Запретный альянс

Утро вечера мудренее, или день, когда началась война.

~Жизнь коротка, искусство вечно,

случайные обстоятельства скоропреходящи,

опыт обманчив, суждения трудны.~

(Гепократ)

Солнце еще не взошло, но небо за огромным панорамным окном уже начало наливаться густой синевой, предвестницей ясного летнего дня. Чонгук лежал на широкой кровати с перламутровым изголовьем, уткнувшись носом в подушку из египетского хлопка. Комната тонула в полумраке, который не могли разогнать даже светодиодные ленты, пульсирующие мягким фиолетовым светом за изголовьем. На стене напротив, в дорогой багетной раме, висел постер с автографом его любимого современного художника-абстракциониста — единственное, что он выбрал для этой комнаты сам, вопреки воле отца, предпочитавшего классические полотна. Шелест простыней нарушил тишину комнаты, где единственным постоянным звуком было мягкое гудение мощного игрового компьютера в углу, на полированном столе из массива дуба.Рядом с кроватью, на прикроватной тумбе из темного дерева, стояла чашка с остывшим чаем там же лежал раскрытый блокнот, куда он записывал идеи перед сном. Резкая, навязчивая мелодия рингтона врезалась в утреннюю тишину, как нож в масло. Чонгук вздрогнул, не открывая глаз, нашарил рукой на прикроватной тумбе из черного стекла холодный прямоугольник телефона. Экран резанул по глазам. — Алле, Хосок сейчас только восемь утра — прохрипел Чонгук в трубку, голос сел после беспокойной ночи. — Только восемь? Драгоценное время! Восход — это лучшее время для начала дел! Вставай, чисть зубы, надевай что-нибудь приличное. Я заеду через полчаса — протараторил Хосок и, не дожидаясь ответа, отключился. Чонгук сел на кровати, запуская пятерню в спутанные черные волосы. Свет от телефона выхватил из темноты часть его лица — еще сонного, с припухшими губами и недовольным изгибом бровей.

***

Ровно через сорок минут, даже на минуту раньше, Чонгук уже стоял у массивных дубовых дверей особняка. Огромный дом клана Чон, выдержанный в стиле неоклассицизма, напоминал скорее музей, чем жилье. Фасад из песчаника, колонны, ухоженная лужайка, по которой безупречно ровными строчками маршировали кусты самшита. Сам омега был одет в простые черные джинсы, свободный свитер оверсайз песочного цвета и белые кеды, которые уже слегка потеряли форму — он принципиально не носил новую обувь, пока не разносит ее «до состояния тапочек». Через плечо висел объемный холщовый рюкзак, расписанный нашивками с символикой разных художественных выставок и примитивными граффити, сделанными им самим. На фоне вылизанного до стерильности особняка он смотрелся чужеродным элементом, ярким пятном в мире бежевого камня и зеленых газонов. Визг тормозов разрезал утреннюю тишину. К воротам, где стоял Чонгук, подлетел темно-синий купе-кроссовер BMW E60. Тонированные стекла опустились, и из салона, где басами долбил трек DPR IAN, на него взглянул улыбающийся Чон Хосок. Старший брат, в отличие от Чонгука, был олицетворением собранности. Белоснежная рубашка, идеально выглаженная, темно-серые брюки со стрелками, безупречная укладка и легкая, чуть покровительственная улыбка. — Садись, соня, — Хосок кивнул на пассажирское сиденье. Салон машины пах кожей, кофе и дорогим парфюмом. Чонгук плюхнулся на сиденье, закинул рюкзак в ноги. — Опять всю ночь в своих программах рисовал? — Хосок покосился на брата, трогаясь с места. — Не всю, — буркнул Чонгук, глядя в окно, за которым проплывал чугунный забор их владений. — До двух. — Извинишься сегодня перед Кимом не забвай ты обещял отцу — Хосок подбадривающе шлёпнул брата по плечу, но в его глазах мелькнула тень беспокойства. Чонгук ничего не ответил, уставившись в окно на мелькающие высотки делового района. Мир за стеклом жил своей жизнью — спешили люди, гудели машины, неоновые вывески магазинов сменяли одна другую. *** Колледж, а точнее — экономический факультет одного из самых престижных университетов города, встретил их привычной суетой. Здание, построенное еще в начале двадцатого века для купеческой биржи, поражало монументальностью. Высокие арочные окна, гранитные колонны у входа, широкая лестница, по которой сновали студенты. Внутреннее убранство было не менее роскошным: мраморные полы, лепные потолки, массивные дубовые двери аудиторий. Хосок припарковал BMW на специальной, огороженной цепями стоянке для преподавателей и особо важных студентов. Едва они вышли из машины, как к ним тут же подлетели двое. — Хосок! Гук! — заорал Чимин, бросаясь к ним с распростертыми объятиями. Он был одет в короткое пальто с бархатными лацканами, узкие брюки и ботинки на массивной подошве. Его улыбка была такой же лучистой, как и его крашенные в платиновый блонд волосы. — Чонгук, братан как дела! -Радостно пропищял омега. Рядом с ним, чуть поодаль, стоял Чонсок приветливо улыбаясь. Альфа был одет в светло-серую водолазку, темно-синие джинсы и удобные замшевые ботинки. В его руках дымились два стаканчика с кофе. — Держи, боец, — Ли протянул Чонгуку кофе. — Для храбрости. Слышал, ты сегодня на поклон к Кимовскому принцу идешь. — Всем привет, — буркнул Чонгук, принимая кофе. Тепло обжигало ладони через картонный стаканчик. — Спасибо. — Идите уже, а то опоздаете на макроэкономику к этому старперу, — поторопил всех старший Хосок, кивая на массивные двери университета. — Чимин, убери телефон. — Да я Инстаграм листаю! — возмутился Чимин, но послушно убрал айфон в карман пальто. Они вошли в вестибюль. Высокий, сводчатый потолок создавал акустику, при которой каждый шаг и шепот разносились эхом. По мраморному полу, сияющему чистотой, сновали студенты. Пахло кофе, духами и старой бумагой из библиотечных дверей, выходящих в холл. Три пары пролетели как один миг. Чонгук сидел за партой у окна и, вместо того чтобы слушать лектора, рисовал на полях тетради. Он выводил тонкие, изящные линии, превращая скучные графики спроса и предложения в замысловатый орнамент, напоминающий переплетение змей и колосьев барбариса. Символы их кланов. Он даже не заметил, как это вышло. Чимин толкнул его в бок локтем. — Эй, художник. Перемена. Ты идешь? — Чимин кивнул в сторону двери. — Тэхен вон там, у окна в коридоре стоит. Иди, пока он не ушел. Сердце Чонгука дало сбой. Он поднял глаза. В стеклянной галерее, соединяющей два крыла здания, у высокого арочного окна, выходящего во внутренний двор, действительно стоял Ким Тэхен. Он был один. Свет, льющийся из окна, создавал вокруг него сияющий ореол, делая и без того совершенные черты лица еще более неземными. Дорогое черное пальто, светлый шарф, небрежно намотанный вокруг шеи, гордая осанка. Он смотрел в телефон, и его красивое, но холодное лицо не выражало никаких эмоций. — Иди, Гук, — подбодрил его Чонсок, хлопнув по плечу. — Сделай это быстро, как пластырь содрать. Чонгук глубоко вздохнул, встал и, чувствуя себя приговоренным, идущим на эшафот, направился к Тэхену. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый шаг по мраморному полу галереи отдавался гулким эхом. — Тэхен, — голос Чонгука прозвучал тише, чем ему хотелось. Тэхен медленно поднял глаза от телефона. В них было легкое удивления. — Чон Чонгук, — произнес он, растягивая гласные. — Какая встреча. Не ожидал. Думал, ты будешь прятаться до конца семестра. — Я не прячусь, — Чонгук сглотнул ком в горле. Он ненавидел чувствовать себя неуверенно, особенно перед этим человеком. — Я… насчет вчерашнего. Это вышло случайно. Я хотел извиниться. Он протянул руку. Простой, человеческий жест. Но Тэхен даже не взглянул на неё. Его губы скривились в усмешке. — «Случайно»? Ты опрокинул мне на голову поднос с обедом. Это было похоже на тщательно спланированную акцию. —Ты от части сам виноват не чего лезть в перед очериди — нахмурился Чонгук, убирая руку. Чувство вины начало сменяться раздражением. — я тут вообще извиняюсь перед тобой хотя мы с тобой даже не близки. — Вот именно, так что последнее слово за мной — холодно отрезал Тэхен. Тэхен прищурился, его глаза потемнели — Мне нужно, чтобы ты держался от меня подальше, куколка. Он резко развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь по галерее. Полы его черного пальто взметнулись, оставляя за ним шлейф дорогого парфюма и презрения. Чонгук стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как горит лицо. Кровь стучала в висках. Вместо извинений он получил лишь новую порцию ненависти. — Ну как? — тут же подскочил Чимин, когда Чонгук вернулся к друзьям. — Отлично, — зло бросил Чонгук. — Просто заебись. Чонсок сочувствующе покачал головой. Хосок, который все это время стоял в стороне, разговаривая с кем-то по телефону, закончил разговор и подошел к ним. В этот момент в холле появился ещё один знакомый. Высокий, статный, с широкими плечами и благородной внешностью, одетый в идеально сидящий костюм, он нёс в руках несколько папок с документами. Это был Ким Сокджин, одногруппник Хосока. — О, какие люди! — приветственно воскликнул Сокджин, подходя к ним. Его лицо озарила тёплая, искренняя улыбка, которая мгновенно смягчала его солидный образ. — Чонгук, Чимин. Как жизнь молодая? — Сокджин-хён! — Чимин тут же соскочил с подоконника и обнял его. — Ты чего тут делаешь? Забыл что-то? — Да, документы нужно было сдать в деканат, — он помахал папками. — А вы чего такие кислые? — Вижу, переговоры провалились, ну не че не велика потеря— констатировал он, взглянув на мрачное лицо брата. — о Сокджин, тебя там деканат искал просил позвать, ладно а нам с мелким пора идти, пошли. — Куда? — удивился Чонгук. — У нас же еще пара? — Мы сбегаем, — просто ответил Хосок, беря брата за локоть. Его хватка была мягкой, но настойчивой. —Ты забыл, что вчера отец говорил, мы еще должны выглядеть соответственно, а не как студенты после лекций.

***

Они быстро попрощались с друзьями, пообещав держать в курсе, и вышли из университета. Уже через полчаса BMW Хосока затормозил у ворот их особняка. — У нас час, — бросил Хосок на ходу. — Идем. Комната Чонгука, которую он покинул утром, теперь показалась ему убежищем. Но Хосок провел его дальше, в свою гардеробную. Это было отдельное помещение, размером с хорошую квартиру. Ряды одежды на вешалках, полки с обувью, стойки с аксессуарами, все освещено мягким, теплым светом. Здесь пахло кожей, деревом и тем самым парфюмом, который Чонгук чувствовал в машине брата. — Садись, — Хосок указал на мягкий пуф посередине комнаты. — Сейчас стилист подойдет. Отец прислал. Через пять минут появился молодой человек с идеальной укладкой и чемоданчиком косметики. Чонгук мысленно взвыл. Он ненавидел все эти сборы, примерки, когда его рассматривали как куклу. — Сегодня важный ужин, Чонгук-сси, — мягко, но профессионально произнес стилист, начиная колдовать над его волосами. — Нужно выглядеть безупречно. Пока стилист укладывал его волосы, придавая им небрежный, но продуманный вид, Хосок выбирал одежду. Через полчаса Чонгук стоял перед огромным, в пол, зеркалом и не узнавал себя. На нем был идеально сидящий темно-синий костюм-тройка из тонкой шерсти. Жилет подчеркивал узкую талию, пиджак сидел как влитой, брюки идеальной длины касались верха начищенных до блеска оксфордов. Белоснежная рубашка и темно-серебристый галстук завершали образ. Он выглядел как наследник клана, молодой принц преступного мира. В зеркале отражался чужой человек, и Чонгуку это не нравилось. Он чувствовал себя ряженым. Хосок, одетый в угольно-черный костюм, более строгий и деловой, удовлетворенно кивнул. — Вот теперь похож на настоящего человека. Поехали.

***

Ресторан, выбранный для встречи, назывался «La Rose» и располагался на последнем этаже самого высокого бизнес-центра в городе. Личный, закрытый от посторонних глаз лифт с зеркальными стенами и мягким ковровым покрытием бесшумно вознес их на 45-й этаж. Когда двери открылись, Чонгук попал в другое измерение. Помещение ресторана было выдержано в стиле ар-деко. Геометрические узоры на паркете из ценных пород дерева, латунные вставки в мебели, мягкий, приглушенный свет от бра в виде матовых шаров. Панорамные окна от пола до потолка открывали захватывающий вид на вечерний город, который уже начинал зажигать свои огни. Тишину нарушала лишь едва слышная живая фортепианная музыка, льющаяся откуда-то сверху. Их провели к главному столу, расположенному в центре зала, но при этом создавалось ощущение, что он находится в отдельной зоне, защищенной от посторонних глаз. За столом уже сидел их отец, Чон Хёсон. Глава клана Чонов выглядел внушительно: седина на висках, тяжелый взгляд, дорогой костюм, идеально выбритое лицо. Рядом с ним сидел его помощник, пожилой мужчина с незапоминающейся внешностью, который всегда был где-то на заднем плане, но знал всё и обо всех. — Сын, — коротко кивнул Хёсон Хосоку и перевел взгляд на Чонгука. В его глазах мелькнуло одобрение, когда он оценил его костюм. — Гук. Присаживайтесь. Скоро будут. Чонгук сел, чувствуя себя неуютно в этом костюме под пристальным взглядом отца. Хосок, напротив, был спокоен и собран. Они заказали воду и стали ждать. Ровно в назначенное время двери лифта снова открылись. Из него вышли трое. Впереди, с властным, слегка надменным выражением лица, шел Ким Джисон, глава клана Кимов. Он был чуть старше Хёсона, с копной абсолютно седых, зачесанных назад волос, и цепкими глазами. За ним, чуть поодаль, с каменным, непроницаемым лицом, следовал его помощник Мин Юнги. Молодой человек с усталыми глазами и невероятно плавными, экономичными движениями. И последним шел Ким Тэхен. Чонгук внутренне напрягся. Тэхен тоже был переодет — в идеальный костюм цвета слоновой кости, который делал его похожим на античную статую. Он был прекрасен и недосягаем. Их взгляды встретились на долю секунды, и Чонгук прочел в глазах Тэхена то же ледяное презрение, что и пару часов назад в университете. Только сейчас к нему примешивалась какая-то удивленность и сметение. Им обоим было тошно здесь находиться. — Хёсон, — сухо поприветствовал Джисон, садясь за стол. Он даже не взглянул на сыновей Чона. — Джисон, — так же сухо ответил Чон Хёсон. — Рад, что вы смогли приехать. — Давайте без лишних церемоний, — резко бросил Ким. — У меня мало времени. Перейдем к делу. Официанты в белых перчатках бесшумно подали меню, наполнили бокалы. Но никто не притронулся к еде. Воздух между двумя главами кланов буквально искрил от напряжения. — Северный порт, — начал Чон Хёсон, откидываясь на спинку стула. — Ты хочешь забрать его целиком, Джисон. Это нечестно. — Вы приехали недавно, а ты хочешь все и сразу, — усмехнулся Ким. — Вы же не справляетесь с логистикой. Мы предложили лучшие условия перевозчикам они и согласились. — Ты просто подкупил их, — спокойно, но с металлом в голосе произнес Хёсон. — Это бизнес, — парировал Ким. — Либо ты предлагаешь лучшие условия, либо уходишь с дороги. Ваш род всегда был слишком медлительным. Вы умеете только жалить исподтишка, а не работать. Чонгук сидел как на иголках. Он видел, как побелели костяшки пальцев отца, сжимающих подлокотник кресла. Хосок сохранял каменное выражение лица. Тэхен смотрел в свою тарелку, словно пытаясь прожечь в ней дыру. — Мы не уйдем с дороги, — твердо сказал Чон Хёсон. — Порт остается общим. Или мы находим компромисс, или… — Или что? — перебил его Ким Джисон, подаваясь вперед. — Ты объявишь мне войну? Тогда твой клан распадется ты сгниешь на помойке, а твои дети вылетят с колледжа и пойдут вслед за тобой. Чонгук вспыхнул. Кровь прилила к лицу. Он хотел вскочить, но тяжелая рука Хосока легла ему на колено под столом, удерживая на месте. — Не смей трогать моих детей, — голос Чон Хёсона стал тихим и оттого еще более страшным. — Ты переходишь черту, Джисон мы не отдадим порт ищи другие пути, Ким. Или готовься к последствиям. — Ты угрожаешь мне? — Ким Джисон рассмеялся, но смех был злым. — В моем же ресторане? Ты либо глуп, либо самоубийца, Чон. — Я на своей территории, где бы я ни находился, если речь идет о чести моей семьи, — отрезал Хёсон. Мин Юнги, помощник Кимов, за все это время не проронивший ни слова, лишь слегка повернул голову, и его взгляд на мгновение остановился на Чонгуке. В этом взгляде не было угрозы, была лишь спокойная, холодная оценка. Как у снайпера, выбирающего цель. Чонгуку стало не по себе. — Хватит, — раздался спокойный, но твердый голос. Все обернулись. Это был Хосок, старший брат. — Господин Ким, отец. Может, продолжим этот разговор в более подходящей обстановке? Мы только портим друг другу аппетит и нервы. Ким Джисон посмотрел на Хосока с легким удивлением, смешанным с уважением. В отличие от «рисовальщика» Чонгука, этот молодой человек держался с достоинством. — Твой сын прав, Хёсон, — нехотя произнес Ким, снова садясь. — Давайте поужинаем. Но разговор не закрыт. Порт будет моим. Я даю вам неделю, чтобы пересмотреть свои позиции если вам неподходит условия то придется покинуть город. Ужин прошел в гробовом молчании, прерываемом лишь редкими ничего не значащими фразами и звоном приборов. Чонгук ковырял вилкой идеально прожаренный стейк, но кусок в горло не лез. Тэхен так и не поднял глаз от тарелки. Мин Юнги ел медленно, аккуратно, словно выполнял рутинную, но необходимую работу.

***

Когда официальная часть закончилась, Чонгук почувствовал острую необходимость вырваться из этой душной атмосферы, наполненной ненавистью и фальшью. Под предлогом посетить уборную, он встал из-за стола и направился вглубь ресторана, подальше от главного зала. Уборные здесь были отделаны с не меньшей роскошью: черный мрамор, золотые смесители, огромные зеркала, мягкие полотенца. Чонгук умыл лицо холодной водой, посмотрел на свое отражение. Из зеркала на него смотрел уставший, злой молодой человек в чужом дорогом костюме. «Кто я?» — пронеслось в голове. — «Наследник клана? Художник? Или же обычная пешка в этом мире?» Он вышел из уборной и направился обратно к лестнице, ведущей в основной зал. Лестница была широкая, мраморная, с коваными перилами, увитыми искусственным плющом. Он уже начал подниматься по ступенькам, как вдруг услышал шаги сверху. Он поднял голову и увидел Тэхена. Тот спускался вниз, держа в руке пачку сигарет, явно направляясь на улицу, в зону для курения. Увидев Чонгука, он замер на мгновение, и его лицо исказилось гримасой раздражения. — Опять ты, — процедил Тэхен сквозь зубы. — Преследуешь меня? — Мечтай зазнайка, — огрызнулся Чонгук, продолжая подниматься. — Дорога общая. Они встретились на середине лестницы. Расстояние между ними было меньше метра. Снова эта аура напряжения, как в университете. Тэхен остановился и медленно повернулся к нему. Его глаза горели холодным огнем — Что ты сказал? — зло процедил он. — То, что слышал, — Чонгук тоже остановился, разворачиваясь к нему лицом. Они стояли на лестнице, словно два бойца перед схваткой. — Ты такой же, как и твой отец.Думаешь, что вы выше всех. Кичишься своей фамилией. А на деле — просто трусливый барсук, который боится испачкать свои белые перчатки. — Заткнись, куколка пока не поздо, — голос Тэхена упал до опасного шепота. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Я знаю достаточно, — Чонгук сделал шаг вверх, оказываясь на одной ступеньке с Тэхеном. Теперь они стояли почти вплотную. — Ты такой же заложник своей фамилии, как и я. Только в отличие от меня, ты даже не пытаешься быть собой. Ты просто красивая пешка в руках отца. Это было жестоко. Чонгук сам не ожидал, что скажет это. Но злость, накопленная за день, требовала выхода. В глазах Тэхена мелькнуло что-то, похожее на боль, но оно тут же исчезло, сменившись ледяной яростью. — А ты, значит, бунтарь? — прошипел Тэхен, сжимая кулаки. — Хамишь всем на право и на лево, носишь обноски, прикидываешься паинькой перед отцом и думаешь, что ты особенный? Ты такой же, как и все. Змея, которая кусает руку, дающую ей тепло. Твоего отца скоро раздавят, и тебя вместе с ним. И я буду стоять и смотреть, как вы корчитесь. Чонгук не выдержал. Внутри что-то щелкнуло. Он схватил Тэхена за отворот его белоснежного пиджака и притянул к себе. — Попробуй, — процедил он ему в лицо. — Попробуй раздавить. Тэхен не ожидал такой физической атаки от омеги. На секунду в его глазах мелькнуло удивление, но он быстро овладел собой и тоже вцепился в рукав пиджака Чонгука. Они стояли, сжимая друг друга, тяжело дыша, готовые в любой момент сцепиться в драке. Белоснежный костюм и темно-синий, два врага, замерших в безвременье на мраморной лестнице шикарного ресторана. — Гук! — резкий окрик Хосока, раздавшийся сверху, разрушил мгновение. — Тэхен! Немедленно отпустите друг друга! Наверху стоял не только Хосок, но и Юнги. Помощник Тэхена смотрел на них с тем же каменным, ничего не выражающим лицом, но в его позе чувствовалась готовность вмешаться в любой момент. Чонгук и Тэхен медленно разжали пальцы. Тэхен отступил на шаг, одергивая помятый пиджак, и бросил на Чонгука взгляд, полный такой ненависти, что тому стало не по себе. Затем он резко развернулся и, даже не взглянув на Юнги, быстро спустился по лестнице и вышел на улицу, в прохладу вечера. Хосок подошел к брату, положил руку ему на плечо. Он ничего не сказал, но в его глазах читалась усталая обреченность. Мин Юнги, постояв еще секунду, бесшумно исчез в тени, словно его и не было. — Поехали домой, — тихо сказал Хосок.

***

Обратная дорога прошла в молчании. Чонгук смотрел в окно на ночной город, на миллионы огней, которые горели для кого-то, но не для него. Он чувствовал себя опустошенным. Злость ушла, оставив после себя липкое чувство стыда и неправильности всего происходящего. Он ненавидел Тэхена, ненавидел его отца, ненавидел этот ужин, ненавидел свой костюм. Но больше всего он ненавидел себя за то, что не смог сдержаться, за то, что поддался на провокацию. Дома, в своей комнате, он первым делом скинул ненавистный пиджак, галстук и рубашку, оставшись в майке и домашних штанах. Костюм бесформенной кучей валялся на полу. Чонгук прошел в свой личный кабинет, смежную с спальней комнату, которую он оборудовал под мастерскую. Здесь царил творческий хаос, так контрастирующий со стерильной чистотой особняка. На мольбертах стояли начатые холсты, на огромном столе лежали тюбики с краской, кисти, банки с растворителем, графические планшеты. На стенах висели его работы — абстракции, портреты в странной, немного мрачной манере, городские пейзажи, искаженные до неузнаваемости. Здесь пахло маслом, скипидаром и свободой. Он сел за свой рабочий стол, включил большуя настольную лампу взял в руки холст и карандаши. Чонгук глубоко вздохнул, пытаясь выкинуть из головы весь спектор эмоций которые требовали выхода. Он начал рисовать. Дом появлялся на листе штрих за штрихом. Старый особняк, в котором они жили до того момента пока отец не сказал ему с братом что они переезжают в новый город для новых возможностей. Их старый дом был двухэтажный, с колоннами у входа, с широкой лестницей, ведущей на второй этаж, где была её комната. Мамина комната. Чонгук помнил запах её духов — жасмин и ваниль, нежный, ненавязчивый, оседающий на коже после объятий. Помнил, как она смеялась, запрокидывая голову, и в её зелёных глазах загорались искорки. Помнил родинку под нижней губой — маленькую, тёмную точечку, которую он любил трогать пальчиком, когда она читала ему сказки на ночь. На бумаге проступал её силуэт. Чонгук рисовал её лежащей на кровати в той самой комнате, в том самом платье — светло-голубом, с кружевным воротником, которое она надевала по особым случаям. Её тёмно-русые волосы разметались по подушке, лицо было спокойным, умиротворённым. Зелёные глаза смотрели куда-то в сторону, на дверь, за которой уже бушевало пламя. Она не кричала. Она просто лежала и ждала. Почему она не убегала? Этого Чонгук не знал до сих пор. Отец никогда не рассказывал подробностей того пожара. Говорил только, что это был несчастный случай, что мама не успела. Но Чонгук помнил её лицо. Она не выглядела испуганной. Она выглядела… спокойной. Словно знала, что происходит, и приняла это. Пламя на рисунке разрасталось. Чонгук рисовал огонь с ожесточением, вдавливая уголь в бумагу так сильно, что грифель крошился, оставляя чёрные прожилки. Языки пламени тянулись к маме, облизывали край кровати, подбирались к её руке, безвольно лежащей на одеяле. И в этот момент в рисунке появлялся ОН. Чонгук никогда не видел его лица. Только силуэт — высокий, широкоплечий, в тёмном капюшоне, скрывающем черты. Парень врывался в комнату сквозь стену огня, не боясь жара, не щадя себя. Он подбегал к кровати, наклонялся над мамой, но она… она не двигалась. А потом парень оборачивался. И в его руках оказывался маленький Чонгук. Тот самый, омега которому двенадцать лет, с большими от ужаса глазами и лицом, перепачканным сажей. Как он там оказался? Этого Чонгук тоже не помнил. Но во сне он всегда был там, в той комнате, рядом с мамой, и этот парень в капюшоне выносил его на руках сквозь огонь. Последним штрихом на рисунке появлялся медведь. Плюшевый, коричневый, с чёрными пуговицами вместо глаз и красным бантом на шее. Тот самый, который до сих пор жил где-то в коробках на антресолях — единственная игрушка, уцелевшая из детства. Во сне парень в капюшоне протягивал ему этого медведя в качестве подарка за храбрость, и маленький Чонгук прижимал игрушку к груди, чувствуя, как сквозь пелену страха пробивается тепло. Он работал, не замечая времени. Город за окном затих, часы пробили полночь, а Чонгук все водил стилусом по планшету, перенося на экран всю боль, и непонимание этого бесконечного дня. Вместо того чтобы забыть воспоминания о прошлом, он рисовал фрагменты того самого дня. Снова и снова. В каждой линии, в каждом штрихе нового проекта проступало боль и с каждым разом её все больше и больше. Чонгук провёл пальцем по контуру фигуры в капюшоне. Кто ты? Почему я не помню твоего лица? Почему я помню только обрывки? Он перевёл взгляд на маму. Её лицо на рисунке получилось почти фотографически точным. Зелёные глаза, родинка под нижней губой, тёмно-русые волосы. Она была красивой. Она была доброй. Она любила его — Чонгук знал это не умом, а кожей, той частью сознания, которая хранит воспоминания младенчества. Запах жасмина и ванили. Мягкие руки, гладящие по голове перед сном. Голос, напевающий колыбельную. — Мама, — прошептал он одними губами, и горло сжал спазм. Слёзы навернулись неожиданно — резко, горячо, обжигающе. Чонгук не плакал о ней много лет. Слишком маленьким он был, когда она ушла, чтобы помнить горе. Слишком быстро жизнь закрутила, учёба, друзья, рисунки, чтобы оставаться в трауре. Но сейчас, глядя на её лицо, воссозданное его собственной рукой, он вдруг почувствовал всю глубину потери. Она не увидела, как он вырос. Не увидела его первые рисунки, первые успехи, первые победы. Не узнает, что он когда нибудь встретит своего истинного. Не сможет обнять и сказать, что всё будет хорошо. Чонгук уронил голову на сложенные руки и дал волю слезам. Плечи вздрагивали от беззвучных рыданий, слёзы капали на бумагу, размывая уголь, создавая причудливые разводы на том месте, где пламя встречалось с маминым платьем. Сколько он так просидел, Чонгук не знал. Может, минуту. Может, час. Время потеряло значение. Была только боль — острая, свежая, словно мама умерла только вчера. Постепенно слёзы иссякли. Чонгук поднял голову, вытер лицо тыльной стороной ладони и посмотрел на испорченный рисунок. Слёзы размыли часть изображения, но это делало его только более живым, более настоящим. Будто сам огонь плакал вместе с ним. Война кланов только начиналась, и сегодняшний день был лишь первым выстрелом. Но Чонгук уже чувствовал, что эта война коснется не только бизнеса и территорий. Она вторглась в его личное пространство, в его семью. И главным полем битвы, похоже, станет не северный порт, а нечто гораздо более хрупкое и важное. Их с Тэхеном души, запертые в клетках фамильных обязательств. Он встал, чувствуя невероятную усталость во всём теле. Каждый мускул ныл, веки налились свинцом, голова кружилась. Даже дышать было тяжело, словно в лёгких всё ещё остался тот самый дым из детского кошмара. Чонгук не стал убирать рисунок. Не стал закрывать альбомы и мыть кисти. Он просто побрёл к кровати и рухнул на неё, даже не раздеваясь, не снимая обуви. Свет в комнате остался гореть — жёлтое пятно настольной лампы, рисунок на мольберте, тени, пляшущие по стенам. Мысли путались. Мама, пламя, медведь, парень в капюшоне, Тэхен с его светящимися глазами в тёмной кладовке, Мин Юнги с банкой тунца, Чимин, укрывающий пледом. Всё смешалось в один большой клубок, который невозможно было распутать. Засыпая, Чонгук чувствовал странное беспокойство. Оно гнездилось где-то в солнечном сплетении, холодным комком, предчувствием чего-то плохого. Сон приближался не как избавление, а как новая битва, в которой он снова увидит огонь, и маму, и этого парня, лица которого не может вспомнить. Последней мыслью перед тем, как провалиться в темноту, было: «Как бы сложилась наша жизнь если бы мама была жива?» Ответа не было. Только тишина, только свет лампы, только рисунок, на котором мама лежала в огне и улыбалась.

***

Ему снился тот же сон. Чонгук стоял посреди горящей комнаты, и жар обжигал кожу даже сквозь странную пелену, отделяющую его от происходящего. Он знал, что это сон, но это не делало его менее реальным. Запах гари заполнял лёгкие, дым ел глаза, треск пламени звучал оглушающе громко. Мама лежала на кровати будто парализованная.Всё та же голубая комната, всё то же кружевное платье. Но сейчас Чонгук видел то, чего не замечал раньше — её рука была прижата к груди, и в ней что-то блестело. Фотография? Медальон? — Мама! — закричал он, но голос не слушался, прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Она не оборачивалась. Не смотрела на него. Её зелёные глаза были устремлены на дверь, за которой бушевало пламя. Она ждала. Чего? Кого? — Мама, уходи! — снова крикнул Чонгук, пытаясь шагнуть к ней, но ноги приросли к полу. — Пожалуйста! И тогда вошёл он тот из-за кого его жизнь перевернется с ног до головы. Парень в капюшоне возник из огня, как рождённый пламенем. Чёрный силуэт на оранжевом фоне, высокий, широкоплечий, с лицом, скрытым тенью. Он подошёл к омеге даже не взглянув на женщину в огне — или не заметил? Сонхи повернула голову и посмотрела на него. И в её глазах Чонгук увидел то, что заставило его сердце остановиться — принятие своей смерти. Парень наклонился, к омеге прошептав ему что бы он держался крепче он взял его на руки и понес прочь из горящего дома, на последок взглянув на маму он увидел как она ему улыбнулась той самой улыбкой, которую Чонгук помнил сквозь годы. — Спасибо, — прошептал он одними губами. А потом парень обернулся.Протянул ему плюшевого медведя из своего рюкзака. Перед уходом сказал что бы в дом не ходил и ждал помощи взрослых. И исчез Когда приехали пожарные они сказали что внутрине было не какой женщины. — Нет! — закричал Чонгук, рванувшись вперёд. — Я не верю! — Гуки, сынок успокойся — прижимая к себе сына сказал Хёсон, который приехал как можно быстрее узнав о пожаре в доме. Но огонь вдруг взметнулся вверх, отделяя его от кровати, от мамы, от самого себя. Стена пламени выросла между ними, непроходимая, жаркая, смертельная. — Мама! — закричал он в последний раз, и проснулся.

***

Чонгук сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине от пота. Комната была залита всё тем же жёлтым светом настольной лампы — прошло всего несколько минут? Часов? Он не знал. Рисунок стоял на мольберте, глядя на него чёрными провалами теней. Мама смотрела с него зелёными глазами. Парень в капюшоне застыл в движении, вынося ребёнка из огня. Медведь с красным бантом лежал в детских руках. Чонгук спустил ноги с кровати и подошёл к рисунку. Провёл пальцем по фигуре в капюшоне, по тому месту, где должно было быть лицо, но было только чёрное пятно. — Кто ты? — прошептал он. — Почему ты снишься мне? Почему сейчас? Ответа не было. Тишина висела в комнате, густая, как вата. Чонгук посмотрел на свои руки — они дрожали. Мелкая, противная дрожь, которую невозможно было контролировать. Он вернулся к кровати, сел, обхватив себя руками. Беспокойство, проснувшееся вместе с ним, не уходило. Наоборот — усиливалось, превращаясь в холодный ком страха где-то в животе. Что-то должно было случиться. Он чувствовал это каждой клеткой. Сон не просто так вернулся. Мама не просто так смотрела на него с рисунка. Парень в капюшоне, оказавшийся им самим… что это значило? Чонгук взял телефон. Было три часа ночи. Чимин наверняка спит, но ему нужно было услышать чей-то голос, разорвать эту давящую тишину. — Алло? — сонный голос друга раздался после пятого гудка. — Гук? Ты чего? — Чимин, — голос Чонгука дрогнул. — Мне страшно. — Что случилось? — Чимин мгновенно проснулся, в его голосе зазвенела тревога. — Ты дома? Ты один? Кто-то пришёл? — Нет, нет, не чего такого не случилось— поспешил успокоить его Чонгук. — Отец на работе, Хосок спит. А мне приснился просто… сон. Страшный. Про маму в тот самый день. — Ох, Гук, — выдохнул Чимин, и в его голосе появились мягкие, успокаивающие нотки. — Хочешь, я приеду? — Не надо, поздно. Просто… побудь со мной на телефоне. Поговори со мной о чём-нибудь. — Договорились, — Чимин зевнул, но Чонгук слышал, как зашуршало одеяло — друг усаживался поудобнее, готовясь к долгому разговору. — О чём поговорим? О том как Чонсок смотрит на тебя влюблёнными глазами? — Что? — Чонгук даже отвлёкся от своих страхов. — Он же просто друг детства такое не может быть? — Ага, конечно — в голосе Чимина послышалась мечтательная улыбка. — я постоянно вижу ваши гляделки, и решил спросить у него на прямую, но он как баран упёрся и говорит что вы просто друзья. — Ты у него спросил, Чим зачем? — удивлённо произнес Гук. — Ну… да, — Чимин удовлетворённо хмыкнул. — Спросил, нравится ли ему наш боевой омежка Чон. А он посмотрел на меня и сказал: «Ну он симпотичный, но тем немение он мой бро, друг товарищ и не более» Гук, он так это по философски рассуждал. — О боже, как ему потом в глаза смотреть после твоего спектакля — тяжело вздохнул, проговорил Чон.

***

Они проговорили ещё час. Чимин рассказывал о своих планах на неделю, о том, как хочет попробовать себя в танцевальном коллективе, о новой дораме, которую начал смотреть. Чонгук слушал, вставлял замечания, смеялся, и постепенно дрожь в руках утихла, дыхание выровнялось, а ком страха в животе рассосался. — Спасибо, Чимин, — сказал он, когда за окном начало светать. — Ты меня спас. — Всегда пожалуйста, Гук. Ты только не молчи, если что. Звони в любое время, понял? — Понял — с улыбкой на лице сказал омега. — И постарайся ещё поспать. Утром на пары, между прочим — с умным видом сказал друг даже палец вверх поднял, но оппонент по ту сторону провода этого не видел. — Посплю, — пообещал Чонгук, хотя не был уверен, что сможет. Они попрощались, и Чонгук отложил телефон. Посмотрел на рисунок, всё ещё стоящий на мольберте. Подошёл, снял его и аккуратно поставил лицом к стене, чтобы не видеть. Потом лёг обратно в кровать, накрылся одеялом с головой и закрыл глаза. Сон не шёл. Мысли кружились, как осенние листья: мама, парень в капюшоне, Тэхен, Чимин. Все они смешались в один большой клубок, который нужно было распутать, но сил не было. Под утро, когда за окном уже совсем рассвело и первые лучи солнца пробились сквозь шторы, Чонгук наконец провалился в беспокойную дрёму. Без снов, без видений, просто в чёрную пустоту, где не было ничего — ни страха, ни боли, ни памяти. Чонгук спал, и во сне его лицо было напряжённым, словно даже в забытьи он продолжал бороться с тем, что нельзя победить. С прошлым. С памятью. С болью, которая никогда не уходит до конца.