О Жизни Мёртвых

      В растворённых смыслах не сыскать больше правды, когда глаза застилает кровь, брызжущая фонтаном из трупа собственной человечности. Бесконечный круговорот — сансара страданий — из раза в раз настигает каждую душу, будь она человеком или мстительным призраком. Это нормально — жить ради себя в страхе смерти. Нормально вцепиться в судьбу зубами, несмотря на пожирающую всë сознательное чëрную дыру вместо сердца. Нормально желать смерти другим, когда на самом деле не видишь причин жить самому. Обвинять, кричать, разбивать надежды, вдыхать фальшивые мечты, смотреть в глаза слепым ожиданиям. Делать что угодно, чтобы казаться безумным, потому что только безумцы, охваченные жаждой мести и ненавистью к собственному существованию, могут выжить там, где умирают один за одним уже давно мëртвые. Кэсин жить не хотел, скорее чувствовал в этом инстинктивную необходимость. Всë стремление к жизни в нëм было существом, имеющим больше общности с безвольным зверем, щенком, что вырос в волка и теперь перегрызал глотку последней частичке его живой души. Он стал таким с тех самых пор. Ло Фумэн всë твердила о своей радости после спасения юного Чжэня, но Кэсин выходил из себя, стоило лишь ей вдруг задеть натянутые струны безумия, искрящегося в глазах.       Спасла ли она его? Да она не оставила от него даже призрака, в чьих силах было бы увидеть родителей на том свете. Она не просто убила его — изничтожила, раскроила, растëрла в порошок. Лучше бы он уже давно сгнил на пустыре, забытый и непогребëнный, чем чувствовал то, что он теперь вынужден называть «собой». Человеком — тем самым убитым Призраками Чжэнь Янем — он ненавидел еë, но выжившим зверем ластился к холодным рукам, доверчиво принимая поднесëнное ими мясо тех, кого мог бы считать собственными сородичами. Благодарность и желчь смешивались в единое тошнотворное мессиво, что струилось по раскидистым веткам артерий и вен. Такова была любовь Вэнь Кэсина. Липкое чувство противоречивости, обхватившее кончики пальцев, сжатые в отчаянии кулаки против ласковых ладоней, теряющихся в волосах. Когда каждая слеза отражалась гневным рыком и затхлым запахом смерти, когда каждый болезненный вздох взрывался неистывым пронзительным воплем и хрустом ломающихся костей. Все уже давно к этому привыкли, и потому Призрак Счастливых Похорон могла спокойно править в своëм замкнутом королевстве, где нет места ничтожным изменникам.       Защиты он не признавал, как не мог и признать себя защитником. У зверя длинные когти, вспарывающие всë живое даже без осознанного желания, у зверя острые клыки, что показываются в обнажённой до самой неприглядной искренности улыбке. Зверь не создан смертью — он живëт ею, становится с ней цельным организмом. Он живëт умирая, он умирает, если кто-то живëт. Но у зверей может быть потомство, у каждого зверя без исключения оно есть, и у Кэсина тоже появляется, обжигая губы пустым бульоном, улыбаясь окружившему запаху мëртвой надежды. Чжэнь Янь в те годы ещë не испустил последнего вздоха, пусть и дышал так слабо и медленно, что присутствие его уже почти не ощущалось. Он чувствовал что-то человеческое, запах слабости и одиночества, поэтому тянулся к странному источнику непривычных ощущений в последней надежде на спасение. Зверь склонял голову к плечу, всматриваясь в глупые, переполненные слепым доверием глаза, и улыбался. А она улыбалась в ответ, не зная страха. Глубокие следы смешались с отпечатками лап совсем крошечных, слабых и беспомощных, но все они оставались волчьими. Она сама пошла за ним, обрекая невинный свет, исходящий из мягкого нутра, тускнеть под толстым слоем серой грязи — необходимая маскировка, спасающая от более гнусных падальщиков в Долине. Гу Сян говорила, что он спас еë, что она готова проследовать за ним на самые глубины преисподней и служить даже там, где никто из них никогда не вспомнит былого себя.       Спас ли он еë? Он просто хотел спастись сам. Дать Чжэнь Яню новый кислород, внушить умирающему юнцу, что жизнь его потеряна ещë не полностью, но совсем скоро он сам испустил последний дух, оставив зверя вылизывать глубокие раны от кожаных хлыстов. В месте, где человеческая жизнь была разменной монетой, всë быстро теряло ценность. Гу Сян должна была стать напоминанием о временах, когда человечество ещë расцветало на пике своей гуманности, но в итоге превратилась в напоминание о безобразии мира и души самого Кэсина, кривым зеркалом отражающей и без того мерзкую до рвотных позывов действительность. В конце концов, она была всего лишь игрушкой, одной из многих в его руках. Особенно податливой глиной, из которой можно было слепить как красивую безделушку, так и кинжал. Такова была любовь Вэнь Кэсина. Ласковым движением манить за собой в бездонную пропасть отчаяния, согревать руки в ещë тëплой крови дикого зверья, касаться губами высокого лба, благословляя на отречение от света собственной души. Пучины болезненной истомы, подмена счастья минутой спокойствия, лишения в поучение и глупая, но столь похожая на него жажда жизни. Она вторила каждому движению его души, которые сама для себя находила или воображала, становясь словно слепком маски прямо с его лица, но никак не могла повторить его, стать совершенной копией, которой так хотела себя видеть. Потому что не всë человеческое в ней погибло, лишь было погребено заживо. Оно всë ещë боролось, когтями звериными прорывая рыхлую землю. Кэсин знал: однажды Пурпурный Призрак найдëт свою плоть, и вновь восстанет человеком, ни живым, ни мëртвым, но сейчас она воет по-волчьи, как учили, и не сводит глаз с сияющей полной луны.       Когда лица «людей» перед глазами замелькали неестественно пëстрым маскарадом, безумие охватило его блаженным пламенем предвкушения. Ненависть отравляющим нектаром пропитала его насквозь, а жажда мести облачила в яркие одежды, столь похожие на костюмы марионеток, в неистовстве скачущих по выдуманной им сцене. Реальность преображала Кэсина или же Кэсин воображал себе новую реальность, но пульсирующее в жилах чувство отчаяния ныне казалось ему невнятной эйфорией, торжеством несуществования справедливости. Зверь, обратившийся неистовым демоном, был одержим желанием обратить весь мир в пепел, сжечь до основания, чтобы твари, недостойные даже преисподней, прочувствовали каждый из своих грехов малейшей косточкой. Но в одно мгновение ласковый ветер склонил бушующий пожар к земле, нежным шëлком пройдясь по очерствевшей от нескончаемой боли коже. Он появился невовремя, в тот самый момент, когда Кэсин почти отрезал себе все пути, ведущие обратно к свету. Всколыхнувшаяся память о прошлом, преисполненная усталого смирения улыбка, призрачный шлейф душевных пыток, что так и не коснулись всегда трезвого, вне зависимости от количества алкоголя, разума. Издëвка судьбы словно заставляет его заглянуть в зеркало, отражающее реальность в негативе. Уродливое лицо с золотым сердцем, прекрасный лик с чернеющей пустотой в груди. Бесцельная жажда жизни, сожалеющее стремление к смерти. Разъедающая внутренности вина, отчаянное обвинение всего мира. Инь и Ян находят своë предназначение в гармонии, и Кэсин боится достигнуть еë. Он всë решил, уже давно отрëкся от того, что могло бы заставить его передумать, протянув руку с поверхности в бездну.       Спасли ли они друг друга? Кто знает. Никто не мог объяснить обезумевшему призраку, что значит быть человеком, и когда мягкое «шиди» коснулось слуха, обволакивая непривычным теплом, по телу проходится разряд тока. Призрак боится воскресшего в своей душе Чжэнь Яня, Призраку стыдно перед ним, Призрак кричит в отчаянии, чувствуя, как кровь бьëт в голову слишком сильно, как безумие оцепенением подкрадывается к месту, где вместо сердца ощущалась дыра, ведущая в царство небытия. Но боль, отчëтливо проступившая испариной на изрезанной собственными когтями спине, заставила его сомневаться во всëм, что он знал о себе. Таковой оказалась любовь Вэнь Кэсина. Блаженные сны о чересчур банальном человеческом счастье и пробуждения, становящиеся невыносимым кошмаром. Бессонные ночи за вялым потоком непривычных мыслей, волной страданий и исцеления орашающих побледневшую кожу. Страхи туманного будущего, в которое так манило переменчивое сияние слабой надежды, дышащей с умирающим, но таким отчаянным свистом. Нежные руки, позволяющие доверию верëвкой стянуться вокруг шеи и сжать крепко настолько, что дышать больше не захочется самому. Слëзы, выжигающие морской солью скалы прежнего самообладания и стремления, что опоясывали его трясущееся от ужаса нутро. И радость. Беспричинная, переменчивая, хрупкая и всеразрушающая, оглушающая и ослепляющая, превращающая вечность агонии в песчинки дней счастливого умиротворения. Эта была худшая пытка, которую он пережил за всю свою жизнь. Потому что до самого конца он не хотел с ней расставаться.