Протоколы выздоровления

      — Эй, куда смотришь! — чей-то голос вывел меня из потока мыслей . Мужчина, в которого я врезалась, бросил на меня злой взгляд и так же раздражённо зашагал прочь. В первые секунды я даже не поняла, что произошло. Я просто шла по тротуару, на приём к психологу. Я всегда волнуюсь перед сеансами: заранее думаю, о чём буду говорить, куда заведёт наш разговор, и какую отговорку придумать, если она спросит, выполняла ли я её задания. Вот и сейчас тело двигалось на автопилоте, а мысли витали где-то далеко. Опять я была невнимательна. Даже неловко перед тем человеком… Хотя и он тоже хорош — будто я что-то ему испортила. Можно было бы и повежливее.       Я вошла в офисное здание, поднялась на третий этаж. Поворот налево — и вот она, дверь кабинета. Собрав всю волю в кулак, я постучала и вошла.       Приём сегодня закончился на десять минут позже обычного. Я вышла с чувством вселенской усталости и разбитости, но какая-то часть меня была благодарна за эту сессию. Тяжело вздохнув, я направилась в ближайшую кондитерскую. Это был мой устоявшийся ритуал после встреч с Шизуне — так зовут мою психолога.       Я нашла её через социальную сеть. Прежде чем остановиться на ней, я сходила на пробные приёмы к нескольким специалистам — только к женщинам, с ними мне было спокойнее оставаться наедине. Первая оказалась ровесницей моей мамы, и от неё веяло той же властной аурой. Во время сеанса мне постоянно казалось, что она смотрит осуждающе. Скорее всего, это был момент переноса, как объясняет Шизуне.       Вторую психолога я нашла через онлайн-сервис. Это была девушка лет двадцати восьми, и в конце сеанса она попросила меня закрыть глаза и произнести странные фразы — что-то про женскую энергию и то, что я пропускаю через себя весь род женской силы… Короче, полная ерунда.       Третья попытка привела меня к Шизуне. Я решила поискать через соцсети, изучила несколько профилей и выбрала её. С ней оказалось легче.       В начале лета у меня снова появились мысли о причинении себе вреда. Нет, точнее так: в начале лета я лишилась работы. Вернулась домой, думая, что ненадолго, но потом выяснилось, что у компании долги и её закрывают. Так я осталась жить с мамой. Поначалу всё было терпимо, но постепенно ссоры участились, а её слова ранили всё сильнее. Через месяц меня накрыли апатия и прокрастинация. Я почти не выходила из комнаты, целыми днями лежала. Не было сил ни на что.       Потом я вспомнила, почему сразу после получения диплома буквально сбежала из дома. Мама всегда была моим главным критиком. Она любила меня, но по-своему же и уничтожала. После её упрёков и недовольства меня снова потянуло к самоповреждению. Я еле сдерживалась, чтобы не начать резать себя канцелярским ножом и не кусать руки. Такое уже было — в подростковом возрасте. Старые ощущения напугали. Всё чаще после конфликтов или неудач, уже независимо от их причины, я задумывалась о другом способе решить проблему — прекратить собственное существование. Меня ужасала эта мысль. Я боялась совершить непоправимое под влиянием эмоций.       Пересчитав оставшиеся деньги, я начала искать специалистов и параллельно — подработку. Помимо тяги к селфхарму, меня уже давно сопровождало апатичное состояние, которое раньше более-менее удавалось скрывать благодаря работе.       С начала терапии прошло два месяца. Мы начали в конце июля, а сейчас подходил к концу сентябрь. В кондитерской я взяла испанский чизкейк и чёрный чай, принялась медленно есть, наблюдая за прохожими через стекло. Это была сеть с несколькими маленькими столиками, где можно было перекусить сладостями или выпить кофе. Я села у окна так, чтобы, повернув голову налево, видеть улицу, а направо — почти всех посетителей и работников заведения. Я разглядывала людей и думала: что они чувствуют сейчас, чем живут, счастливы ли, как справляются с трудностями…