маков цвет

Сколько бы глаза не скрывали тень, всё равно будешь смотреть на меня. И увидишь во мне солнце своё. Мёртвое. Начало начал скроет туманом слезы печали, и будет в твоей голове лишь один вопрос: совесть или мука? Руки мои на твоих плечах скользнут вверх, затянув удушье. Будешь ходить как неприкаянный. И денно, и нощно думать обо мне. Пока мысли колючие, яркие, грешные не сведут тебя с ума. Мой любимый…

***

Белое кружево. В пальцах бегает нитка. Красные, как закат, яблоки рассыпаны на столе. Слова, тихо предупреждающие: — Не йды ко Смородинке, Илья. Худо будэ. Взгляд. Минута. Тишина. И вновь — кружево. Нитка. Яблоки. На поле колосится рожь. Деревенские девки, звеня колокольчиками в волосах, прыгают через костёр. Девичьи тела, белоснежные ленты, светлые волосы — догорающие всполохи оранжевого лета. Илья наблюдает в стороне. Где мысли уносят его далеко за пределы, на север, к Смородинке. Пальцы плетут венок.

— Илья, Илья.

Ты знаешь где я, так что же не идёшь сюда?

Худо будэ, вспоминает он слова Полины, но всё равно идёт к Смородинке своей ненаглядной. Камыш пахнет рекой. Лес бурый, тени чёрные, а вода углее ила на дне Огонь-реки. — Странный ты, Илья. Говорили тебе не идти, а ты всё равно пришёл.  Темнота живая. Руки-ноги у неё белые. Волосы оттенка вороного крыла и красный рот, блестящий от капель воды. Открывается. Закрывается. Манит. — Ты меня сам позвал. Мавка смотрит глазами-бусинами, ухмыляется. Взгляд, что антрацитовый камень, пеплом сердце кроет. Пальцы сиряви к шее протягивает, душит, с места не сдвигаясь. Удар о землю болезненный. Лопаткам, спине холодно. Но глаза напротив обжигают сильнее огня.

Будет тебе уроком, милый, чтоб к реке больше не ходил.

Сколько ещё нужно слов, чтобы сердце твоё перестало биться, как и мое? Чтобы превратилось оно в мёртвое безжизненное ничто, дрожащее под твоим взглядом цвета молодых листьев?

Илья закрывает глаза, чувствуя на губах ожог фантомного дыхания. Мёртвые не дышат, не говорят. Они молча в земле лежат. Только вот это не значимо совсем, не под влажным ртом, наглухо запечатывающим его рот. Земля сыпется сквозь пальцы. Тепло и холод — льдинки с губ вышедшей на берег нимфы.

Сколько ты хочешь, чтобы это продолжалось? Сотню? Тысячу раз? Я заберу тебя к себе, Ильюша, и будем мы вместе уже навсегда.

Ты душишь меня. А я молчу и раз за разом умираю от твоих ласковых рук. От твоей красоты. От твоей невероятной, невозможной красоты. От тяжести твоего гибкого тела надо мной, от его тугости внутри. От пальцев твоих, ласкающих мой рот и проникающих внутрь. От улыбки на губах, соблазняющей меня. В моментах, когда думаешь, не вижу, такой болезненно нежной. От тебя — нагого принца моего, правителя речного царства, огонь реки моей, Смородинки. Забери меня к себе, молю. Мне здесь делать нечего. Один я совсем. Только лишь ты у меня, чудо мое хладное, мой любимый. Нутро раскрывает, затягивает. Мавка шипит, но не от ласк — золото на шее божится, кости ломает. Не даёт святая сила Илюшку за собой утащить, суженым своим сделать. Только не нужен Илье никто, кроме любимого, даже Бог. Он пальцы раненые к лицу притягивает, черни рубцы губами залечивая. А мавка, оцепенев, смотрит, умирая теперь уже во второй раз. Руки силой сжимают распятие. То самое, мамино. Илья знает, она бы поняла и боль, и слёзы, и прощание. Простила бы его. Отпустила. Как он её когда-то отпустил.   Верёвка режет шею. Божественное тонет в речной пучине, надвое ломая горькую исповедь. Остаются лишь два обнажения, два сердца. Одна душа, вторую сотни лет как съели лисы да волки дьявольские. Есть только ты, глаза в глаза, и губы твои порочные, сводящие с ума. Движения ярые, убивающие динамикой. Электричество, ноги, руки пронизывающее, твоё и моё нутро. Душу свою добровольно тебе отдаю. Будем, принц мой, навеки теперь с тобой связаны. Нечисть вздрагивает, будто мысли читает. Глаза свои чёрные без зрачков открывает, зубы острые скалит. Но не чувствует Илья боли от когтей, грудь царапающих. Мавка сирин наблюдает, не в силах оторвать взгляд. Улыбается сыто. Ведёт рукой вверх, затем вниз, размазывает по коже ил и любовь.

О, священная ночь.

Знаешь ли ты, что в недрах лесов твоих цветёт папоротник?

И цветки его мертвенно прекрасны.

Вдалеке дотлевает обрядный костёр. На горизонте вспышка — маков цвет освещает Смородинку и её чёрные пустые берега.

***

До самого позднего вечера деревенские ищут парня-сироту, Илью. Поиски заканчиваются ничем. Полина смахивает со щеки слезу. Говорила она, предупреждала, не послушал. Утащила нечисть глупого. Что уж теперь сделаешь, только молиться за душу его неупокоенную остаётся. С тех пор поговаривают, на Иванов день на дальнем берегу реки можно заметить двух детей дьявола. Невероятно красивые мавки эти — хозяева прибрежных земель Смородинки. Наткнёшься на их взгляд, пиши пропало — сведут с ума, затянут в пучину глаз своих пламенную. И будешь ходить как неприкаянный. И денно, и нощно думать о них. Пока мысли колючие, яркие, грешные не сведут тебя с ума и не утопнешь. Поэтому при встрече с ними беги, добрый молодец, не оглядываясь, если хочешь жить.