дошло. Я кивнула. Мы больше не обсуждали письмо Полумны. Мы просто знали. Министерство пало. Скримджер мертв. Волан-де-Морт у власти. Теперь начиналось что-то другое, и нам предстояло в этом выжить. Я ловила себя на том, что вслушиваюсь в ночные шорохи — не в крики чаек, а в возможный скрип ступеней на гравии, в отдаленный хлопок трансгрессии, которого быть не должно. Именно в эти дни я увидела разлом, двойственность собственного отца. С одной стороны — осторожный, почти парализованный страхом хозяин поместья, читающий каждую газетную строку как возможную угрозу. С другой — человек, который действовал с холодной, рискованной решимостью, о которой я и не подозревала. Это началось с ночного стука в дверь. Я шла по лестнице, услышав шум, и замерла в тени, глядя в приоткрытую дверь. На пороге стоял мой отец, а перед ним, на гравии подъездного круга, — чужая семья: муж, жена и двое детей-подростков, которые жались к родителям, широко раскрыв испуганные глаза. Они были в простой, потрепанной одежде, без мантий. Перед ними стояло несколько чемоданов. «Быстрее, — сказал отец, его голос, обычно бархатный, звучал сухо и жестко. — У вас есть три минуты». Он отступил, пропуская их в холл. И тут я увидела, что в самом центре мраморного пола уже стояла небольшая статуэтка орла. Отец что-то коротко сказал отцу семейства, кивнул на портал. Тот, не говоря ни слова, лишь со спазмой благодарности на лице, схватил за руки жену и детей, взялись за статуэтку. Раз, и они исчезли. Я не выдержала, вышла из тени. Отец, увидев меня, не удивился. Он просто смотрел на пустое место на полу, его лицо было усталым. «Кто это были?» — спросила я. «Терлоу. Джек Терлоу. Маглорожденный, бывший клерк в Отделе контроля за магическими существами. Вчера получил повестку на допрос в Комиссию по регистрации маглорожденных», — ответил он монотонно, будто зачитывал доклад. «И… ты их… куда они?» В глазах отца не было ни страха, ни гордости. Была лишь усталая необходимость. «К отцу Казимира. У Богдановых есть связи, возможности и… желание помочь. Пока еще есть». Он не сказал, чего это стоило. Каких договоренностей, каких старых долгов или новых обещаний. Он не передал весточки от Казимира. Это было не личное дело. Таких ночных визитов было еще несколько. Всегда разные семьи — испуганные, иногда с котомками вместо чемоданов. Всегда быстрая, безмолвная отправка через портал. Мать помогала, ее лицо было бледным, но руки не дрожали, когда она совала детям в карманы плитки шоколада и самодельные обереги. Никто не плакал. Слишком страшно было даже для слез. В конце концов, я не выдержала. После того, как исчезла четвертая семья — пожилая пара волшебников — я заперлась с отцом в библиотеке. «Как же благоразумие? — выпалила я со смесью восхищения и ужаса. — Ты же сам говоришь, что Министерство уже подчиняется ему! Что в Отделе магического транспорта могут быть его люди! А ты… ты делаешь это прямо у нас в доме!» Отец смотрел на меня, и в уголках его глаз вдруг дрогнуло что-то похожее на смущение. Он поправил безупречный воротник рубашки, потер переносицу. «Астрея… — он на секунду замолчал, подбирая слова. — Иногда ты просто делаешь то, что должен делать». Август умирал в шепоте и страхе. Новости теперь приходили не письмами, а молчаливыми взглядами, дрожью в голосе дальних родственников в камине (связи еще работали, но каждый разговор был похож на прогулки по тонкому льду), обрывками фраз, подслушанными у ворот, когда отец выходил «проверить периметр». Это были не новости, а тени, слухи, от которых кровь стыла в жилах. Сожгли дом Дедалуса Дилгла, именно сожгли — как будто магловским способом, но пламенем цвета ядовитой зелени, которое не могла погасить даже магия соседей. Дедалуса дома не было, слава Мерлину. Говорили, он уже месяц скрывался. Я просыпалась ночью от каждого скрипа, представляя, как в наш холл врывается зеленое пламя или невидимые голоса начинают выкрикивать слова, от которых ломается разум. «Сейчас не придут, — успокаивал отец однажды, застав меня у окна, вцепившейся в подоконник. — Мы чистокровные. И нас вспомнят… когда вычистят других. Сначала они займутся маглорожденными, теми, кто им открыто сопротивляется. И Поттером, они сосредоточены на его поиске. Ты же читала «Пророк». Я читала. Каждое утро «Ежедневный пророк» лежал на столе больше как насмешка. Вся первая полоса была отдана ему. Огромная, движущаяся фотография Гарри Поттера — хмурый, взъерошенный. Заголовок над фото кричал жирным, черным шрифтом: РАЗЫСКИВАЕТСЯ ДЛЯ ДОПРОСА ОТНОСИТЕЛЬНО ОБСТОЯТЕЛЬСТВ СМЕРТИ АЛЬБУСА ДАМБЛДОРА. Внизу мелким текстом перечислялись «преступления»: подозрение в связях с нелегальными организациями, уклонение от правосудия, угроза безопасности магического сообщества. Хуже газетных атак на Гарри были другие статьи. «Регистрация магловских выродков, — объявлял «Пророк». — Министерство магии проводит расследование деятельности так называемых магловских выродков, имеющее целью выяснить, как им удалось овладеть магическими секретами. Недавние исследования, проведенные Отделом тайн, показали, что магическая сила может передаваться от человека к человеку только при рождении от истинного волшебника. Следовательно, так называемые магловские выродки… скорее всего, получили магическую силу посредством воровства либо насилия. Министерство полно решимости искоренить этих захватчиков магической силы…» Я читала это за завтраком, и кусок тоста вставал поперек горла. Мама сидела напротив, ее лицо было изваяно из белого мрамора. Эти статьи переворачивали всю вселенную с ног на голову. И делали это с канцелярской жестокостью. Письмо из Хогвартса пришло однажды к обеду. Конверт был темно-зеленый, украшенный гербом школы, как обычно. «Учеба стала обязательной для любого юного волшебника и волшебницы. Об этом объявили вчера. Серьезная перемена. — Пробормотал отец, пробежавшись по тексту. Его голос звучал ровно, но в уголке глаза дергался нерв. — Директором школы стал Снейп». Меня начало трясти. Я вспомнила его, убегавшего с Драко. «А что… — мой голос сорвался. — А что с маглорожденными? С теми, кому исполнилось одиннадцать? Они же… они теперь все на учете». Родители молчали. Мама опустила глаза, ее губы беззвучно дрожали. Отец медленно скомкал пергамент в кулаке и подошел к окну, будто ища ответ в зеленой дымке холмов. «Не знаю, — выдавил он. — Не нужно об этом думать». Август подходил к концу, ожидание, словно раскаленная проволока, впивалось в кожу. Родители больше не организовывали ночных отправок — стало слишком опасно. Мы стали жалеть о том, что месяц назад не нашли в себе духу бежать. Теперь выбора не было, нас загнали в угол. «Тебе придется поехать, — сказал как-то вечером отец. Мы сидели в библиотеке, и его лицо в свете камина казалось вырезанным из старого дерева. — Я не знаю, что будет в школе. Но явно лучше, чем если нас убьют здесь за неповиновение новому порядку. Веди себя вежливо. Церемонно. Соблюдай правила. Делай вид, что все нормально. Приспосабливаться — сейчас единственный способ выжить. Поняла?» «Приспосабливаться». Это слово теперь звучало как синоним предательства. Но он был прав. Мы были не героями, а выживающими. Последний день августа в Косом переулке был похож на похороны. Небо над узкой улицей было низким, свинцово-серым, будто его подпирали остроконечные крыши. Народу было мало, и все двигались быстро, не поднимая головы. Бросалась в глаза неестественная пустота. Некоторые витрины, обычно сиявшие всеми цветами радуги, теперь были темны и заколочены. Стекла пылились, и сквозь них были видны лишь пустые полки. Даже знакомые вывески скрипели как-то жалостливо. Немногие прохожие были бледны, кутались в мантии и, казалось, старались раствориться в стенах, лишь бы не привлекать внимания. Звучали лишь приглушенные шаги да скрип дверей магазинов. Мы покупали учебники по новому списку («Защита от Темных искусств» сменилась на «Темные искусства: контроль и применение», и это говорило само за себя), мантии, ингредиенты. В «Дырявом котле» пустовали почти все столики. Том, владелец, встретил нас не своей обычной болтливой улыбкой, а коротким, понимающим кивком: «Проходите». Он знал, что никто не задержится. На улице мы почти столкнулись с Ноттами. Тео выходил от портного, держа аккуратный сверток с новой мантией. Рядом шла его мать — бледная, красивая, с пустыми глазами, отца не было видно. Мы обменялись безмолвными, вежливыми поклонами и разошлись. Потом подошли Дафна и Астория с родителями. Наши отцы — братья — пожали руки, как будто раньше не разругивались в хлам. И застыли так, сжав ладони чуть дольше, чем того требовал этикет. Девочки встали рядом со мной, образовав молчаливый, сплоченный монолит. «Хорошо, что мы поедем все вместе! — вдруг звонко сказала Астория. Ее голос прозвучал почти неприлично громко в тишине переулка. — Так легче, не правда ли?» Мы все вздрогнули, напряглись. Дафна чуть не дернула ее за рукав. Отец нахмурился. Астория говорила прямо, а это сейчас было опасно. Мы промолчали. Когда мы всей толпой подходили к «Флориш и Блоттс», дверь распахнулась, и оттуда вышла Нарцисса Малфой, рядом с ней, чуть поодаль, шел Драко. Он изменился до неузнаваемости: похудел, лицо стало серым, заостренным, с синевой под глазами, которые казались слишком большими для его худобы. Он смотрел куда-то мимо нас, в какую-то свою внутреннюю пустоту. В нем не было ни прежней надменности, ни даже той нервозности прошлого года. Родители обменялись с Нарциссой парой светских фраз. Мой отец, не моргнув глазом, произнес что-то вроде: «Наконец-то в стране будет порядок». Нарцисса кивнула с холодным, понимающим видом. Игра вежливых, благоразумных чистокровных, которые принимают новый порядок. Я не была уверена, что когда-то смогу изобразить такой уровень притворства. В этот момент Астория, стоявшая ближе всех к Драко, внезапно быстрым, почти невидимым движением, сжала его руку и тут же отпустила. Она замерла, глядя прямо перед собой, с совершенно бесстрастным лицом, но ее щеки горели румянцем. Драко дернулся, резко, почти судорожно вдохнул, его зрачки на секунду расширились как будто от шока. Он бросил взгляд на Асторию, потом скользнул взглядом по мне, по Дафне. Мы все не отводили глаз. Мы все молчали. Потом он так же резко перевел взгляд в сторону, снова уставившись в пространство, но что-то в его позе изменилось. Они стояли рядом с Асторией — она с храбрым порозовевшим лицом, и он, чуть менее бледный, сжавший подрагивающие губы. Если его мать что-то и заметила, то не подала виду. Мы разошлись, не проронив ни слова. Когда Нарцисса с Драко скрылись за поворотом, Астория выдохнула. «Я не могла удержаться, — прошептала она, и ее голос дрожал. — Он такой… как будто никого вообще рядом на его стороне нет». «Тихо, — резко сказала Дафна, но ее глаза были мягкими. — Просто… тихо». Мы переглянулись. Теперь наши взгляды — единственная форма искреннего общения, доступная нам. И даже она — роскошь, которую могли в любой момент отнять.